Толстой Л.Н.-II

[фок Гюнце]

От Вас потребовали: раз уж Вы обвиняете других, приведите такие же конкретные примеры и доказательства. Вы на это неспособны - и вновь пытаетесь отделаться абстрактными и ничего не значащими словами.
А что, Монсоро уже превратился в старого и подлого негодяя? А Бюсси стал благородным кавалером? Гугл и википедия вам в помощь, как говорится. Надеюсь, после ознакомления с материалом вы восстановите справедливость в отношении "подло оклеветанного" де Монсоро.

 Я смотрю, Вы продолжаете играть в наивность и непонимание того, что Вам говорят.
Вам привели конкретные примеры того, что Толстой брал исторические источники, вставлял их в свой текст и при этом их фальсифицировал.
Вы голословно объявили, что и другие так делали.
У Вас потребовали предъявить доказательства того, что другие тоже фальсифицировали исторические материалы и вставляли их в свой текст в перевранном виде. Тут Вы внезапно перестали понимать о чем идет речь и начинаете задавать наивные вопросы и посылать собеседника в гугл и Википедию.
Я не пойду в гугл искать аргументы за Вас. Или предъявите доказательства Ваших обвинений в адрес Дюма и Сенкевича в том, что они, как Толстой, тоже умышленно вставляли чужие мемуары в свой текст, при этом их фальсифицируя - или возьмите обратно свою клевету и не учитесь у своего "гениального" подзащитного таким приемам. 

А ведь это - показательно. Толстой оклеветал исторических лиц, использовав фальсифицированные им самим "доказательства".
А Вам для его защиты приходится клеветать на других, только даже таких "доказательств", которые регулярно мастерил Толстой, Вы привести не в состоянии.
Если не считать того, что это не клевета, а нормальная литературная практика, которой пользуется и Толстой, и Дюма с Сенкевичем...

Опять же, обращаю Ваше внимание на то, что подобная практика Толстого доказана выше, а то, что такими приемами пользовались Сенкевич и Дюма, Вы доказать и не пытались. Причем понятно почему - это просто не соответствует действительности. Ни Дюма, ни Сенкевич не воровали чужих текстов, подделывая их при этом. Это - удел "гения" Толстого, охотно болтавшего о том, что нет величия там, где нет правды. То есть, Ваше утверждение - простите, ложь.
Так что повторю - показательно то, что защищать "гения" у Вас получается только такими некрасивыми приемами.

[Нинель]

Не вопрос. Если вас забанили в гугле, прошу:
http://samlib.ru/d/dor_a_l/bussydoc.shtml  история Бюсси. Надеюсь, Дюма вы читали и отличия найдете без моей помощи.

Это история Монсоро http://ru.wikipedia.org/wiki/Шарль_де_Монсоро
Обратите кстати внимание, как "клеветник" Дюма состарил своего героя! Наверно, взял пример с Толстого. Или наоборот? А уж в какого монстра Монсоро превратил, и все под своими именами, что характерно. Да и Диану опрочил.

Кстати, а доводилось ли вам слыхать, что Дюма при сочинении "Трех мушкетеров" использовал  мемуары некоего шевалье Д'Артаньяна, тоже впрочем поддельные? А еще не упадите в обморок, СПОЙЛЕРЫ

у Дюма были литературные негры!

А вот обещанные паралельные цитаты.  Гиляровский -Камша. Вперемешку, но думаю разберетесь, где чье.  Извиняюсь, что так длинно. Материалы были когда-то заготовлены для доказательства того, что Дора это Ходынка, а не что дугое. Лежали долго и вот пригодились

СПОЙЛЕРЫ

Днем я осматривал Ходынку, где готовился народный праздник. Поле застроено. Всюду эстрады для песенников и оркестров, столбы с развешанными призами, начиная от пары сапог и кончая самоваром, ряд бараков с бочками для пива и меда для дарового угощения, карусели, наскоро выстроенный огромный дощатый театр под управлением знаменитого М. В. Лентовского и актера Форкатия и, наконец, главный соблазн — сотни свеженьких деревянных будочек, разбросанных линиями и углами, откуда предполагалась раздача узелков с колбасой, пряниками, орехами, пирогов с мясом и дичью и коронационных кружек

— Хорошо, — кивнул Ричард, глядя поверх галереи на зеленое небо. Легкий ветерок трепал флажки и разноцветные ленты, растерявшая былую мрачность Дора блестела свежими красками, поджидая гостей...
Посреди площади торчал старый фонтан, которому сегодня предстояло забить вином. Рядом с фонтаном возвышалась временная галерея для почетных гостей и оркестра, а по краям площади располагалось шестнадцать разноцветных палаток с подарками жителям доброго города Раканы от Его Величества и Повелителей Стихий.
Сверху чисто выметенная площадь казалась еще праздничней. Разноцветные крыши палаток, столбы с висящими на них призами, предназначенными самым ловким, «дерево невест», увешанное атласными лентами и стеклянными браслетами, два помоста для фигляров. Горожане будут счастливы.

 Оставив павильон, я пошел на Ходынку мимо бегов, со стороны Ваганькова, думая сделать круг по всему полю и закончить его у шоссе. Поле было все полно народом, гулявшим, сидевшим на траве семейными группами, закусывая и выпивая. Ходили мороженщики, разносчики со сластями, с квасом, с лимонной водой в кувшинах. Ближе к кладбищу стояли телеги с поднятыми оглоблями и кормящейся лошадью — это подгородные гости. Шум, говор, песни. Веселье вовсю. Подбираясь к толпе, я взял от театра направо к шоссе и пошел по заброшенному полотну железной дороги, оставшейся от выставки: с нее было видно поле на далеком расстоянии. Оно тоже было полно народом.

Внизу было людно и весело. Принарядившиеся люди шутили, грызли орехи и пряники, глазели по сторонам, смеялись дети, улыбались девушки, но Ричард, ничего не замечая, пробивался к тому месту, где заметил толстушку. Толпа шевелилась и напирала, но Дикон всё же добрался до настила.

