Северная сказка (закончено 19.12.11)

[Мирилас]

* * *

- Марта, идем.
- Что-то случилось? – девушка растеряно заморгала – Подожди, я сейчас… письма убрать нужно…
- Некогда, - Маргарита рывком подняла её с кресла, откуда только силы взялись – Не отходи от меня.
- Но…
- У кесаря удар.
Марта едва слышно ойкнула. По теплому, почти летнему дню не надо было ни переобуваться, ни плащи надевать, выйти она могла хоть сейчас, только пока не понимала, зачем. Конечно, удар – это плохо, очень плохо, но неужели настолько?
- Разве мне что-то грозит?
- Да. Фридрих – регент.
Маргарита, с застывшим лицом, с бьющимся в глазах ужасом, отделывалась короткими рубленными фразами. Объяснять подробно она не могла, кесарина с трудом унимала колотящую её дрожь и едва справлялась с голосом, но Марте и не надо было ничего объяснять. Фридрих пролез в регенты – а Бермессер его приятель – значит, опасность грозит отцу – и её могут использовать, чтобы навредить! Или надавить…
Значит, надо бежать, если это ещё возможно. Ничем другим она помочь никому не сможет, выжить, скрыться – вот её бой, который нужно выиграть во что бы то ни стало.
В двери они вышли молча – Маргарита с высоко поднятым подбородком и крепко сжатыми – чтобы не стучали – зубами, и уставившаяся в пол Марта.

…Перекрыть выход из дворца Фридрих то ли не додумался, то ли просто не успел. Но весть уже разнеслась, придворные были растеряны, подавлены, либо взволнованы и обеспокоены. Вопрос: «Что же теперь будет?!» - ощутимо витал в воздухе.
Что бы во дворце не случилось, охрана своё дело не забывала. Впрочем, никто не пожелал задержать Маргариту, стеклянным голосом объяснившую, что отправляется заказать молебен и помолиться самой о здоровье его величества. Марта сжалась в уголке кареты и усиленно делала вид, что её тут не существует, гипнотизируя остановившимся взглядом вытканного на внутренней обивке лебедя. Маленьких белых фигурок было много, на ярко-синей ткани они были похожи на ранние звезды, первыми высыпающими на небо, когда закат ещё не догорел. Марта бездумно разглядывала переплетение нитей у самого носа, что они станут делать, когда доберутся до аббатства ордена Домашнего Очага (именно у них обыкновенно просили о здоровье для своей семьи), она не знала. Маргарита молчала, и во дворце, и по дороге, только сжимала до боли её руку.
Маргарита вспоминала в подробностях о том, что ей втолковывала Элиза фок Штарквинд после рождения Ольгерда…

- Кажется, нам повезло, и он на первый взгляд, здоров, - констатировала герцогиня, задумчиво разглядывающая спящего в колыбели племянника – Но, если повезло нам, это ещё не значит, что повезло другим.
- Другим? – Маргарита после родов растеряна и с трудом переводит внимание с внутреннего мира на внешний.
Ей только-только исполнилось семнадцать, и Маргарита сама не знает, чего она боится больше – то ли своего материнства, то ли того, что может случиться с её сыном-принцем. Лишь после слов Элизы она начинает понимать, что второй страх совершенно перекрывает первый.
- Не здесь, - герцогиня под руку уводит её из детской.
Только в спальне, когда Маргарита, ещё не оправившаяся от родов, обессилено опускается на кровать, Элиза продолжает:
- Фридрих имеет все основания подозревать, что корона ему в любом случае не достанется. Кесарем будет либо твой сын, либо мой, - усмехается в ответ на испуганный взгляд – Девочка моя, я, конечно, хочу видеть Иоганна на троне, но спокойствие и благополучие Дриксен стоит дороже короны. Если Ольгерд будет жив и здоров, кесарем он станет. О здоровье мы можем лишь молить Создателя, но ради жизни и безопасности принца можем кое-что предпринять.
- Вы думаете, что Фридрих попытается его убить? – Маргарита приподнимется на локтях, судорожно сглатывает.
- Это нельзя исключать, - Элиза задумчиво расправляет складки платья – Племянника губит то, что он торопится, постоянно торопится, и считает себя самым умным, не слушая советов. Если Фридрих попытается захватить трон силой, тебя и Ольгерда будут спасать в первую очередь. Если же защитить не удастся, придется бежать, есть несколько способов, и тебе придется запомнить их все…

Один из накрепко затверженных путей проходил как раз через аббатство Домашнего Очага. Ну… не совсем через аббатство…
«Этот кучер знает, что делать, если ты пожелаешь заказать молебен у Домашнего Очага и уточнишь, что поедете через Святую Ольгерду…» - а кучера не сменили! Значит, и план спасения не отменен! Не должен быть отменен, не должен!
Между неплотно задернутыми шторами Маргарита видела, как проплыла мимо них беломраморная стена часовни Святой Ольгерды, гордость всего квартала. На фоне затейливо украшенных особняков она выделяется совершенством простоты, подчеркивающим красоту камня облицовки. Значит, скоро поворот, после которого якобы захромает одна из лошадей, и кучер, громко пообещав содрать три шкуры с конюхов, остановится якобы в раздумьях, что делать, и откроет дверцу кареты – посоветоваться с её величеством. Досадная, но вполне очевидная задержка.
- Маргарита…
- Тихо. Уже… скоро уже.
Сердце едва не останавливается вместе с каретой, и начинает бешено стучать, когда доносится возмущенный возглас кучера. Всё правильно, всё так и должно быть!
- Ваше величество, - открывший дверцу кучер в смущении и досаде, голова почтительно склонённая, но глаза внимательные и жесткие – Заминка вышла…
Маргарита негромко отвечает: «Ничего страшного» - и одними губами добавляет: «Куда?». Кучер показывает глазами на проход между двумя роскошными особняками.
- Ждите здесь, - шепотом добавляет Маргарита, и, не обращая внимания на его изумленно распахнутые глаза, даёт Марте знак следовать за собой.
Пыльные камни мостовой, с пробивающейся кое-где жалкой травкой (кому здесь ходить, кроме прислуги), высокие стены, узкая полоска неба над головой.
- Куда мы?..
- Сюда. Молчи, Марта, молчи пока…
Вот и дверца, именно там, где сказано. И маленький ключик, который ни Элиза не забрала, ни Готфрид не потребовал отдать. Недлинная крутая лестница, ещё одна дверь – незапертая – и скудно обставленная комната. Несколько аккуратных скамеек и два узких, забранных узорной решеткой окна, дверь в противоположной стене.
Всё. Теперь – ждать.
Ожидание долго не продлилось, едва они успели присесть, как во вторую дверь вошёл пожилой подтянутый мужчина в неприметной, но солидной одежде, похожий на отставного офицера. Его достаточно длинные, седеющие волосы были по последней моде стянуты лентой на затылке, а вот немодные усы он сбрить не озаботился. Эти усы придавали его широкому лицу особенно добродушный вид.
- Ваше Величество, пройдемте, - с поклоном прогудел он – Мы уже надеялись, что вас спасать не придется, но сможем быстро вывезти вас из Эйнрехта, не беспокойтесь.
Маргарита порывисто вскочила, сцепив дрожащие руки.
- Не меня, - выдохнула она – Мне… ничего не грозит, и Ольгерду тоже. Её спасите!
Марта тоже поднялась, пристально глядя на растерявшегося спасателя.
- Но, ваше величество… Я-то вашу девочку вытащу, но как другим объясню, почему её вместо вас…
- Погодите, - оборвала его кесарина – Я поняла. Марта, тебе есть… к кому… есть?
- Есть! – почти выкрикнула девушка – Я знаю, кто может…
- Молчи, - короткий выдох Маргариты заставил её оборвать фразу на полуслове.
Марта и человек Элизы всё поняли правильно – не надо кесарине, возвращающейся во дворец, к Фридриху, знать, куда отправится ценная заложница. Пожилой поклонился ещё раз, поманил Марту за собой, но Маргарита задержала их, отчаянным движением прижав к себе девочку – и тут же отпустив.
- Удачи, - пожелала она, вдохнула, почти всхлипнула, и нервным жестом сдёрнула с руки два кольца – Возьми… на память.
Марта сжала в кулачке подарок, а Маргарита протянула второе их помощнику:
- Я… я только этим могу вас благодарить. Спасите её, если и правда верны кесарю!
- Это для меня большая честь, - он принял подарок с благодарностью – Не беспокойтесь, ваше величество, и не задерживайтесь – мы о ней позаботимся.
…Только после того, как за Маргаритой захлопнулась дверь, а мужчина ласково погладил её по плечу и повёл внутрь дома, Марта осознала случившееся до конца. Всё произошло так быстро, что по дороге ей было некогда задуматься. Кесаря правда разбил удар. Фридрих правда – регент, и отцу опасность грозит нешуточная. А Маргарита отрезала себе пути к отступлению, ведь теперь за ней будут следить в десять глаз! Девушка сморгнула, сердито потёрла уголки глаз – сейчас нельзя плакать, сейчас надо объяснить хозяевам, что ей надо как можно скорее добраться до Адрианклостер.
Марта была почти спокойна, когда думала о том, что и как скажет настоятелю. Только пальцы, сжатые в кулак, побелели, а боли от врезающихся в ладонь камня и украшений кольца она не чувствовала.