Поле гудело на разные голоса. Белеет небо. Стало светать. Прямо к скачкам пройти было невозможно, все было забито, кругом море народа. Я двигался посредине рва, с трудом лавируя между сидящими и прибывающими новыми толпами со стороны скачек. Душно было и жарко. Иногда дым от костра прямо окутывал всего. Все, утомленные ожиданием, усталые, как-то стихли. Слышалась кое-где ругань и злобные окрики: «Куда лезешь! Чего толкаешься!» Я повернул направо по дну рва навстречу наплывавшему люду: все стремление у меня было — на скачки за табакеркой! Над нами встал туман.

Кто то с силой толкнул Дика в спину, юноша с трудом удержался на ногах, глядя, как продавец лимонной воды, изо всех сил работая локтями, пробивался к комендантскому дому. Вот осел неуклюжий! Ричард торопливо обернулся. Паршивка по прежнему скакала, высунув от усердия язык. Юноша, выставив по примеру торговца локти, начал проталкиваться к девчонке. Площадь гудела, хихикала, ругалась, Ричард с трудом лавировал между прущими навстречу мещанами. Назад, пожалуй, не пробиться, ну и ладно. Он поговорит с малышкой и подождет в комендантском доме. Подальше от Карлиона с Кавендишем.
— Куда лезешь, урод? — прорычал какой то толстяк с фиолетовой мордой. — Дубина!
— На себя погляди, — заорала старуха в желтом чепце, которую никто не трогал, — жаба!
— А ну посторонись!
— Смотри, куда прешь!
— Ой, придавили...

— Дают! Дают!! Дают!!!
Толпа вздрогнула, взвыла и рванулась к вожделенным палаткам, норовя уволочь с собой рвущегося против течения Ричарда, но юноша упирался, отвоевывая у людского стада шаг за шагом. Толкотня становилась всё невыносимей, брань, стоны и вопли слились в нечто звериное. Продвигаться вперед стало невозможно. Людей на площади больше не было, были камни, ожившие камни и зеленая, жидкая грязь, по которой они ползли, сдавливая, истирая, дробя друг друга.

Впереди что-то страшно загомонило, что-то затрещало. Я увидал только крыши будок, и вдруг одна куда-то исчезла, с другой запрыгали белые доски навеса. Страшный рев вдали: «Дают!.. давай!.. дают!..» — и опять повторяется: «Ой, убили, ой, смерть пришла!..»
...

[Нинель]

Продолжение.
СПОЙЛЕРЫ

Вдруг загудело. Сначала вдали, потом кругом меня. Сразу как-то… Визг, вопли, стоны. И все, кто мирно лежал и сидел на земле, испуганно вскочили на ноги и рванулись к противоположному краю рва, где над обрывом белели будки, крыши которых я только и видел за мельтешащимися головами. Я не бросился за народом, упирался и шел прочь от будок, к стороне скачек, навстречу безумной толпе, хлынувшей за сорвавшимися с мест в стремлении за кружками. Толкотня, давка, вой. Почти невозможно было держаться против толпы. А там впереди, около будок, по ту сторону рва, вой ужаса: к глиняной вертикальной стене обрыва, выше роста человека, прижали тех, кто первый устремился к будкам. Прижали, а толпа сзади все плотнее и плотнее набивала ров, который образовал сплошную, спрессованную массу воющих людей. Кое-где выталкивали наверх детей, и они ползли по головам и плечам народа на простор. Остальные были неподвижны: колыхались все вместе, отдельных движений нет. Иного вдруг поднимет толпой, плечи видно, значит, ноги его на весу, не чуют земли… Вот она, смерть неминучая! И какая!

Кто то вытолкнул наверх ревущего мальчишку лет четырех, и он пополз. По головам, лицам, плечам. Только не к выходу, а к центру площади. Не к спасению, к смерти.
Высокий длинноносый горожанин больше не хрипел и не задыхался. И не дышал. Зажатый со всех сторон труп медленно колыхался вместе с живыми. Ставшее после смерти надменным сине багровое лицо висело перед самыми глазами Дика, и юноша зажмурился. Это он еще мог сделать, но только это.
Сзади шумело, орало, выло, ругалось, сзади была хоть какая то жизнь. Там, где стоял Ричард, не было ничего, кроме судорожных хрипов и торопливого женского бормотанья. Дик не раз пробовал повернуться, но разве может повернуться вмурованный в стену камень?

Вдруг ветерок, слабый утренний ветерок смахнул туман и открыл синее небо. Я сразу ожил, почувствовал свою силу, но что я мог сделать, впаянный в толпу мертвых и полуживых? Сзади себя я услышал ржание лошадей, ругань. Толпа двигалась и сжимала еще больше. А сзади чувствовалась жизнь, по крайней мере ругань и крики. Я напрягал силы, пробирался назад, толпа редела, меня ругали, толкали.

 Ни ветерка. Над нами стоял полог зловонных испарений. Дышать нечем. Открываешь рот, пересохшие губы и язык ищут воздуха и влаги. Около нас мертво-тихо. Все молчат, только или стонут, или что-то шепчут. Может быть, молитву, может быть, проклятие, а сзади, откуда я пришел, непрерывный шум, вопли, ругань. Там, какая ни на есть,- все-таки жизнь. Может быть, предсмертная борьба, а здесь — тихая, скверная смерть в беспомощности. Я старался повернуть назад, туда, где шум, но не мог, скованный толпой. Наконец, повернулся. За мной возвышалось полотно той же самой дороги, и на нем кипела жизнь: снизу лезли на насыпь, стаскивали стоящих на ней, те падали на головы спаянных ниже, кусались, грызлись. Сверху снова падали, снова лезли, чтобы упасть; третий, четвертый слой на голову стоящих. Это было именно то самое место, где я сидел с извозчиком Тихоном и откуда ушел только потому, что вспомнил табакерку.
     

Кто-то поднимается, кто-то не может, по упавшим идут, лезут, ползут следующие, падают, снова лезут, вторым, третьим, четвертым слоем... А девчонка все прыгает, все размахивает руками, беззвучно, по-рыбьи разевая щербатый рот. За ее спиной нелепо топорщатся золоченые крылышки, на лице багровеют чудовищные шрамы, сверкает, переливается корона, и наползает со всех сторон тошнотворная зеленая муть...

Рассвело. Синие, потные лица, глаза умирающие, открытые рты ловят воздух, вдали гул, а около нас ни звука. Стоящий возле меня, через одного, высокий благообразный старик уже давно не дышал: он задохся молча, умер без звука, и похолодевший труп его колыхался с нами. Рядом со мной кого-то рвало. Он не мог даже опустить головы.

Вонючее, холодное марево, синюшные лица, выпученные глаза, открытые рты. Дышать нечем, шевельнуться невозможно. В просвете между двумя оскаленными головами торчит кто то до невозможности высокий; на самом деле его вытолкнуло на поверхность, а ноги земли не касаются. Он кривляется, дергается, как кукла на веревочках, и вдруг проваливается и исчезает. Навсегда. И снова тишина, окутанные зеленью лица, сразу холод и духота. Это сзади — крики и брань, а здесь тихая, грязная, безнадежная смерть.

Ты лжешь, – выдохнул Дик, но его не услышали. Или не поняли. Орали сзади, а вокруг колеблющиеся лица были смутными, зелеными и сонными. Только толстый мужчина в шляпе с пером медленно поднял налитые кровью глаза, словно хотел ответить, но вместо этого его стошнило. Он не мог опустить головы, его рвало прямо в затылок усатой старухи, и толстяк водил головой, пытаясь утереться о ее чепец. Сумасшедший сзади все еще хохотал, а перед глазами, которые страшно было закрыть, качался, качался, качался длинноносый мертвец.

маршал Эпинэ больше не в силах думать о ползущих вдоль стен горожанах с вожделенными узелками и пустыми лицами. И о забитых досками позорных ямах. Доски не выдерживали, ямы становились могилами, набивались доверху телами, на которых стояли люди. На уже мертвых и еще живых...
Даже южанин не расскажет, как из превратившейся в смертельную ловушку канавы вытащили восьмерых мертвецов и одного живого. Бедняга ничего не понимал и только просил пить. Снизу и сверху была смерть, а он выжил. Маленький кашляющий человечек в ученой мантии, чем то похожий на похудевшего Капуль Гизайля.

здесь находился довольно глубокий колодец со времен выставки, забитый досками и засыпанный землей. Ночью от тяжести народа доски провалились, колодец набился доверху рухнувшими туда людьми из сплошной толпы, и когда наполнился телами, на нем уже стояли люди. Стояли и умирали. Всего было вынуто из колодца двадцать семь трупов. Между ними оказался один живой, которого только что перед моим приходом увели в балаган, где уже гремела музыка...
Сначала из колодца достали четверых мертвых, пятый был худощавый человек; оказался портной с Грачевки.
— Живой этот! — кричит казак, бережно поднимая его кверху из колодца. Поднятый шевелил руками и ногами, глубоко вздохнул несколько раз, открыл глаза и прохрипел:
— Мне бы пивца, смерть пить хотца! И все расхохотались.
Когда мне это рассказывали, тоже хохотали.

По направлению к Москве плетется публика с узелками и кружками в руках: подарки получили!
У бегущих туда на лицах любопытство и тревога, у ползущих оттуда — ужас или безразличие.
 Ров, этот ужасный ров, эти страшные волчьи ямы полны трупами. Здесь главное место гибели. Многие из людей задохлись, еще стоя в толпе, и упали уже мертвыми под ноги бежавших сзади, другие погибли еще с признаками жизни под ногами сотен людей, погибли раздавленными; были такие, которых душили в драке, около будочек, из-за узелков и кружек. Лежали передо мной женщины с вырванными косами, со скальпированной головой...

Пустые лица, измятые, изгаженные одежки и пестренькие узелки в руках.
Маршал Эпинэ больше не в силах думать о ползущих вдоль стен горожанах с вожделенными узелками и пустыми лицами. И о забитых досками позорных ямах. Доски не выдерживали, ямы становились могилами, набивались доверху телами, на которых стояли люди. На уже мертвых и еще живых...
Солнце безжалостно светило в ямы, когда то бывшие позорными, а сегодня ставшие чудовищными ловушками. Наспех прикрытые досками, ямы эти обнаружили себя, когда фонтан забил вожделенным вином.
Здесь тепло и спокойно, а из городских ворот вторую ночь выползают закрытые мешками фуры, полные покойников. Мешков не хватает, фур — тоже, из под кое как наброшенных тряпок вываливаются руки, ноги, головы. Жуткие лица истоптаны, измазаны засохшей рвотой, забуревшей кровью, какой то пеной. «Погибших хоронит корона...» Хоронит или прячет?

Против фабрики Сиу, за заставой, повстречались две пожарные фуры, полные покойников. Из-под брезентов торчат руки, ноги и болтается ужасная голова.
Никогда не забыть это покрытое розовой пеной лицо с высунутым языком! Навстречу ехали такие же фуры.

Что значит хуже? Что может быть хуже торчащих из дрянного вина ног и женщины с вырванными косами


Южане, «спруты», цивильники растаскивали толпу снаружи, разбирали, словно какую-то кучу, а частицы кучи оживали и расползались по городу. Медленно, безнадежно, страшно, словно вочеловечившаяся болезнь.
Серолицые фигуры медленно шаркали по серым камням, обтекая солдат и стражников, пробивавшихся к центру Доры, а у стен лежали бывшие люди. Они пришли за подарками и были размазаны по каменным кладкам. Или задохнулись в нишах, где пытались укрыться. Или упали и были затоптаны. У кого-то не выдержало сердце, у кого-то разум.

Оказалось, что десяток конных казаков разгонял налезавших сзади, прекращая доступ новым, прибывавшим с этой стороны. Казаки за шиворот растаскивали толпу и, так сказать, разбирали снаружи эту народную стену. Это понял народ и двинулся назад, спасая свою жизнь. Я бросился среди убегавших, которым было уже не до кружки и не до подарка, и, вырвавшись, упал около забора беговой аллеи

Праздник над трупами начался! В дальних будках еще раздавались подарки. Программа выполнялась: на эстраде пели хоры песенников и гремели оркестры.