[Мирилас]

* * *

- Её величество?..
Монах предупреждающе поднёс к губам ладонь, офицер дворцовой охраны понимающе кивнул. В главном эйнрехтском храме Домашнего Очага было очень тихо и очень торжественно. На мозаичном полу (темно-серые, светло-серые и почти белые плиты складываются в строгий узор) лежат цветные пятна витражей. Величественные колонны разделяли внутреннее пространство на несколько частей, и монах молча провёл военного туда, откуда хорошо было видно место для молитв высокородных особ.
Сейчас там находилась одна-единственная женщина – на коленях, прямо на полу, даже не подложив подушку – застывшая в неподвижности. Шевелились только губы да отсчитывающие бусины четок пальцы. Склоненная голова, вцепившиеся в зелёный флавионский янтарь пальцы, сведенные напряжением плечи… такая одинокая и такая беззащитная в огромном пустом помещении.
Теперь уже офицер поманил церковника за собой, тот пошёл охотно и одновременно с достоинством.
- Скажите, - они отошли к дверям, но говорить всё равно приходилось тихо, чтобы эхо от громких голосов не потревожило кесарину – Где её спутница?
- Спутница? – монах моргнул и покачал головой – Её величество пришла без сопровождения.
- Благодарю, - офицер с изменившимся лицом выскочил за дверь.
Если они упустят девчонку, Фридрих ему голову снимет! И, возможно, не одному!

О чем Маргарита не думала, так это о том, как выглядит и какое впечатление производит. Когда она вернулась в карету, то почти успокоилась – Марта была в безопасности, самое главное дело сделано. Но что будет с ней, с Ольгердом, и самое главное – с Олафом?! Ольгерда не тронут, Фридрих не такой дурак, чтобы лезть напролом, быть регентом при больном кесаре и маленьком принце ему выгодней. Маргарита для него – пустое место, ни выгоды, ни опасности, в отличие от очень полезной Гудрун.
А вот Бермессера регенту надо вытащить. И дело уже не в том, что Фридрих не успел от него отречься, бросив на произвол судьбы, Фридриху надо показать, насколько за его спиной безопасно. Чтобы остальные не разбежались. Чтобы часть нейтральных семей подтянулась. Олаф стоит на его пути, значит…
Пальцы сжали крупный золотистый камень, замыкающий чётки. Маргарита впервые в жизни жалела, что у неё нет ни сторонников, ни верных поклонников, ни помощников. Никого! Остаётся надеяться на Элизу…

- Господин Кальдмеер, вас переводят в замок Печальных Лебедей.
По спине прополз мерзкий холодок. Нечто похожее он чувствовал, когда Бюнц передал, что видит флот Альмейды. Холод и незримая игла в груди, и понимание, что дело плохо. Но тогда за Олафом стояли его люди, его корабли, и ему надо было хотя бы попытаться вырваться, выкрутится. Сейчас за спиной была пустота, промозглая и горькая.
Нет! Не пустота. За его спиной, по меньшей мере, Марта! И если ему, в самом худшем случае, грозит смерть, то ей…
Кальдмеер медленно поднялся. В чём причина? Подготовка к суду двигалась своим чередом, и всё складывалось так, как только можно было надеяться. Почему же – такая резкая перемена? Новые обстоятельства – какие? Что-то с кесарем? Но Элизе Олаф нужен живым, а вот Фридриху он не нужен… Или Готфрид решил вместе с Бермессером избавиться от не оправдавшего надежд адмирала цур зее?
…В тишине слышны только шаги кесаря, мерно расхаживающего по кабинету.
- Западный Флот мы потеряли, море осталось за Талигом. Это не конец, нет, не конец… исход войны решится на суше, но Альмейда своё возьмёт.
Кальдмеер, против обыкновения, смотрит не в глаза собеседнику, а на сцепленные руки. Костяшки побелели, но пальцы всё равно подрагивают.
- Он поднял райос.
Готфрид останавливается, мрачно сдвигает брови, словно принимая какое-то решение.
- Тогда я отдам побережье. Метхенберг и Ротфогель они не возьмут, остальное можно восстановить, - не об этом ли кесарь думал…
Молчание.
- А теперь я хочу услышать от тебя не доклад, как в прошлый раз. Что ты там видел? Чего мне ждать?
Услышать «ты» от кесаря – признак доверия, но сумет ли Олаф это доверие оправдать? Ему есть что сказать, но вряд ли Готфрид будет рад это услышать.
- Талиг по-прежнему силён. Стоило… меньше доверять союзникам и меньше слушать желавших славы. За ошибки платит Дриксен, а не те, кто загребает жар чужими руками, - Олаф сделал паузу, колеблясь, но всё же договорил – А ещё я слышал, что начавший войну на Изломе обречён на неудачу, - поднял потемневший взгляд – И я этому верю.
- Я хотел услышать главу флота, а не суеверного оружейника! – вспылил кесарь. Скривился при этом так, словно ему на зуб что-то неимоверно кислое попалось – После того, как вы потеряли флот… - не договорил, развернулся на каблуках и отошёл к окну.
И опять на «вы».
- Я выполнял ваш приказ. Я сделал всё, что было в моих силах, и не снимаю с себя вины…
Олаф прикидывал политические расклады так же, как рассчитывал тактику и стратегию боя, но, если в бою он был в своей стихии, то сейчас каждый раз беспомощно упирался в тупик. В море адмирал – кесарь, и не важно, кто он, герцог или оружейник. А здесь Олаф с размаху упал в болото, и, если никто не протянет руку, партия Фридриха его радостно утопит. Не в солёной воде – в грязи.

…Не вовремя, ах, как же не вовремя!
«Говорила же я ему, побереги себя!» - бессильно досадовала Элиза на брата.
В окно лезли яблоневые ветки, уже отцветшие, с крохотными завязями будущих яблок. Сколько таких осыплется на землю, не успев вызреть! Сколько планов может пойти прахом из-за одной глупости, подлости или просто стечения обстоятельств, которое невозможно просчитать.
Был такой роскошный повод прижать Фридриха и его компанию, подготовить передачу власти Иоганну, а теперь? Готфрид лежит, и неизвестно, встанет ли – Элиза с подозрением относилась к словам племянницы, Гудрун скажет то, что нужно Фридриху, а не правду о состоянии отца. Ольгерда не успели официально признать недееспособным.  Кальдмеер под судом.
Олаф-Олаф… Герцогиня грустно улыбнулась. Когда-то она горько сожалела, что старше тогда ещё вице-адмирала Кальдмеера на двадцать лет. Будь разница не так велика, Элиза непременно постаралась бы перевести их отношения из делового русла в более… романтическое. А впрочем, что сожалеть, не согласился бы Олаф на такое. Слишком много от сестры кесаря зависело, чтобы он позволил себе что-то кроме искреннего и глубокого уважения. Слишком принципиален.
Теперь эта принципиальность может его сгубить. Будь Фридрих совсем глуп, он просто расправился бы с досадной помехой, но что-то у племянничка в голове есть, наверняка он попытается сделать невинный вид и развести двух адмиралов более-менее мирно. А Олаф обязательно упрётся и будет стоять на своём.
Вытаскивать его, перейдя в наступление на Фридриха, или оставить всё, как есть, позволив «регенту» порезвиться? Сделать из адмирала знамя или повод для войны?
«Знамя» - решила герцогиня – «Пока на сторону Фридриха склоняются слишком многие, если мы хотим выиграть наверняка, надо позволить ему натворить как можно больше глупостей».
Безумно жаль хорошего человека и толкового адмирала, но так сложилось. Неизвестно, сможет ли Олаф оправиться от удара, каким для него стало поражение под Хексберг, а так он послужит Дриксен даже своей смертью.
Но жаль, как же жаль…
- Хватит, - вслух произнесла Элиза, поднимаясь из кресла.
Пожалеть можно будет потом, а сейчас нужно успеть сделать очень многое.

- Разве регент вправе требовать разговора наедине?..
- Тот, у кого есть власть, вправе делать… многое.
Фридрих выразительно посмотрел на свою как бы повелительницу – поняла ли она намёк? По лицу Маргариты мало что можно было разобрать, девушка стояла бледная и застывшая, как снежное изваяние, смотрела мимо Фридриха куда-то в стену. Глаза широко распахнуты, губы сжаты в линию, эмоций никаких.
Принц, ныне регент, привык считать жену дядюшки робкой, послушной девочкой, зависимой и внушаемой. Герцог Флавиона в своё время надеялся, что у него будут сыновья, и из старшей дочери воспитывал не правительницу, а невесту. Учитывая, что отношения в кесарской семье были достаточно прохладные, Фридрих надеялся получить ещё одну союзницу. Что может быть нужно такой девице? Свобода, избавление от постылого мужа и новый брак с кем-нибудь более молодым и достаточно знатным? А то новый кесарь ей не сможет этого обеспечить!
Словом, проблем с этой стороны Фридрих не ждал – а нарвался на полноценный бунт и непокорство, которые его откровенно взбесили.
- Ваше величество, - едва сдерживаясь, чтобы соблюсти этикет – Мне очень нужна одна из ваших фрейлин. Поверьте, никто не собирается причинить зло вашей любимице, - ну да, пока девчонка должна просто быть под рукой, а там поглядим на сговорчивость её отца – Вы не можете не знать, где сейчас находится ваша Марта!
- Нет. Я не знаю, где она находится, - монотонно выговорила кесарина, продолжая разглядывать стену.
- Как это не знаете, вы её опекунша или?! – задохнулся потерявший терпение Фридрих.
Маргарита перевела взгляд со стены на него, а глаза у неё были яростные  и решительные:
- Я. Не. Знаю, - выдохнула сквозь зубы и тихо, зло добавила – А знала бы, не сказала. Теперь же потрудитесь выйти, я больна и плохо себя чувствую.
И отвернулась. Фридрих с трудом сдержал желание ударить эту… возомнившую о себе куколку, но показывать, кто здесь хозяин, было рановато, следовало сначала, как следует, укрепиться у власти. Но от маленькой мести не удержался:
- Конечно… ваше величество, - с самой сладкой улыбкой, на которую был способен – Я распоряжусь, чтобы вас никто не беспокоил… пока вы не поправитесь.
- Благодарю, - сухой кивок.
Маргарита не могла не понимать, что это означает – домашний арест, до тех пор, пока не покорится. Но, судя по непреклонно вздёрнутому подбородку и гордому развороту плеч, идти на мировую она не собиралась.
Проклятье! Неужели она так ценила Готфрида?! А кто бы мог подумать… после многих лет холодности и последних ссор… Лично Фридрих, вроде бы, флавионскому цветочку на листики не наступал. Или всё-таки стоит прислушаться к Гудрун? Она, конечно, глуповата, но кто поймет женщину лучше, чем другая женщина!

[Мирилас]

* * *

Нет ничего хуже, всю жизнь считал Олаф, чем идти в бой, ничего не зная о противнике. Не зная, какого удара и откуда ожидать… Хуже только незнакомое море в тумане. Ни лоций нет, ни глазам не поверишь.
Сейчас было похоже, как если бы в тумане приходилось принимать бой с неведомым врагом. Но готовился к нему так же, как к другим сражениям в своей жизни – хладнокровно и расчетливо, насколько это было возможно. И не важно, что спину холодит предчувствие неизбежной гибели, не важно, что сосёт под сердцем, он должен сражаться.
Камера – вот уж теперь настоящая камера, маленькая, холодная и давящая – остается позади, вместе с бессонной ночью и бесплодными попытками понять, что же случилось. Голова болит нещадно, и Олаф почти равнодушно думает о том, куда его ведут. Ясно, что на допрос, но куда? Впрочем, кандалы не надели... пока. Мелькает угрюмо-ироничная мысль, что вряд ли так сразу – в пыточную, сначала должны озвучить список обвинений.
И это предположение оправдывается, за добротной, окованной железом дверью – достаточно просторная комната, стол и два стула с простыми спинками один напротив другого. Кальдмеер без возражений опускается на указанный ему. Сначала – разговоры… любят же на берегу разговаривать…
В глаза вошедшему следом человеку в судейской одежде адмирал смотрит прямо и холодно, нарываясь на такой же прямой, изучающий взгляд. Кем бы ни был его собеседник, взгляда человека, не знающего за собой вины и готового ко всему, он не выдержал и первым опустил взгляд, якобы изучая аккуратную папку с бумагами. Олафу это сразу же не понравилось. Те, кто его показания раньше записывал и разбирал, взглядов не прятали.
- Господин адмирал, я прибыл по поручению регента, - начал судейский.
Туман начинал развеиваться под порывами хлёсткого, секущего ветра. Регент?! Неужели кесарь умер?! Но в таком случае при Ольгерде может быть либо Иоганн Штарквинд, либо... либо Фридрих, если он вернулся из Гаунау.
- Я вас слушаю, - холодно и спокойно. Олаф привык в таком тоне говорить с эйнрехтскими придворными, иначе с ними говорить было просто невозможно.
- Нам известно, что его величество не разрешал вам свиданий с дочерью. Регент готов пересмотреть этот вопрос… после того, как вы подпишите эти бумаги. Прошу, - несколько исписанных листков ложатся на стол.
Олаф вчитывается в каллиграфически выведенные строки, и почти не удивляется, видя. Что ему предлагают подписать подтверждения бермессерского вранья. И всё становится ясно, ведь «дорогой Вернер», кроме свой семьи, нужен только высочайшему покровителю…
- Нет. Этого я подписать не могу,  слова предельно нейтральны, но взгляд, которым Олаф их сопроводил… Ади говорил – «вымораживает». Отто был проще и хмыкал, что под такими взглядами можно заикой остаться.
Судейского тоже пробрало, хоть вида он усиленно старался не показывать.
- Ну что ж, - он забрал отвергнутые документы – Тогда его высочество Фридрих будет решать вопросы, касающиеся вашей дочери, самостоятельно.
А вот и подтверждение…
Марта!.. Неужели Марта у них в руках?!
- Господин Кальдмеер, вы желаете что-то передать дочери?
- Да, - короткий кивок – Передайте. Что я исполняю свой долг до конца.

Его до следующего полдня не беспокоили. Дали возможность подумать и представить, что ждёт его самого, что может грозить девочке,                                                                                              а Олаф не думать не мог. Мерил шагами камеру, уставал и ложился, сваленный приступами боли, глядел в потолок – и думал, думал, думал… Перебирал все возможные варианты, всё больше понимая, что выхода у него нет.
О да, можно подтвердить всё, что ему наговорят, выйти живым… Но стоит прикрыть глаза – и встанут перед тобой мёртвые, а их много, слишком много, чтобы цепляться за свою жизнь, во что бы то ни стало. Выгораживать дезертира и труса, предав всех тех, кто стоял до конца? Немыслимо. Невозможно.
Значит, стоять, как стоял под Хексберг. Но что делать, если сюда, в Печального Лебедя, приволокут Марту и предложат выбирать между своей честью и её жизнью? Мало за ним смертей, ещё и дочь за собой потянет. Марта, птенчик, солнышко его единственное… Олаф помнил, как Маргарита обещала ему сделать всё, что возможно. Но что может эта испуганная девочка? За ней бы самой кто присмотрел… С другой стороны, эта «девочка» - кесарина, на глупышку Маргарита не похожа, и на решительные поступки способна.
Адмирал смотрел на весеннее небо, светящееся сквозь оконную решетку (какое там окно, крохотная прорезь в кладке под самым потолком), разминал занывшее плечо и думал о том, как выяснить, где его дочь.

- …Нет. На всё воля Создателя, я делал то, что должно, и продолжу исполнять свой долг.
Разговор пошел по очередному кругу. Всё, что могло быть предложено, предложили, и всё Олаф отверг. Всё, чем могли запугать, проигнорировал. Остался последний козырь, и адмирал собирался, готовясь встретить этот удар, внешне не дрогнув. Слабость показывать нельзя! Пусть внутри всё и трясётся…
- В таком случае ваша участь незавидна. Лишение дворянства, конфискация, казнь, - Олаф равнодушно пожал плечами, и его собеседник добавил – Вряд ли вашей дочери после всего стоит рассчитывать на успешное замужество. Тот, кто рискнёт, рискнёт и продвижением по службе, впрочем… генерал фок Хохвенде, кажется, готов принять её под своё покровительство…
…Должен же этот оружейник понять такой прозрачный намек! Каких только следователю не доводилось обрабатывать, но ни один подсудимый не бесил так, как эта статуя ледяная. Угрозы и посулы отскакивали от Кальдмеера, как горох от стены, казалось, собственная участь его нисколько не беспокоит. Но за дочку-то он должен волноваться?! А Хохвенде так охоч до женского пола… и Кальдмеер не может этого не знать. Должна хотя бы эта угроза его пронять!
Адмирал поднял взгляд, тяжёлый, ничего не выражающий:
- Да, Марте придется… тяжело. Я хотел бы напутствовать её и благословить. Я помню, что регент собирался пересмотреть вопрос насчёт свиданий…
И опустил глаза, пристально разглядывая разводы древесины, проступающие на поверхности грубо сколоченного стола. Проняло, ничего не скажешь. Опытный следователь всё понял правильно – Ледяной выставляет встречное условие, требуя подтвердить свои угрозы.
- Он ещё не принял решение, - ответил обтекаемо.
А самому было очень интересно, как теперь будет выкручиваться его высочество. То, что Марта Кальдмеер ускользнула из-под самого регентского носа, следователю было известно…

* * *

Когда Олаф видит, что следователь сменился, он собирается, чувствуя, что в душе натягивается стальная струна. Вежливые уговоры ничего не дали, теперь его начнут ломать. Теперь – самое главное, если у них этот рычаг, или он всё понял правильно, и Марту ему не привели именно потому, что она на свободе.
…А как же всё-таки мерзко, когда на тебя орут, не дают сказать ни слова и давят, давят, давят… Мерзко, но не смертельно. Олафа при дворе не раз пытались растереть в порошок, не сломался там, и тут вытерпит, он к такому не первый день готовился. Даже странно, что с ним столько любезничали.
Тем более, если молчать, то поток слов сам собой иссякнет. Отсутствие реакции всегда ставит в тупик.
- …Если вы говорите прямо, я так же прямо вам отвечу, - дождавшись паузы, говорит Олаф. Всё время он не сводил глаз со следователя, пусть и на редкость отвратное было зрелище, но прятать глаза Олаф не собирался, - Пока я не увижу Марту здесь, в этой комнате, и не поговорю с ней, я буду считать ваши угрозы пустым сотрясением воздуха.
То, что угрожали здесь не только Марте, он сознательно пропустил. Другие угрозы не стоят внимания, и так понятно, что жить адмиралу только до суда. О том, что за него может вступиться Элиза, Олаф не то, что не думал, просто решил для себя готовиться к худшему. К тому, что он теперь один, и действовать, исходя из этого.

…Медленно, противно тянулась ночь. Тюремщики расщедрились на запас свечей, гореть они могут всю ночь, на крохотном столе у кровати, куда обычно ставят еду – стопка бумаг, которые надо подписать. И прощальное напутствие, подчеркнуто-вежливое после крика и оскорблений:
- Подумайте, господин Кальдмеер, у вас и вашей дочери ещё есть шанс…
И душа мечется от встрепенувшейся надежды к отчаянию, и страшно представить, что его надежды – пусты, что завтра он её увидит. Здесь. Во власти мерзавцев, наслаждающихся своей безнаказанностью.
Что ты сделаешь, адмирал, если у тебя на глазах будут уничтожать самое ценное, оставшееся в твоей жизни? В плену ты знал, что Марта не пропадет, что она в надежных руках среди любящих людей, а теперь?
«Для ВАШЕЙ дочери я всё сделаю. Всё, что в моих силах… и что выше их».
Сможет ли вывести из змеиного логова, надёжно укрыть от охотников? Сможет ли?..
Рассвет, заглянувший в камеру, высвечивает оплывшие свечи на столе, измученного мужчину, уронившего седую голову на руки, и нетронутую стопку бумаг.