Граф убрал часы, Ричард Окделл махнул платком, опустился в кресло, улыбнулся. Маэстро Алессандри взмахнул скрипкой, дрогнули смычки, но музыки не случилось.
Над безмолвной площадью надували щеки флейтисты, закатывали глаза скрипачи, тряс седеющей гривой маэстро, шевелили губами Морен, «Каглион», Дейерс, Кавендиш...

Нашли офицера с простреленной головой. Тут же валялся револьвер казенного образца.

 Из за груды обломков, пятясь, появился солдат в лиловом, за ним — другой. меняет людей стремительно, но Рокслея Иноходец узнал сразу. Висок бедняги был пробит,

— На беду это! Не будет проку в этом царствовании! — самое яркое, что я слышал от старика наборщика

И все мы сдохнем из за этих таРаканов!— Это они! — не поймешь, мужчина визжит или женщина. — Они!.. Они всех изведут!

[Нинель]

а из городских ворот вторую ночь выползают закрытые мешками фуры, полные покойников. Мешков не хватает, фур — тоже, из под кое как наброшенных тряпок вываливаются руки, ноги, головы. Жуткие лица истоптаны, измазаны засохшей рвотой, забуревшей кровью, какой то пеной.

Позвольте, но у  Гиляровсого было написано, что пена не  какая-то, а розовая! И почему в фурах вместо   брезента вдруг "какие-то тряпки"!

повстречались две пожарные фуры, полные покойников. Из-под брезентов торчат руки, ноги и болтается ужасная голова.
Никогда не забыть это покрытое розовой пеной лицо с высунутым языком! Навстречу ехали такие же фуры.

и вообще, почему мысли и впечатления дяди Гиляя оказались в головах Окделла  с Эпинэ? Гиляровского звали Владимир а не Ричард! Плагиат, подлог, клевета!

А вот еще  Арсен Люпен против  Сузы  Музы.

СПОЙЛЕРЫ

Колбасьев:
Визитные карточки были всего лишь, так сказать, предисловием. Следуя церемонным правилам светского обихода, Арсен Люпен представлялся начальству Морского корпуса, а представившись, сразу начал действовать.
Командир четвертой роты капитан первого ранга Ханыков, по прозвищу Ветчина, после многотрудного дня, проведенного в дежурстве по корпусу, готовился отойти ко сну.
Чувствовал он себя неважно, потому что на утреннем батальонном учении его рота нарочно шла не в ногу, а за обедом эконом подал на второе ветчину с горошком, что вызвало бестактный восторг всего столового зала.
Всякие неприятности, однако, рано или поздно кончаются, и теперь перед Ханыковым стояла превосходная мягкая кровать, на которой устав разрешал ему отдыхать раздетым.
А был он человеком пожилым и тучным, медлительным в мыслях и движениях и отдыхать любил больше всего на свете.
Не спеша он разделся. На стуле рядом с кроватью в строго установленном порядке разложил: портсигар, серебряную спичечницу, часы и кобуру, в которой для легкости вместо нагана он носил сверток мягкой туалетной бумаги. [24]
И так же не спеша полез под одеяло, но тут с ним случилось нечто неожиданное. Ноги его встретили какую-то непреодолимую преграду и, несмотря на. все его усилия, застряли на половине кровати.
От обиды он чуть не заплакал. Это был мешок, точно такой же, в какие заворачивали тридцать с липшим лет тому назад, когда он учился в корпусе. Верхняя простыня, вдвое сложенная и нижней своей частью подвернутая под тюфяк, так что в ней непременно запутаешься.
Даже в те времена ему ни разу не пришлось сесть в мешок, а теперь, на старости лет, он попался, как какой-то мальчишка. Не хватало только, чтобы ему узлами завязали рукава ночной рубашки.
Рукава ему тоже завязали. В этом он убедился на ощупь, как только сунул руку под подушку. Тогда им овладел гнев. Такой гнев, что он весь затрясся, закашлялся и чуть не задохся.
Кто мог позволить себе такую шутку? Кто посмел? С невероятной для него резвостью он соскочил на пол, обеими руками раскидал постель и увидел: на его ночной рубашке лежала визитная карточка Арсена Люпена. Тут он испугался. Почему испугался, сам не смог бы сказать, но со страху сел на стул, прямо на свое имущество, и от этого пришел в себя.

Камша:
За стол Арамона уселся в преотвратном расположении духа, но ужин и вино его успокоили. В кастрюлях и супницах не оказалось ничего предосудительного, мясо было прожаренным, с перцем и солью повар тоже угадал, в комнатах было тепло и уютно, и давешние неприятности не то чтобы вовсе забылись, но как то померкли. Арамона немного посидел у огня с кружкой горячею вина и направился в спальню вкушать заслуженный отдых.
Господин капитан разложил на ночном столике нужные мелочи, подумал и принес бутылку вина, не спеша разделся и с наслаждением полез под одеяло. Неожиданно капитанские ноги во что то уткнулись. Арнольд поднажал — препятствие не поддавалось. До Арамоны дошло, что он глупейшим образом «сел в мешок»!
Школярская шутка, старая как мир! Верхнюю простыню складывают вдвое и нижней частью подворачивают под тюфяк так, что не запутаться в ней невозможно. Арамона грязно выругался и потянулся за ночной рубахой, предвидя, что его ждет новая пакость. Так и оказалось.
Суза Муза был человеком обстоятельным, он не мог не позаботиться о ночной рубахе и хорошенько завязал рукава и тесемки у воротника, на которых теперь красовалась восковая блямба печать с гербом таинственного графа — свинья на блюде с воткнутым в пузо ножом.
Усилием воли сдержав рвущийся из груди вопль. Арнольд вскочил и замер посреди спальни, лихорадочно размышляя о том, что еще натворил его враг. Комнаты пустовали целый день — времени у Сузы Музы было достаточно. Капитан вздохнул и принялся обшаривать спальню. Делал это он весьма тщательно — погубил дело всей жизни обитавшего за гардеробом паука, отыскал пропавшее пять лет назад письмо, несколько монеток, какой то ключ, два свечных огарка, петушиное перо и высохшее яблоко. Никаких следов проклятущего Медузы обнаружить не удалось.
Арамона почти хотел отыскать ловушку, избежав которой почувствовал бы себя победителем. Без толку! Суза Муза ограничился «мешком» и изгаженной рубашкой. В четвертом часу ночи Арамона медленно и осторожно выдвинул самый дальний ящик комода, где его ожидал привет от зловредного графа. Поверх залитых чернилами простынь лежало письмо, запечатанное «свинской» печатью. Суза Муза Лаперуза в изысканных выражениях желал доблестному капитану Арамоне покойной ночи и выражал восхищение произведенной им в собственной спальне уборкой.