[Рысенок]

Ура! Наконец-то вы выложили продолжение и на форуме! В очередной раз перечитала главу и вновь в восторге. Спасибо вам огромное за эту историю!

[Мирилас]

Вам спасибо.

[Мирилас]

7.

Капюшон постоянно сползал на глаза, мешая и раздражая. Что поделаешь, не умел Руппи носить монашескую одежду, он адмиралом стать мечтал, а не святым отцом. Но лейтенант терпел, по сравнению со спасением Олафа это было сущей ерундой.
- Отец Луциан…
Задумавшийся, было, адриановец вопросительно посмотрел на замявшегося Руппи, поощряющее кивнул.
- Отец Луциан, вы не знаете, что с приемной дочерью Олафа… - запнулся, поправился – …моего адмирала? Она у Шнееталей гостила, когда мы уходили.
С одной стороны, девочку Шнеетали так просто не отдадут никому, но, с другой стороны, сумеют ли они уберечь её от Фридриха? Если Анна решит не вмешиваться…
- Вы многого не знаете. Марту Кальдмеер пожелали видеть фрейлиной… - увидел, какой ужас плеснулся в глазах Фельсенбурга, и торопливо добавил: – Не беспокойтесь, брат Ротгер, она уже вне опасности.
- Как?!
- Её вывели из дворца прежде, чем регент спохватился, - тут адриановец неожиданно лукаво улыбнулся и добавил – И вы действительно многого не знаете. Девочка очень… очень торопилась и оставила во дворце некоторые личные вещи. Вряд ли ваш адмирал будет рад огласке, но какой толк скрывать то, что уже стало известным. Она не приемная дочь адмирала Кальдмеера. Она его незаконная дочь.
- Значит, во дворце у нас есть союзник?.. – Руперт в первый момент даже не задумался о последних словах адриановца, было только немыслимое облегчение – не во дворце, вывели, вывели!
- Есть, - Луциан согласно наклонил голову – Только вряд ли её величество Маргарита поможет нам на суде. Не сомневаюсь, она бы хотела, но вряд ли ей дадут слово.
- Да она бы… ей и сказать-то нечего было бы, - пробормотал сбитый с толку Руппи. Чего он только не ждал, кто только в голову ему не пришел, от бабушки до той же Анны, но не робкая кесарина, которую за Гудрун и Элизой вообще не замечали! – Что она про морские дела знает.
- Ничего, - задумчиво перебрал четки Луциан – Но, когда дело дойдет до суда над самозваным регентом, она сможет сказать многое, если, конечно, доживет до этого суда. Впрочем, об этом задумываться рано…
- Рано, - теперь уже Руппи кивнул, соглашаясь – Интересно, что же они нашли, - пробормотал задумчиво, почти про себя. Ему было, в общем-то, всё равно. Кем бы ни была Марта, Олаф её любил, да и Руппи за два года в Метхенберг привязался к веселой девчонке.
- Письма, - откликнулся монах – Письма её матери.
Конечно, вопрос о том, кто же её мать, на языке так и вертелся, но Руппи посчитал недостойным его задавать. Луциан вопроса дожидаться и не стал, задумчиво добавив:
- Кто бы мог подумать, что алатская герцогиня так рискнет. Она… отважная женщина, очень отважная.
- Но Олаф в Алате ни разу не был! – брякнул шокированный лейтенант.
- Зато сестра алатского герцога долгое время жила в Агарисе, впрочем, её больше знают не как Матильду Алати, а как Матильду Ракан.
На это Руппи вообще слов не нашел, только воздух хватал.  И сквозь изумление пробивалось некое удовлетворённое злорадство. Слова клеветников его задели глубже, чем Руппи сам себе мог признаться, особенно потому, что детей у Олафа, как он считал, в самом деле, не было. Но вот, Марта, оказывается, не удочеренная! Не нравится дамам, значит? А влюбленную герцогиню – не хотите ли?!
- И… вы знаете, где она находится?
- Знаем, - хмыкнул монах – Мы же её и прятали. Хотите встретиться?
- Нет… опасно, - Руппи вздохнул, на самом деле Марту увидеть хотелось, ещё как хотелось – Я вам верю.
- Можно верить, но всё равно беспокоиться, а вы не должны задумываться не к месту, когда придет время действовать, - Луциан решительным движением убрал четки – Вы её увидите. К сожалению, поговорить возможности не будет…

* * *

…Узкие улочки окраин Эйнрехта вились, как небрежно брошенные девичьи ленты, ломались под самыми причудливыми углами. Там, за городскими стенами, исчезала кладка, появлялись поросшие травой обочины, улицы перерастали в дороги или исчезали тропинками, а здесь дома почти сходились крышами, траву вытаптывали ноги бесчисленных прохожих, и солнце заглядывало вниз раз или два в день. Руппи маленькие столичные улицы напоминали русла горных речек родного Фельсенбурга, которые за века проточили себе пути-ущелья в горной породе. Только по этим «руслам» не текла вода, а шли люди… шли и шли…
Парень тряхнул головой, вспомнил, что на нём проклятущий русый парик, и не стал привычно ерошить волосы. Отец Луциан подробно объяснил, когда и к какому времени ему нужно оказаться на этой улице, и велел внимательно… слушать. Не смотреть по сторонам, а слушать. Руппи, конечно, удивился, но шел, честно прислушиваясь. Пока, правда, слышно было только обрывки разговоров горожан да отзванивающий время колокол ближайшей церкви…

Окно Марта открыла загодя. Рамы были тяжелыми и неудобными, но она упрямо возилась с ними, не дожидаясь помощи. Пришедший за ней пожилой адриановец покачал неодобрительно головой, увидев распахнутое окно, но промолчал. А солнце застыло на небе, словно пришпиленное гвоздями, и, казалось Марте, вообще не двигается с места. Девушка с мстительным удовольствием положила на стол руки, согнулась, опершись на них подбородком – кто бы позволил ей так посидеть во дворце! – и разглядывала бок кувшина, из которого поливали цветы.
Кувшин был на редкость скучным и неинтересным.
…Когда из-за окна донесся долгожданный колокольный перезвон, она едва не подскочила, быстро схватив кувшин. Вода плеснула, монах понимающе улыбнулся и Марта, которой сразу же стало стыдно, не стала нетерпеливо высовываться в окно, а подошла к нему спокойно, только вот губы против воли расплывались в торжествующей улыбке.
- …однажды ранним утром в предрассветный час, когда гомон птичий не слышен…
Да уж, предрассветный, ничего не скажешь, за полдень перевалило! Марта подавила смешок и продолжила напевать, честно поливая цветы, по городскому обычаю выставленные за подоконник. Это в дворянских кварталах можно позволить себе сад, дома простых горожан лепились друг к другу вплотную.
- …герр Маннелиг, герр Маннелиг, супругом будь моим – одарю тебя всем, чем желаешь...
Марта пела и напряженно щурила глаза, пытаясь понять, как, откуда появится Руппи.

Самое обычное дело – совсем молоденькая горожаночка, наводящая порядок в своих заоконных цветах и от хорошего настроения напевающая старинную песенку. Никто и не обратит внимания, разве что хмыкнет одобрительно или, наоборот, поморщится, распелась, дескать, когда у людей столько забот. А у Руппи мурашки поползли по спине, потому что…
…Потому что небо над морем медленно темнеет, и улицы города наполняются огнями, и Зепп смеется над какой-то шуткой, а счастливая Марта сияет серыми глазищами и держит их обоих за руки…
Парень вскинул глаза, зашарил взглядом по окнам – понятно теперь, почему ему велено было СЛУШАТЬ! – и едва не остановился прямо посреди улицы, потому что девица в окне Мартой быть ну никак не могла. Марта была худощавой, почти по-мальчишески плоской, и за то время, пока Руппи воевал, сидел в плену, бегал из дома… ну, не могла она обзавестись такой грудью. Ну, никак не могла! К тому же светлые пряди, выбивающиеся из-под аккуратного чепчика, окончательно сбивали с толку. Лейтенант флота ошарашено хлопал глазами, а девочка в окошке рассмеялась, оборвав песню на половине куплета.
Но… разве он сейчас сам на себя похож?!
- Хорошо поешь!
- Спасибо, молодой господин, - девушка снова хихикнула и стрельнула взглядом из-под длинных черных ресниц.
У Руппи перехватило горло. Небо над головой расчертили мачты и реи «Ноордкроне», а за спиной незримо встал беспечно улыбающийся Зепп, потому что к кошкам непривычно объемную фигуру и светлые локоны, этот хитрый взгляд нельзя было не узнать!
«И вы знаете, как перебрасопить гротмарсарей по ветру на другой фокагалс?»
Руппи медленно выдохнул и, как мог спокойно, пошел дальше по улице. Спиной чувствуя, с какой надеждой смотрят ему вслед.

Когда Руппи, дико и непривычно выглядящий в светло-русом парике, скрылся за поворотом, Марта попятилась от окна, налетела на табуретку, села на неё и прижала к груди кувшин. У неё не было причин не доверять адриановцам, наоборот, но, только увидев Руперта, она успокоилась и поняла – шанс у них действительно есть.
И вообще всё получится! Руппи один раз папу вытащил? Вытащит и второй, не может не вытащить! Руппи всё сможет.
- Дочь моя, - монах осторожно дотронулся до её плеча – Нам пора собираться.
- А у меня всё готово, святой отец! – радостно заверила его Марта, оборачиваясь.
Сколотые под чепчиком волосы ей мешали, ей вообще чепчик не нравился, что уж говорить о заправленных под него искусственных локонах и набитом тряпками лифе платья. Но она сама не захотел уходить из Эйнрехта, пока не станет ясно, что с отцом, хотя ей пытались втолковать, что это опасно, а значит, надо исполнять все указания отца Луциана. Марта и не думала жаловаться на трудности. Надо маскироваться? Значит, будем маскироваться. Надо после встречи с Руппи уехать в другое место? Значит, уедем!
Пожилой адриановец опять покачал головой. Кто бы мог поверить, что пищащий свёрток, который он вёз из Агариса по поручению Эсперадора Адриана, вырастет в такое…

[Мирилас]

* * *

- Вот мерзавец! Сколько же можно упираться… – Вернер наполовину бесился, наполовину изумлялся.
В самом деле, сколько можно? Окажись в такой ситуации он, обеими руками вцепился в возможность выжить. Проклятому Кальдмееру очень выгодные условия предлагали, а этот мещанин уперся. Жизнь ему надоела, что ли?!
- Вы меня спрашиваете, господин адмирал? – развалившийся в кресле Фридрих насмешливо сощурился, специально не уточняя ранг – Редкое упрямство. Метод «кнута и пряника» с треском провалился…
- Значит, казнить его, и всё.
- Казнить? Чтобы моя железная тетушка тут же сделала из своего оружейника нового мученика?! – скривился регент.
Фридриху далеко было до той степени бешенства и злости, когда его подхватывало и несло вперед, не разбирая дороги. Чаще всего принц в таком состоянии нарывался на неприятности, но они его ничему не учили – Фридрих каждый раз самоуверенно думал, что на этот раз всё делает правильно.
Первая злость, вызванная упрямством Ледяного Олафа, уже прошла, и Фридрих был способен рассуждать здраво.
- Конечно, - разглагольствовал он – Если не будет другого выхода, мы его всё-таки казним. Пусть после попробуют доказать, что оружейник чист и невинен! Но, если Кальдмеер свою вину и нашу правоту признает, то подорвать позиции Элизы нам будет намного проще… - регент перекинул ногу на ногу, качнул носком.
- Но ведь на него даже пытки не действуют…
Фридрих в ответ на это скривился:
- Если бы не публичность суда, его бы допрашивали строже… А, впрочем… - ударил раскрытой ладонью по подлокотнику – Можно попробовать ещё и это. Если уж влюбленная женщина его уговорить не сумеет…

* * *

Замок Печального Лебедя изначально строился, как тюрьма. Сложно сказать, думали строители о том, чтобы создать наиболее гнетущую атмосферу, или исходили только из расчёта практичности. В любом случае, замок, внешне выглядящий обычной крепостью, внутри был гнетущим и давящим. Прочная, безыскусная кладка, узкие переходы, факелы в простых, без украшений, кольцах – и страх, отчаяние, тоска, за столетия пропитавшие эти стены насквозь.
Маргарита шла по этим переходам, стараясь держать голову как можно прямее, и не знала, от чего её продирает холодом, оттого, что толща стен не пропускала солнечное тепло, или оттого, что ей было жутко. Вряд ли бы она так тряслась, если бы пришлось идти сюда по другому делу, какому угодно, но другому! Она схватилась за возможность, наверное, в последний раз увидеть Олафа – и теперь боялась того, что может увидеть.
- Сюда, ваше величество, - почтительно поклонился стражник, отпирая дверь.
Маргарита молча наклонила голову. Говорить ей было тяжело, она и так из последних сил сдерживала дрожь, стараясь не показать, до какой степени ей страшно.

Когда распахнулась дверь – без скрипа, без взвизгов, здесь запоры и петли содержали в образцовом порядке – Олаф не пошевелился. Он не спал, скорее, балансировал на тонкой грани между реальностью и бредом, понимая, что его, кажется, опять на допрос поведут, но не имея сил даже глаз открыть. Надо – сами поднимут.
Конечно же, оказалось надо. Кто бы сомневался. Но зачем со словами:
- Просыпайтесь! К вам пришли от его высочества! – хватать и встряхивать его за плечо?!
Кальдмеер не выдержал – застонал сквозь зубы, когда вывихнутые суставы и растянутые мышцы отозвались резкой болью. Растрепанные лохмотья сна пугливо метнулись прочь, а бред, похоже, остался. Только бредом можно было объяснить пробившийся сквозь боль знакомый голос, гневно воскликнувший:
- Что вы делаете?!
Лучше встать самому, пока не подняли.  Олаф сморгнул, пытаясь прогнать туман перед глазами, прикусил губу и попытался сесть, как можно меньше опираясь на покалеченные руки. После допросов его старательно перевязывали и не забывали о лечении, ведь подсудимый на суд должен явиться в подобающем виде, но тюремный режим быстрому выздоровлению отнюдь не способствовал.
…Как же он удивился, когда в ответ на его неуклюжую попытку сесть рядом раздалось шуршание ткани, и его подхватили, помогая подняться, чьи-то руки. Тонкие, не слишком сильные и явно женские…
- Выйдите! – сдавленный от ярости и боли голос прозвучал над самым ухом.
- Но, ваше вел…
- Вон! – прошипела Маргарита, кто бы мог подумать, что она ТАК умеет – Регент хотел, чтобы я… поговорила наедине… п-поэтому потрудитесь выйти! – под конец её голос предательски сорвался, но стражник всё равно послушался. Поклонился и быстро вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.
Олаф медленно выдохнул.
- Спасибо, - тихо выговорил он – Только… сидеть я ещё могу сам.

Маргарите на заявление о «сидеть сам» очень хотелось сказать: «Не поверю». Она пыталась уговорить себя, что всё могло быть гораздо хуже, что последнюю степень допроса к Олафу применять не будут – не хотят непоправимо калечить – но уговоры почти не помогали.
Перед глазами темнело, а в сердце что-то болезненно рвалось при виде, во что превратился её адмирал. Окончательно исхудавший, осунувшийся, с потемневшими, слипшимися волосами, с повязками, угадывающимися под тюремной рубашкой, на которой кое-где виднелись нехорошие бурые пятна. Руки почти не слушаются, на запястьях – покрывшиеся засохшей кровяной корочкой следы от кандалов.
А сесть он всё-таки  смог, прислонившись к стене, у которой стояла койка. Сел и сумрачно посмотрел на Маргариту из-под растрепанных, отросших волос, которые не смог или не захотел убрать с лица.
- Вы тоже пришли меня уговаривать? – спросил так же тихо, с болезненной хрипотцой.
Ей захотелось забыть и о своем происхождении, и о своем титуле, упасть на колени, рыдать, кричать, умолять – что угодно, как угодно, только ЖИВИ! Только не оставляй меня здесь одну, будь, будь, пусть даже не со мной!
И черной пеленой опускалось понимание – выкричи она то, что творилось на душе, всё будет кончено здесь и сейчас. Останется из воспоминаний о первой и единственной любви только холодный и равнодушный, если не презрительный, взгляд. Ни тепла, ни той изумлённой благодарности, что в Морском Доме…
- Как я могу вас уговаривать, - прошептала Маргарита, ломая себя, переступая через свое сердце и кровоточащую душу – Предать себя и мертвых? Нет… нет.
И не выдержала, почти упав на пол и ткнувшись лицом в его колени. Удалось, хотя бы, не зарыдать в голос, слезы беззвучно текли из глаз, впитываясь в грубое полотно.

Чего только с Олафом за его богатую событиями жизнь не случалось, но вот женщины перед ним на колени со слезами не падали.
А ведь он думал о ней, не одну ночь думал, когда понял, что все угрозы – лишь попытки его сломать, ничем не подкрепленные. И Марту не приведут, потому что нет её, а значит, Маргарита обещание сдержала. Кому бы поручила девочку за стенами дворца, Фридриху Марта не досталась, это было главным, самым важным, тем, что спасало от полного отчаяния.
И одна мысль тянула за собой другую – почему? Почему эта девочка, вместо того, чтобы затаиться и переждать бурю, идет ей навстречу, сама нарываясь на драку? Что Фридриху жена дяди! Маргарита в безопасности лишь до тех пор, пока жив больной Готфрид. Победи Фридрих – и ей либо не жить, либо жить, но в каком-нибудь дальнем монастыре.
Чем Олаф такое заслужил – человеческим отношением во время дороги из Флавиона в Дриксен? Тем глупым и смешным подарком? Чем? Опальный адмирал перебирал в памяти слова, взгляды, улыбки, вспоминал смущенно опущенные глаза и дрожащие ресницы… он знал, что больше Маргариту не увидит, никто пустит её на суд. И считал, что может позволить себе вспоминать юную кесарину добром. Чтобы дожить до суда и не сломаться, нужно помнить не только о долге перед живыми и мертвыми.
А теперь она пришла и плачет, прижимаясь к его ногам, забыв о том, чья дочь и чья жена. Просто плачет, отказавшись уговаривать и умолять. Поняв его – и заранее простив.
- Спасибо… за всё, - единственное, что может сказать Олаф.
Сказать и, преодолевая боль, успокаивающе положить руку на её затылок. Маргарита вздрагивает, поднимая голову, перехватывает его ладонь и молча прижимается к ней щекой.
- Если я смогу что-то сделать, - шепчет кесарина, кусая губы – Если только смогу…
- Ты уже сделала больше, чем я мог надеяться, - здесь и сейчас нельзя обращаться к ней на «вы». Маргарите не холодность нужна, не напоминания о том, кто она и кто он, а поддержка, она и так стоит на краю – Поэтому живи, просто живи…
Марта, Маргарита, Руппи… После Хексберг Олаф почти не верил в заступничество Создателя, но если есть в жизни хоть какая-то справедливость, они должны жить!