И это уже даже не мемуары, а чужой  худлит. Местами дословно, местами незначительные отличия. C карточной у Марианны та же история. Только Алву у Хейр   почему-то зовут Равенскар.

[Уленшпигель]

  Для начала скажите где происходят события у Гиляровского и у Камши?
  Где роман Камши, в котором описывается Москва?
У Камши прямо позиционируется множественность миров и их отражения, а в одном из её романов прямо говориться о существовании миров, где побеждают не те, кто победил в одном из миров, а события пошли прямо противоположным образом. И даже имена "где Мартина зовут Томасом, а Томаса Мартином" (цитата не точна, по памяти пишу).
  Что же до Арамоны, то здесь вообще бродячий сюжет...
  Впрочем в любом случае нет использования чужих текстов с их заведомым искажением при описании реальных исторических событий, а то что события Кэртианы имеют аналоги в нашей истории, автор никогда не скрывала.
А насчет использования чужих сюжетов... Это принципиальное отличие от плагиата с искажением реальных событий в нужную сторону....
 

[Нинель]

Тем не менее, этот бродячий сюжет первым подобрал Колбасьев.  Обратите внимание и на прямые текстуальные совпадения.

На бис еще один бродячий сюжет - карточная игра:

Камша
СПОЙЛЕРЫ

Партия началась спокойно, даже скучно. Кое-кто из зрителей, разочарованно вздохнув, потянулся в другие залы. Остались лишь знатоки, понимающие, что противники изучают друг друга, не думая об очках. Килеана в деле видели многие, но Ворон, как игрок, был для всех лисой в норе[108]. Маршал играл очень осторожно. Если б не чудовищная фора, это было разумно, но переломить подобную партию без риска почиталось невозможным. Именно к такому выводу пришел стоящий рядом с Диконом темно-зеленый. Ричард и сам так полагал, но спустя час с небольшим парень в сером колете, взглянув на запись, дрожащим голосом оповестил зрителей, что Ворон отыграл тысячу двести.
Коса нашла на камень. Людвиг играл хорошо, даже очень, он чуял карту, у него была прекрасная память, но он зарывался и, гонясь за очками, часто забывал придержать при себе ведущую масть, которая в конце коло[109] оказывалась решающей. Рокэ вываживал противника, позволяя тому отбирать вначале все, что можно и нельзя, и отыгрывался на последних ходах, лишая графа призовых очков, в пять, а то и в десять раз превышавших начальные. Игра стремительно набирала разгон, маршал не делал ни единой ошибки, не забывая использовать каждый промах Килеана, а промахов этих становилась все больше. После особенно бурного коло, принесшего Ворону семьсот семьдесят очков, а Людвигу — тридцать, Валме не выдержал:
— Не пойму, Рокэ, из чего вы сделаны — из стали или изо льда?
— Не знаю, — пожал плечами Ворон, тасуя колоду, — кровь у меня красная.
— Однако пьете вы «Черную».
— Как правило, — согласился маршал и поискал глазами слугу. — Любезный, в этом доме еще осталась «Черная кровь»?
— Да, сударь.
— Принесите.
— Рокэ, стоит ли? — вмешался темно-зеленый, то ли симпатизировавший Ворону, то ли не желавший добра его сопернику.
— Я за себя отвечаю, — бросил кэналлиец.
— Я тоже выпью, — буркнул Килеан. — Зря я отдал вам последний кирк.
— Да, глупая ошибка, — подтвердил маршал, тасуя колоду. Казалось, ему все равно, выиграет он или проиграет. Возмущенная таким равнодушием удача, как истинная кокетка, обратила свой взор на невежливого кавалера. Фора таяла, сначала медленно, потом все быстрее. Переведя очки в деньги, Людвиг уменьшил свое преимущество в четыре раза. В начале игры это казалось разумным, теперь умудренные игроки многозначительно качали головами, осуждая графа за излишнюю жадность. Дикон видел, что тот начинает закипать.
— Не надейтесь, что вам снова так повезет. — Тон, каким это было сказано, не оставлял сомнений в чувствах Людвига, но Рокэ откровенно наслаждался чужой яростью.
— Дражайший граф, — кэналлиец принял у слуги бокал, — благодарю, любезный. Так вот, дражайший Килеан, если б я рассчитывал, что мне повезет, я бы утонул в колодце в невинном трехлетнем возрасте, не совершив ни единого злодеяния. Разумеется, второй раз за вечер ТАК вы не ошибетесь. Ваша сдача.
Людвиг сдал, игра продолжалась. Оллария спала, тихо было и в доме — почти все гости сгрудились вокруг стола и, затаив дыхание, наблюдали за невероятным поединком. Килеан проигрывал и проигрывал стремительно. Неудача трясла его, как борзая зайца.

Хейр
Игра началась спокойно. Некоторое время никто заметно не выигрывал. Оба старались оценить силу противника и об очках особенно не задумывались. Первый роббер выиграл Ормскерк, но, поскольку игра шла ровно, он набрал всего около сотни очков. Он решил, что Равенскар – чересчур осторожный игрок. Это впечатление и старался создать у пего Равенскар.
Через час, взглянув на запись игры, Ормскерк осознал, что Равенскар постепенно вырывается вперед. Он был слишком опытный игрок, чтобы не понять, что встретил достойного противника. Равенскар был не меньше его наделен необходимым для пикета чутьем, да к тому же играл более хладнокровно. Ормскерк, который всегда стремился к крупному выигрышу, часто проигрывал из-за того, что не догадался оставить на руках какую-нибудь маленькую, но решающую карту ведущей масти. Равенскар же часто отказывался от шанса набрать очки в начале игры лишь для того, чтобы не дать противнику в конце игры получить призовые тридцать очков, на которые тот твердо рассчитывал.
Кроме того, у Равенскара были более крепкие нервы. Хотя Ормскерк и старался, как делает каждый хороший игрок, не думать о проигрыше, в нем нарастало внутреннее беспокойство, тогда как Равенскар был совершенно невозмутим. Еще бы, с горечью думал Ормскерк, такому богачу все равно, выиграет он или проиграет. Черт бы побрал этого Равенскара! Угораздило его бросить вызов, когда дела и так в расстройстве! Ормскерк чувствовал, что, если игра и дальше будет идти в пользу Равенскара, ему грозит полное разорение. От этого он все больше нервничал и все более опрометчиво играл. Когда в результате его очередной ошибки Равенскар, не дав ему ни одной взятки, выиграл капот – призовые сорок очков, – Ормскерк встал, чтобы налить себе коньяку.
Равенскар, тасовавший карты, мельком глянул на него и опять опустил глаза на колоду.
– Хотите коньяку? – спросил Ормскерк, держа в руке графин.
– С удовольствием.
– Зря я вам отдал этот капот, – резко проговорил Ормскерк.
– Действительно, зря.
– Я давно не играл в пикет, – с легким смешком сказал Ормскерк. – Такая глупая ошибка! Только не надейтесь, что она повторится.
Равенскар улыбнулся:
– Я и не надеюсь. По моему опыту, такое редко случается дважды за вечер. Сдавайте, милорд.
Ормскерк сел в кресло, и игра продолжалась. Один раз в гостиную зашел дворецкий, чтобы подложить дров в камин. Его возня отвлекла внимание его хозяина от карт, и тот поднял голову и резко сказал:
– Ступай! Ты мне больше не понадобишься!
За окном, грохоча по булыжникам, изредка проезжал экипаж, слышались шаги пешеходов и перебранка факельщиков с носильщиками портшезов, но постепенно звуки на улице умолкали, и вот уже тишину нарушали только возгласы стражи, объявлявшей время:
– Один час и доброй ночи!
Но для Ормскерка ночь не была доброй. Его проигрыш непрерывно рос. Из-под слоя румян на его лице проступила бледность, черты заострились. Неудача преследовала его: вот уже два часа подряд как к нему совсем не шли карты. Только дурак упорствует в игре, когда так явно не везет, но именно это и делал лорд Ормскерк, все время надеясь, что фортуна повернется к нему лицом, все время рискуя в надежде ухватить большой куш, который упрямо не давался ему в руки.

Персказ, иногда дословный.  Ну да, вместо коньяка черная кровь. Нету в Кэртиане коньяка, не завезли почему-то.

[Уленшпигель]

  Еще раз , где у Камши вранье как у Толстого? Где Камша описывает реальные исторические события?

[Нинель]

Да тут Льву Николаичу еще и обвинение в плагиате навешивалось... Ну теперь-то мы от него ушли, надеюсь.    И то сказать, описывая встречу Наполеона с Балашовым странно было бы не воспользоваться воспоминаниями последнего. У Веры Викторовны возможностей  для  выбора источников был несколько побольше, но Ходынка в описиании Гиляровского как видим возобладала практически дословно.

И кстати, о вранье. Обратите внимание на расхождение сюжетов, а оно таки имеется.    Гиляровский- то после спасения а обморок грохнулся, а Окделл как огурчик. Обидно мне за дядю Гиляя, что ж он такой хлипкий-то оказался...Куда ему до Окделла.

[Уленшпигель]

Это уж чересчур бойкий перескок с темы на тему. И не вижу смысла повторять по  дцатому разу уже сказанное Гюнце и Змеем.
Дословного пересказа нет. Впрочем следует отметить, что оба автора в тексте используют одни и те же предлоги... а еще используются одни и те  же буквы... 
И словами пользуются одинаковыми:
 зря, ночь, проиграет, выиграет... 

Обратите внимание на расхождение сюжетов, а оно таки имеется.    Гиляровский- то после спасения а обморок грохнулся, а Окделл как огурчик. Обидно мне за дядю Гиляя, что ж он такой хлипкий-то оказался...Куда ему до Окделла.
Описываются схожие события, никаким плагиатом и не пахнет.     
    Впрочем если потрудиться внимательно читать оба текста, то станет понятно почему один упал в обморок, а другой нет.
   При таком подходе все объяснения в любви записываются в наглый плагиат сцены на балконе из Шекспира...

[фок Гюнце]

Не вопрос. Если вас забанили в гугле, прошу:
http://samlib.ru/d/dor_a_l/bussydoc.shtml  история Бюсси. Надеюсь, Дюма вы читали и отличия найдете без моей помощи.

Это история Монсоро http://ru.wikipedia.org/wiki/Шарль_де_Монсоро
Обратите кстати внимание, как "клеветник" Дюма состарил своего героя! Наверно, взял пример с Толстого. Или наоборот? А уж в какого монстра Монсоро превратил, и все под своими именами, что характерно. Да и Диану опрочил.

Опять мы чего-то старательно не понимаем. Старательно-старательно.
Тут было продемонстрировано на нескольких примерах, что г. Толстой берет чужие мемуары, вставляет раскавыченными в свой текст, но подменяет в них факты и имена, чтобы вымазать грязью исторических лиц. То есть, совершает плагиат и фальсификацию.
Вы заявили, что другие писатели, в частности, Дюма и Сенкевич,  делают то же самое.   Только в отличие от собеседников, заявили это без доказательств и примеров.
От Вас несколько раз требовали предъявить доказательства того, что Дюма и Сенкевич брали чужие мемуары, меняли в них факты и фамилии и вставляли в свой текст, чтобы опорочить исторических лиц.
Доказательств так и не последовало. Последовали многословные и не относящиеся к делу пересказы разных исторических событий - но доказательств тех серьезных обвинений, которые Вы предъявили двум писателям, от Вас дождаться не удалось. Вы не указали, какие именно мемуары украли Дюма или Сенкевич, где и в каком месте они с ловкостью наперсточника подменили в них  имена и события  и когда и где выдали свою подделку за подлинный исторический   факт.

Поэтому все Ваше многословие никак не сможет подменить простой истины - пытаясь защитить жулика г. Толстого, Вы бездоказательно оклеветали двух писателей. Видимо, вдохновившись примером гения.
 