[Мирилас]

* * *

- И как это понимать… в-вш-ше величество?!
Злость снова застилала Фридриху глаза и разум. Он Маргариту в Печального Лебедя отправлял не для того, чтобы она на оружейника влюбленным глазами смотрела и в упрямстве поддерживала, а с прямо противоположными целями!
Маргарита ничего не ответила, стояла прямо, с гордо вскинутой головой, только пальцами нервно сминала подол платья. Это регента только сильнее взбесило.
- Я вам приказывал Кальдмеера уговаривать!
- Вы, - наконец-то разлепила губы побелевшая, как полотно, Маргарита – Не имеете права мне приказывать, ваше высочество. Вы всего лишь регент, а я – кесарина! Пока ещё не вдовствующая!
- Вот именно, пока, - прошипел Фридрих, подавшись вперед – Подумайте о том, что дядюшка не вечен! А его сын… если, конечно, его, - добавил он издевательски.
Только зря Фридрих Ольгерда трогал. Испуганная и почти сломавшаяся под давлением регента Маргарита встрепенулась, в глазах зажегся нехороший огонёк, и она перебила Фридриха, сама перейдя в наступление.
- Родинки рода Зильбершванфлоссе не так заметны, как у Фельсенбургов, но их вполне можно освидетельствовать! И у Ольгерда, и у вас… регент! Конечно, - рвано рассмеялась кесарина – Её высочество Гудрун охотно скажет, что все положенные отметины у вас на месте, так же, как она подтвердила слова отца…
- Замолчи!
Бить женщину в истерике Фридриху всё-таки ума хватило, хотя руку он остановил почти в последний момент, перед замахом. Маргариту он просто схватил за плечи и хорошенько потряс, так, что из прически выпали расшатавшиеся шпильки и светло-русые косы захлестали по плечам.
- Замолчи, если в монастырь не хочешь! Или хочешь?!
Маргарита еле слышно всхлипнула, задавив то ли плач, то ли смех:
- Я почувствую разницу?..
- Блаженная… - Фридрих брезгливо оттолкнул ослабевшую женщину от себя – До коронации у тебя есть время подумать. Потом поздно будет!
Маргарита медленно опустилась на ковер, не глядя вслед регенту, гневно хлопнувшему дверью. Скорчилась, обняв колени. До коронации! Неужели этот самовлюбленный болван не понимает? А, впрочем, тот, кто никого и никогда не любил – кроме себя, разумеется – и не поймет, что жизни Маргарите осталось только до суда и казни.
То, что начнется после, жизнью назвать можно будет с трудом.

* * *

Вот и всё, адмирал цур зее, твой последний бой тоже проигран, и здесь невозможно взять реванш. Судьба с издевкой дважды провела его по одному и тому же кругу – от очевидной победы к полному разгрому. Но сегодня никто не помчится сквозь бой, чтобы, рискуя жизнью, вытащить тебя с тонущего корабля. Выбрал сын оружейника все предназначенные на свою долю чудеса и всё везение, выскреб без остатка.
Прав был Ротгер… но Олаф не жалел, что вернулся. Это был его долг, который он выплатил сполна.
И короткий путь по тюремному двору – от дверей до закрытой кареты – Кальдмеер прошел с высоко поднятой головой, прошел так, словно вместо одежды смертника на нем был адмиральский мундир, кровью, потом и бессонными ночами заслуженный. Олаф знал, что его ждет: площадь Ратуши и виселица. Странное дело, это пробуждало в мертвеющей душе что-то вроде злорадства. Если бы его казнили, как должно, как дворянина, Фридриху пришлось бы присутствовать лично, а адмирал пообещал высказать регенту всё, что о нём думает. Потому и карета закрытая – боится Фридрих. Тот, за ком правда, от клеветы не прячется, зная, что невиновен!
Что ж… Элиза бросила его без помощи, видно, рассудила, что Олаф теперь только на роль жертвы годится. Но и Фридрих рано радуется – герцогиня Штарквиндская после за всё спросит. Адмирал запретил себе думать иначе, страшно умирать, если твоя смерть совсем бессмысленна, если в поражении нет зерна будущей победы.
Желание жить боролось с дикой, смертельной усталостью, болью и отчаянием. Карета неспешно тащилась по городским улицам, Олаф, прикрыв глаза (не на пристава со священником же смотреть) мысленно отсчитывал повороты. Он плохо знал Эйнрехт, куда хуже, чем родной Эзелхард или Метхенберг, Ротфогель, Хелленштайн… но более-менее представить расстояние от Печального Лебедя до Ратуши – мог. Смерти Олаф не боялся, тем, кто трясётся за свою жизнь, ни к чему подниматься на борт корабля. Смерть всё время стояла рядом с ним, а два раза подошла вплотную, ощутимо дыша в затылок – в Померанцевом море, куда его занесло шестнадцать лет назад по приказу кесаря, и под Хексберг. Стояла и отступила, один раз оставив вместо себя дочь, второй – почти что сына и… да будь хоть перед смертью честен сам с собой, Олаф! И друга. Невозможного, сумасшедшего и бесконечно искреннего. Одарила судьба, ничего не скажешь… отобрав перед тем всех остальных друзей…
Хоть и говорят, что от судьбы можно уйти три раза, догонит лишь на четвертый, до него добралась раньше. И встречал её Кальдмеер без страха, но с немыслимым отвращением. Умирать в петле, по ложному обвинению? Умирать, чтобы выгородить мерзавца, дезертира и лжесвидетеля?! Он не хотел – ТАК. Но кто же его спросит!
Олаф не хотел… и почти против воли мечтал о том, что казнь сорвется. Что кто-то придет на помощь. Что…
…И тут же смеялся сам над собой – старый дурак, кто будет тебя вытаскивать! Те, кто мог бы, предпочли совести соображения высокой политики и своей безопасности. Те, кто хотел бы – что они могут?
Смирился бы уже. Если смерть неизбежна, так встреть её достойно!

…Знакомую до боли, до въевшихся в тело привычек мелодию боцманской дудки Олаф сначала принял за продолжение грёзы и не отреагировал никак. Что бы там ни мерещилось усталой голове, о чем бы ни думалось, лицо он держать должен, его слабости никто не увидит.
Но вот стук впивающихся в дерево абордажных крюков, резкий рывок кареты и полное ужаса ржание лошадей для грезы было слишком реальным. Олаф с места не двинулся, только напрягся, готовый действовать – не обращая внимания на прокатившуюся по измученному телу болезненную дрожь. Его сопровождающие тоже застыли, в глубоком шоке, не понимая, что случилось и как на это реагировать.
- Господин адмирал!.. – дверь кареты распахнулась, явив чью-то характерную моряцкую физиономию со сползшим на кончик носа платком.
Голова пошла кругом. Но Олафа в адмиралы произвели не зря, правильно действовать в любой ситуации он умел: понял, что выбираться надо, и выбрался. Пока его освобождали от ножных кандалов – к счастью, недолеченные, вывихнутые руки ему сковывать не стали, а должны бы были – Олаф оглядывался, пытаясь оценить ситуацию и понять, кто ради него рискнул.
Оценил. Кем бы его спаситель ни был, продумано всё было великолепно. Конвоя впереди кареты не было, конвой позади – пытался прочихаться и выбраться из перечно-мучного облака. Облако медленно расползалось по улочке, даже если бы нападавшие были без платков, толком их разглядеть было бы трудно.
Правда, растрепанная темная шевелюра одного… кажется, ещё и совсем молодого парня… показалась Кальдмееру знакомой, но что только не примерещится в суматохе, тем более, когда тебя хватают за больную руку и бесцеремонно тащат прочь.
И хорошо, что тащат, Олаф сильно сомневался, что своими ногами далеко уйдет.

Мирные эйнрехтские улочки после тюрьмы, суда и маячащей впереди виселицы казались нереальными. Не жизнью, а хрупким сном, грёзой, готовой развеяться от одного неловкого слова или движения. Олаф медленно дышал, стараясь идти твердо и не обращать внимания на разбегающуюся по мышцам боль. Боли он, пожалуй, даже рад был, она доказывала, что освобождение ему не примерещилось, что он правда идет куда-то… куда? Кто будет его ждать в конце пути?
Элизу фок Штарквинд он отмел почти сразу. Сбить герцогиню с выбранного курса было непросто, если не сказать невозможно. Должно было случиться что-то совсем из ряда вон выходящее, чтобы она поменял решение. Марте такое не под силу, даже если она к Элиза попала… Родичи его друзей постарались? Но ни Анне фок Шнееталь, ни Регине Доннер нападение на конвой в голову не придет, а остальные либо совсем дети, либо старики, либо безнадежно далеки от дел государственных и могу лишь бессильно проклинать решение Фридриха. Разве что советчик грамотный нашелся, сложно представить только, кто и где. Маргарита? Просто смешно, она сейчас наверняка за семью запорами во дворце сидит.
Неужели Руперт?! Неужели его мальчик смог… мальчик… какой он после этого мальчик. Мужчина.
Потом думать становится совсем тяжело, силы уходят на то, чтобы дойти, не свалиться, куда бы его ни вели. А улочки остаются позади, дорога выводит на заросший берег речки, и солнце ласково пригревает сквозь накинутый на тюремную одежду монашеский балахон. Отвык он от такого тепла, пока в камере сидел. Выступившую испарину Олаф почти не замечает, не до этого. Как же кстати то, что его всё ещё ведут, поддерживая, не отпуская – от слабости адмирал то и дело спотыкается  на ровном месте.
…А у воды стоит молодой, темноволосый парень в скромной одежде горожанина, которая совсем не скрывает от наметанного взгляда военную выправку. Олаф чувствует, как из сердца исчезает глубоко засевшая ядовитая игла. Пусть он трижды запретил себе думать о том, что Руппи может погибнуть, пусть запретил верить словам тюремщиков и следователей – беспокоиться о судьбе адъютанта Олаф перестал лишь сейчас, увидев его перед собой. Живого.
Руппи тоже оборачивается и смотрит на подходящих. Создатель! Кому нужны слова, если есть такие взгляды…
- А я всё думал, ты или нет, - тихо говорит ему Кальдмеер, старясь не показать, как у него горло перехватывает – Глупо вышло бы, если не ты…

[Мирилас]

* * *

Тишина крохотной дворцовой часовни давит на уши. Слышно, как потрескивают сгорающие свечи, а камни четок давно не стучат друг об друга, отсчитывая молитвы – замерли в побледневших, намертво стиснутых пальцах.
Маргариту давно не выпускают из комнат дальше этой часовни да детских комнат, которые всё равно по соседству с её покоями. Свита постепенно тает – куда деваются её дамы и фрейлины, как объясняет Фридрих их уход, ей уже неинтересно. Последнее время кесарина не живет, почти спит на ходу, замерев в ужасе перед приближением неизбежного. Рвет в клочья остатки души понимание своего бессилия. Что она может? Оружия у неё нет, яда тоже, а раздобудь Маргарита яд, до Фридриха он не доберется. Во дворце лишь подпевалы регента, помощи ей  не найти.
Остается только молиться, но привычные с детства, затверженные слова путаются, сливаясь в бессмысленную гальтарскую тарабарщину. Огоньки свечей расплываются перед глазами, в ушах шумит, словно она не во дворце, а на берегу много лет не виденного моря. И с губ срываются совсем другие слова, вечные, древние, сильные:
- Пусть Четыре Волны унесут зло, сколько бы его ни было. Пусть Четыре Ветра развеют над ним тучи, сколько бы их ни было. Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы его врагов, сколько бы их ни было… - а хорошо бы кто-то проснулся, хоть Создатель, хоть языческие Боги, хоть Леворукий, и испепелил Фридриха, да и Бермессера с Хохвенде заодно! За такое и души не жалко, не жалко, чтобы четвертая молния на неё саму пришлась, - Пусть Четыре Скалы закроют его от вражеских стрел, сколько бы их ни было.
Сквозняк, рванувшийся из-за открытой двери, заставил замерцать, но не погаснуть свечи – все четыре оставшиеся, Маргарита сама не заметила, что остальные прогорели и она сидит в полутьме.
- За упокой молитесь, ваше величество? – насмешливо осведомляется Фридрих.
За ним маячит ещё кто-то, Маргарита не приглядывается, кто. Какое ей дело до зачем-то ещё существующего мира, кесарина молча закрывает лицо руками, не слушая, что ей ещё говорят.

* * *

…Комнаты кажутся вымершими. Отвратительно-привычный щебет придворных дам исчез, и лишенные его покои в одночасье становятся гулкими, просторными и чужими. Камеристки со служанками мышками затаились в своих комнатках и коридорчиках, опасаясь сунуться без зова.
Но Маргарита никого не зовет. Она равнодушно пропустила мимо ушей приторно-сладкие и насквозь лживые фридриховы речи о том, что он глубоко переживает болезнь дяди и опасается потерять ещё глубоко уважаемую кесарину. А, поскольку врач прописал ей полный покой…
Маргарите всё равно.
Ветер шевелит занавески, залетая в приоткрытое окно – врачи прописали ещё и свежий воздух – в тишине звонко разносится безыскусная мелодия. Она тихо подпевает, вряд ли осознавая, что поёт… в душе так же гулко и пусто, как вокруг. Но вокруг – солнечный день, а на сердце беспросветная тьма.
«Живи, просто живи…» - а зачем? Она больше никому не нужна, даже сыну.

Невыносимо... Музыкальная шкатулка отыграла своё, Маргарита потянулась завести её снова и отдернула руку на полдороге.
Душа, не в силах справиться с навалившимся на неё горем, металась, кесарине казалось, что ещё что-то не сделано, что ещё не поздно изменить, что надо немедленно куда-то бежать… куда бежать? Разум подсказывал, что уже поздно, а сердце зачем-то билось и тревожило, не давая покоя.
Пойти сейчас можно было только к Ольгерду. Вряд ли тот обратит внимание и поймет, что это его мать пришла – принц больше привязался к мамкам-нянькам, а не к матери, которая не могла в силу этикета сидеть над ним день и ночь. Но сын хотя бы живой, там есть хоть кто-то…
Пытаясь спастись от пожирающей душу пустоты, Маргарита вскочила и почти побежала, спотыкаясь, по соединяющему детские и «женские» комнаты коридору.

- Ваше величество, - старшая нянька присела в почтительном, но полном достоинства реверансе – Его высочество спит.
- Хорошо, - рассеянно кивнула Маргарита, провела рукой по волосам, с недоумением посмотрела на выпавшую и оставшуюся в ладони шпильку с узорной золотой головкой – Я… не разбужу. Буду рядом с ним.
Про послеобеденный детский сон она совсем забыла, не следя за временем, но не уходить же теперь. Возвращаться к себе было просто страшно.
- Конечно, ваше величество, - нянька беззвучно открыла дверь в детскую спальню.
…Ольгерд спал на спине, чуть повернув голову и приоткрыв рот. Такой милый, мирный, хорошенький, если не знать, если… Маргарита сморгнула слёзы, опускаясь перед кроваткой на пол. Кто её увидит, кому теперь надо осуждать, обсуждать и читать нотации! Легкие шторы опущены, и в затененной комнате волосы сына светились ярким светлым пятном. Зильбершванфлоссе в подавляющем большинстве были солнечными блондинами, в отличие от нетипично-черноволосых Фельсенбургов или нейтрально-светло-русых Штарквиндов. К сожалению, от отца Ольгерду достались не только волосы. Маргарита однажды услышала, совершенно случайно, как Бруно с горечью высказал Элизе, что кесарская кровь загнила, и Штарквидны в будущем должны быть умнее. Нельзя бесконечно жениться на двоюродных и троюродных сестрах…
«Бедный мой, бедный малыш, что же тебя дальше ждет?»
Она не выдержала, погладила сына по голове, провела ладонью по лбу…
…Кожа Ольгерда была холодной. Слишком холодной.
- Ольгерд?! Ольгерд!!! Проснись! – перепуганная Маргарита потрясла мальчика за плечи.
Маленькое тельце было безвольным и тяжелым. Светловолосая головка бессильно мотнулась, на голос матери Ольгерд не отозвался.
Не мог отозваться.
- Ольгерд!!!!
Мир раскачивался и рушился, кирпичик за кирпичиком. Маргарита едва ли понимала и чувствовала, как влетевшая на её крик старшая нянька с искривленным от ужаса лицом подняла её и отвела от кроватки, приговаривая что-то срывающимся голосом. Как прибежал врач, быстро осмотрел принца и отступил, покачав головой – он уже ничем не мог помочь.
Как это могло случиться?! Почему?! Смерть мальчика никому не нужна была, наоборот, Ольгерд такой, больной, бесправный, был нужен всем, всем… А теперь – всё напрасно. Вся её жизнь. Всё пережитое. Все жертвы. Напрасно, напрасно, напрасно!

…Врач, сосредоточенно хмурясь, считал пульс лежащей в беспамятстве кесарины. Убрал руку, покачал головой:
- Нужно отнести её величество в спальню, переодеть и уложить… Не оставляйте её одну, ни в коем случае. Когда очнется, ей следует выпить эти настойки… когда я доложу его высочеству регенту о… произошедшем и выслушаю указания, зайду и проверю её состояние.
Вздохнул и вышел. Бедной девочке понадобятся все её силы, когда она очнется. А лично ему, придворному врачу, понадобится всё везение – как бы не пожелал Фридрих перевалить вину за смерть наследника на него!

[Рысенок]

Ну вот и здесь выложено продолжение. В очередной раз хочется сказать вам спасибо за эту замечательную историю!

[Полярная Звезда]

В очередной раз хочется сказать вам спасибо за эту замечательную историю!

Присоединяюсь!!!
Очень резонирует... Вы настоящий мастер! Спасибо огромное за чудо!

П.С. Это именно чудо. Временами рвущее сердце, но - чудо. Оно ничего не приукрашивает... но почему-то таковым остаётся...

П.П.С. Да что ж это такое у меня нынче с цитатами? 

[Мирилас]

Полярная Звезда, Рысенок
Автор краснеет и смущается. Но это моя нормлаьная реакция на комплименты, я всегда краснею и смущаюсь, но на самом деле о-очень приятно.

А сказки, что ж... иногда они бывают страшными. Но это не значит, что не будет сказочного счастливого конца! И да, опять-таки надеюсь, что через самое страшное место я уже перескочила, и дальше, не смотря на некоторые напряженные сюжетные моменты, оно пойдет "вверх".

[Немастер]

Замечательная сказка. Прочитала с огромным удовольствием, жду продолжения. Спасибо автору.

Особенно повеселила "варитская народная песня" Герр Маннелиг! Я Очень веселилась. Спасибо.

[Мирилас]

Немастер
И вам спасибо за добрые слова.
Да, а песня меня саму повеселила, но по сюжету песня была нужна, а ничего более... антуражного, да чтобы с адекватным русским переводом, я не нашла.

[Мирилас]

8.