Только методы отличаются - Ваш  подзащитный жулик для доказательства своих обвинений  подделывал исторические документы,  подменял в них факты и выдавал подделку за подлинник - а Вы для доказательства своих обвинений приводите факты, не относящиеся к сути обсуждаемого вопроса, и выдаете их за аргументы.   


И точно так же обстоит дело с гениальными фразами Толстого, которые для Вас процитировали в подлиннике и которые демонстрировали, что гениальный писатель не владел элементарными навыками культурной русской речи.  Вместо разговора по существу Вы вначале попытались опровергнуть собеседника указаниями на гениальность Толстого, а потом послали несогласных читать Набокова - вдруг они там за Вас смогут отыскать аргументы, опровергающие их мнение и подтверждающие гениальность фраз про силу, равную видимому движению, или про ряд приказаний, составивших ряд приказаний не потому, что приказания отличались от приказаний.

[Змей]

В том, что на собрании Круга Краснов назван «тусклым отблеском мощи империи»,
Таковым и был. Я с Шолоховым полностью согласен.

Да и сам Краснов выглядит как человек у которого закружилась голова.
Читая его письма кайзеру трудно придти к иному выводу.

вопрос о том какие внести в закон поправки задает холуй…
Шолохов счёл вопрос неизвестного депутата подхалимским, но не исказил его. Читатель может делать свои выводы. Читатель сцены с тонущими поляками такой возможности лишён.

То есть то, что исторический персонаж произносит вымышленную фразу, вас не смущает?
Она соответствует реальным отношениям между Красновым и Деникиным.

Это сугубо ваш взгляд на вопрос, что это слон или священный телец.
Священный телец - это ваш домысел.

Я бы отношение Толстого, к так называемым героическим фигурам описал так – не этот так другой, не другой, так третий. Разве в окружении того же Наполеона не было генералов, которые могли занять его место не вернись он из своего корсиканского приключения (вот еще одна случайность), мне кажется ответ очевиден.

но великие люди не могут появиться без великих времен
Когда идет волна на нее могут попытаться вскочить много серферов, но результат будет разный.

Лично я далеко от такого крайнего взгляда,
А мне он противен, особенно в устах лицемера,  ханжи и мухлёвщика.

Ну так роман вроде должен быть подчинен единой идеи? Или я опять чего-то не понимаю.
Не понимаете. Идей может быть много.

Хорошенькие у Вас "если"... О любви к ПДД речь не шла.
Хорошо: о любви к езде по правилам. Или что ближе к Толстому о любви к высоким моральным ценностям, как некто Тартюф.

А Лев Николаевич вообще был необычным человечищем
Впал в маразм в 40 лет? Такого даже я про Толстого не говорил! 

Единоборство двух полководцев в романе напоминает мне фильм Куросавы “Кагемуша”. В нем рассказывается история бродяги, которого взяли играть роль двойника князя. Его задача состоит в том, чтобы просто сидеть на холме возле поля боя. Главное – хранить неподвижность – и в случае победы, и в случае поражения. Война вокруг него идет своей, необъяснимой, как и у Толстого, чередой. Кагемуша должен в нее не вмешиваться. Солдаты способны драться, лишь зная, что их защищает живой оплот бездействия. Он, как гора, ничего не делает, но его присутствие все меняет. Сражение, в котором Кагемуша участвует, не участвуя, дает ему такой опыт недеяния, который не может его не изменить. К концу фильма жалкий попрошайка становится тем героем, чью личину ему довелось надеть.

Бородинская битва у Толстого – поединок, который должен определить, кто из двух полководцев лучше исполняет роль Кагемуши. Наполеон искренне считает, что он ведет сражение, Кутузов притворяется, что это делает: “Долголетним военным опытом и старческим умом он знал, что руководить сотнями тысяч человек, борющихся со смертью, нельзя одному человеку…”
То есть толстовский Кутузов правильно ничего не делал при Бородино , потому что вымышленный персонаж фильма Куросавы вел себя именно так?
 

[Нинель]

То есть толстовский Кутузов правильно ничего не делал при Бородино , потому что вымышленный персонаж фильма Куросавы вел себя именно так?

Что-то мне подсказывает,  что наоборот, это герой Куросавы следовал примеру толстовского героя.       СПОЙЛЕРЫ

Куросава был страстным поклонником Толстого, экранизировал "Смерть  Ивана ильича",  а   "Войну и мир" перечитывал более тридцати! раз.

А толстовский Кутузов следовал заветам Лао Цзы.    В подготовленном Толстым для крестьян переводе Лао Цзы можно найти такие слова: “Немногие в мире постигают учение без речей и выгоду недеяния”.

[Нинель]

Увы, методы им. Р.Алвы не работают.    Попытка предоставить пищу для размышления, информацию, помочь выбраться из окопа, взглянуть шире, самостоятельно разобраться в некоторых вопросах успехом не увенчалась.
Впрочем, и сам автор методики потерпел неудачу...

2  фок Гюнце
И точно так же обстоит дело с гениальными фразами Толстого, которые для Вас процитировали в подлиннике и которые демонстрировали, что гениальный писатель не владел элементарными навыками культурной русской речи. 

Признанный стилист Набоков для вас не авторитет, ладно.
Хорошо, будет вам фантаст. Не Логинов конечно, но в определенных кругах можно сказать известный.   
      СПОЙЛЕРЫ

Статью Логинова я читал. Не согласен с ней совершенно. Это тот самый замечательный случай, когда все вроде бы верно, логично и убедительно, но те выводы, которые делает автор, глубоко ошибочны. Главное заблуждение Логинова в том, что он полагает, будто хороший литературный язык это обязательно ПРАВИЛЬНЫЙ, ГРАММАТИЧЕСКИ БЕЗУКОРИЗНЕННЫЙ язык. Это, разумеется, не так. Язык может быть неуклюж и наполнен галлицизмами (как у Льва Толстого), коряв, неправилен и даже неестественен (как у Достоевского), заумен и неудобочитаем (как у Платонова или Велимира Хлебникова) — и при всем при том способен оказывать сильнейшее, иногда необъяснимое, чисто эмоциональное воздействие на читателя. Разумеется, не на всякого читателя, у Логинова неуклюжий язык Толстого вызывает законное раздражение — это право Логинова, но это и беда его, дефект его эмоциональной палитры, как бывает это с человеком, лишенным музыкального слуха, а потому — совершенно равнодушным к музыке, или — точнее — как с нами, европейцами, совершенно не способными получать наслаждение от китайской, например, музыки. Вообще, читая Логинова (и Толстого), надо ясно отдавать себе отчет в том, что способность получать наслаждение от текста — дело сугубо субъективное и индивидуальное, а потому все литературные споры осмысленны только тогда, когда имеют целью обмен мнениями, но никак не попытки (совершенно безнадежные) переубедить соперника. В известном смысле не существует плохой и хорошей литературы, существует только литература, которая нравится или не нравится. Каждому — свое. Настоящий Судья у книги один — Его Величество Время, а все прочее — от лукавого. В этом смысле (что бы ни говорил Слава Логинов, которого я очень люблю и ценю, как профессионала!) с Львом Николаевичем все ОК, не правда ли? Миллионы людей наслаждаются им на протяжении ста пятидесяти лет и еще столько же будут наслаждаться... Кстати, сам Лев Николаевич терпеть не мог Вильяма Шекспира и считал его бездарным и безмозглым щелкоперишкой. (Или что-то вроде того.) De gustibus non est disputandum
...
У Толстого, да, часто встречаются галлицизмы, это беда всех хорошо образованных людей 19-го века. Но при всем при том язык его могуч, обилен, точен и производит (не только на меня!) мощное впечатление. Чем Вам не понравилось выражение «поднять (на кого-то) глаза», я не понимаю. Вполне точное и грамотное (на мой взгляд) словосочетание. Что же касается учительниц, то их задача учить школьника нормативно-правильному языку, каковой ПРОТИВОПОКАЗАН вообще художественной литературе. Представить себе страшно, во что превращается ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ текст, отредактирванный под норматив.

Правила, пригодные для оценки школьных сочинений в литературе не работают-с.
Бонус от меня:
"Из бесчисленного ряда неисполненных наполеоновских приказаний составился ряд исполненных приказаний для похода 12-го года не потому, чтобы приказания эти чем-нибудь отличались от других, неисполненных приказаний, а потому, что ряд этих приказаний совпал с рядом событий, приведших французские войска в Россию"

Многократное повторение слова "приказания" используется Толстым, чтобы создать у читателя в голове образ этой самой бесчисленной вереницы приказаний-приказаний-приказаний-приказаний.
А ведь у Набокова похожий пример разбирался. Читайте умных и сведущих в литературном мастерстве людей. Школьные сочинения пора оставить в школе.   

Тут было продемонстрировано на нескольких примерах, что г. Толстой берет чужие мемуары, вставляет раскавыченными в свой текст, но подменяет в них факты и имена, чтобы вымазать грязью исторических лиц. То есть, совершает плагиат и фальсификацию.

А можно по подробнее про плагиат и фальсификацию? Где конкретно плагиат и что именно фальсифицируется? Толстой изъял мемуар Балашова из библиотек и  заменил своим вариантом? Читатели ВиМ почему-то вдруг решили, что это  Балашов, хоть и без кавычек? Те, кто раньше прочел Балашова, после ВиМ заменили в своем мозгу его текст на толстовский?
И давайте вы покажете, в каком же это месте Толстому стоило поставить кавычки? Я ваши паралельный цитаты глянула, и не пойму никак.  А потом совместными усилиями подумаем, где стоило бы расставить кавычки в сцене Доры например. Ну или по вашему выбору,  Арамона ака Ханыков.  И нету ли там клеветы на Гиляровского. Потому что Окделл  побывав ровно в такой же ситуации остался бодр, а Гиляровский взял да в обморок упал. Только не говорите, что читатели ЗИ не узнали подробно пересказанный текст Гиляровского.

[Уленшпигель]

Брать какой либо сюжетный ход вроде убийства супруга из ревности, разгрома превосходящих сил противника, игры в карты на деньги, когда шулера обманывают в тот момент, когда он пытается сжульничать, очередной давки (ходынки) во время неумело и бездарно организованного массового празднества   по поводу коронации (кстати но во время коронации Людовика 16-го нечто подобное тоже имело место в реале) плагиатом не является.
В приведенном вами примере где не закавыченные копии текста и с искажениями, когда автору враньем надо подтвердить свою идеологию?
 
  Где ВВК пишет роман про Москву?  В какой реальности происходит сие событие? Толстой же пишет про реальные исторические события.
     Выдуманный герой следовал  выдуманной идеологии  - это подтверждает, что реальный человек действовал как выдуманный герой? Про подобную логику есть анекдот про Вовочку... 
   Некто приписывает реальному полководцу действия, которые не имеют отношения к реальности, и на основании этой брехни делается вывод о правильности выдуманной этим нектом идеологии. Это означает, что вышеупомянутый некто лжец и не более...

[Артур]

Таковым и был. Я с Шолоховым полностью согласен.

В том и разница. С Шолоховым вы согласны, а с Толстым нет. Оклеветал видите ли няшку Наполеона.

Читая его письма кайзеру трудно придти к иному выводу.

Кстати письмо к кайзеру тоже из мемуаров. И без всяких кавычек.

Шолохов счёл вопрос неизвестного депутата подхалимским, но не исказил его. Читатель может делать свои выводы. Читатель сцены с тонущими поляками такой возможности лишён.

У вас очень, очень гибкие воззрения .
Точно так же я могу сказать, шо на фоне войны сорок поляков туда, сорок сюда эта такая фигня, что глупо заморачиваться.

Она соответствует реальным отношениям между Красновым и Деникиным.

Но она выдумана.

Священный телец - это ваш домысел.

Возможно.

Когда идет волна на нее могут попытаться вскочить много серферов, но результат будет разный.

Будем соревноваться, кто больше изобретет метафор? Результат будет тот же. Ибо серферов было миллионы.

А мне он противен, особенно в устах лицемера, ханжи и мухлёвщика.

Ну, а меня забавляет ваш пафос. Дальше чего?

Не понимаете. Идей может быть много.

О как. Каждый день узнаешь что-то новое.