Второй день дворец укутывала напряженная тишина.
Смерть Ольгерда ударила не только по его несчастной матери, зашаталось и регентское кресло под Фридрихом. Принц, с таким блеском распускавший слухи, теперь был вынужден сам их опасаться. Герцогиня Элиза не моргнет, пустит в ход смерть племянника! Жди, когда по темным углам зашепчутся, что это регент отравил наследника, чтобы гарантированно забраться на трон…
Фридрих бесился и нервничал, Гудрун охала и ахала, его жалея, а сделавшие ставку на принца и принцессу дворяне лихорадочно прикидывали перспективы. Лежащий бревном Готфрид не знал о поднявшейся в стране буре, а его жена… Маргарита, впавшая в тупое оцепенение, равнодушно смотрела на окружающий мир, не плача и не обвиняя никого.
Придворный врач покосился на спящего кесаря, перевел взгляд на окно – в щели между опущенными шторами было темно, как в погребе. Пора самых длинных дней прошла, ночи снова стали тёмными и бархатными, как тяжелые занавеси главного парадного зала. Врач чуть слышно вздохнул… вздрогнул, когда ему почудилось какое-то движение в предусмотрительно распахнутых дверях спальни (мало ли что, срочно звать помощь придется). Обернулся.
В дверях застыла её величество Маргарита – жуткой пародией на эсператистскую икону.
…Святая Маргарита была одной из немногих женщин-святых, которые покровительствовали Ордену Славы. В те головокружительно далекие времена эсператизм только-только обосновывался на севере, и до каких-то пор будущая святая была обычной язычницей. Потом попала в плен, оказавшись у едва успевших переименоваться в талигойцев южан, и там не только приняла эсператизм, но и выучилась лекарскому делу, после чего отправилась на родину вместе с проповедниками. И лечила, согласно житию, в основном раненых в битвах. Потому-то адриановцы её и считали «своей», потому-то именно к ней обращались матери, жены, дочери и невесты воинов с молитвами об исцелении ран и возвращении родных домой. Изображали святую как молодую женщину-северянку, с вытянутыми вперед руками, на которых лежало полотно для перевязки и лекарственные травы.
Маргарита в золотистых отблесках единственной лампы, с таящейся позади чернотой пустой приемной, казалась ожившей древней иконой. Только вот на лице её не было того света надежды, которым дышали изображения святой тезки кесарины. И в руках она держала не лекарство, а кортик. Врач смутно припомнил, что он висел где-то на стене, кажется, именно в приемной. Но что собралась сделать Маргарита?! По спине пополз холодок – в глазах кесарины не было ни жизни, ни разума, лишь пустота кромешного мрака, и в таком состоянии она могла убить… и Готфрида, и себя, хотя вернее всего было бы идти за Фридрихом.
Девушка в дверях сморгнула, скривила губы какой-то горестно-беспомощной гримасой и беззвучно отступила назад, в темноту.
Врач выдохнул. Куда пошла кесарина, он знать не желал… как и признаваться, что видел её в комнатах Готфрида. Не было ничего, не было, хоть режьте – не видел, не слышал, над больным кесарем сидел!
А что Фридрих посчитал её сломавшейся, неопасной, и не потрудился приставить к Маргарите охрану – ну, кто ж ему виноват…

* * *

Вообще-то Амадеус и до этого дня не жалел, что его регент оставил при себе, в то время как друга Вернера вернули на флот. Конечно, армия, чины – это дополнительные блага и привилегии, не говоря о гарантированном внимании женщин, но приятные моменты временами радикально перевешивало отвращение к грязи, крови и грубой солдатне.
Он не раз слышал (когда сам, когда в пересказе), как шипели в спину о спевшихся «паркетном адмирале» и «салонном генерале», но стоило ли обращать внимания на глупость ничего не понимающихся в жизни людей! Амадеус искренне презирал опростившихся и опустившихся военных, к которым относил и ныне покойного фок Шнееталя, и пока ещё здравствующего фельдмаршала. Шнееталя – особенно. Граф, который не считает зазорным подчиняться какому-то оружейнику, фи!
И, к тому же, выслужиться можно и в столице… Хохвенде довольно улыбнулся. Комендант столицы Кальдмеера упустил, дочь адмирала найти не смог – а ему удалось! То, что это был случай, счастливый для него и не очень – для девочки, Амадеус благополучно забыл. И то, что Марта благополучно скрылась, тоже. Да, не хватило людей из свиты, чтобы загнать беглую фрейлину в западню, но куда она денется из столицы! Найдут…
Нет, как же удачно, что он, затосковав, обратил внимание на мельком замеченную аппетитную горожаночку! Захотел всего-то приласкать (о, в обиде бы милашка не осталась!), а обнаружил под мещанской маской дочь беглого преступника, впрочем, в тех кварталах и в той одежде ей самое место.

Мало во дворце было мест, по которым нельзя ходить близким друзьям регента. А уж если они заявят, что срочное дело государственной важности…
Правду сказать, крыло дворца, где находились кесарские покои, этим летом казалось вымершим. Затворница-Маргарита без свиты, больной Готфрид, которому меньше всего нужны были посетители, Гудрун вовсе обитала в комнатах для совершеннолетних принцесс, которые находились довольно-таки далеко от «родительских». Фридрих на правах регента обосновался неподалеку от дядюшки, но было уже слишком поздно, чтобы вокруг него толпилась свита. Амадеус посомневался, стоит ли будить принца… подумал, что стоит, и продолжил путь по притихшим коридорам.
Он не ожидал кого-то здесь встретить, и мелькнувшее в дальнем конце галереи платье его удивило. Гудрун, должно быть?.. Нет, принцесса была высокой, и ходила по дворцу, как и следовало ходить по родному дому. Не могла ей быть эта маленькая съежившаяся фигурка, нога за ногу бредущая со свечой в руке.
Нет бы, вспомнить про любопытство, которое сгубило любимую кошку Леворукого! Желание выслужиться стало сильнее осторожности, к тому же, маленькая беспомощная женщина – что она могла противопоставить сильному, здоровому мужчине! А если удастся схватить за руку кого-то, кто пожелал навредить регенту… благодарность Фридриха будет очень, очень весомой.

Света от трепещущего под подземными сквозняками языка пламени едва хватало, чтобы не споткнуться – сначала на нетронутых временем ступенях, потом в подземелье. За века существования дворца и подземного хода пользовались им хорошо, если раз или два, и то не по прямому назначению. Как-то не приходилось кесарям спасаться из собственной столицы…
Вел ход за пределы внутреннего Эйнрехта, в мещанские кварталы, к реке… и как можно ближе к Адрианклостер. Орден Славы мог не только укрыть беглецов, но и защитить их при необходимости.
Самый последний, самый отчаянный путь к спасению, который когда-то заставила затвердить Элиза.
Маргарита медленно брела вперед, не думая, сколько прошла, сколько осталось до выхода, вообще не думая ни о чем. Свеча дрожала в руке, грозя потухнуть, скрытый складками юбки кортик тяжелел с каждым шагом – она сама не смогла бы внятно объяснить, зачем сняла его со стены – и подземный коридор казался бесконечным. Как в страшных сказках из детства про бесконечные лабиринты, в которых блуждают души, отвергнутые и Леворуким, и Создателем. Не заслужившие ни Закатного Пламени, ни Рассветных Садов…
Иногда ей хотелось упасть и умереть, прямо здесь, чтобы никто и никогда не нашел её… но слабость проходила, и Маргарита, сжав зубы, снова шагала вперед, пошатываясь от навалившейся усталости. Её подталкивало вперед проснувшееся упрямство – не умру. Не дождетесь! Своими руками закопать Фридриха получится вряд ли, но плюнуть в его могилу она постарается…
Пол под ногами начал плавно подниматься. Неужели выход?..

…Наконец-то!
Амадеус весь извелся, пока наощупь тащился следом за кесариной. Маргариту он узнал ещё при входе в потайной ход, тогда же уверился в правильности решения. Марта Кальдмеер никуда не денется, а за шастающей ночами кесариной проследить стоило. Не к любимой ли фрейлине она собралась? Не с людьми ли Штарквиндов намеревается встретиться? И он старательно крался следом, что было совсем не сложно – ни ловушек, ни разветвлений, ровный пол, иди и насвистывай. Тем более Маргарита не смотрела ни по сторонам, ни вперед, ни оглядывалась – шла и шла, глядя под ноги, бессильно опустив одну руку и подсвечивая дорогу медленно тающей свечкой, зажатой в другой.
Из открывшейся щели потянуло свежестью и запахом воды. Легкий, еле слышный плеск, блики ущербной луны на волнах впереди…
- И куда же вы собрались, ваше величество?

Маргарита, услышав насмешливый вопрос, уронила свечку и завертела головой.
Чувствовала она себя так, словно только что проснулась от тяжелого, больного сна. Стены подземного хода, выход за спиной, черное жерло туннеля перед глазами – и  выходящий из него человек. Которого она меньше всего желала бы здесь видеть. Один из тех, на голову которого призывала кару языческих божеств…
- Я не обязана перед вами отчитываться, генерал, - дрогнувшим голосом выговорила она.
- О, ваше величество не вполне верно понимает сложившуюся ситуацию, - Хохвенде сладко улыбнулся, эта улыбка заставила Маргариту задрожать и попятиться – У его высочества столько врагов… а вы уже помогли скрыться дочери государственного преступника… Я, как верноподданный, должен пресекать возможные преступления. Вдруг вы собрались проведать столь любезную сердцу фрейлину? Настолько любезную, что забываете об опасности, которую она несет? Или в помрачении рассудка, от горя, конечно же, решили провести во дворец врагов избранного кесарем регента? Вы понимаете меня, ваше величество?
- Понимаю, - побелевшие, немеющие губы еле шевелились.
Выследили! Выследили, поймали, и теперь…
А что – теперь? Что ей терять?!
- Но мы ещё можем договориться… о сотрудничестве, - подошедший совсем близко Хохвенде с издевательской ласковостью провел ладонью по её щеке, подцепил пальцем подбородок и заставил посмотреть себя в глаза.
Маргарита как раз допятилась до выхода, и шагнувший следом за ней Хохвенде оказался на относительном свету. Луна начала убывать совсем недавно, и света её ещё хватало, чтобы что-то разглядеть.
Фридрих ни во что ни ставил жену дяди-кесаря, что и показал со всей доступной ему очевидностью. Показал, что она не имеет ни ценности, ни силы, а свита радостно подхватывала и копировала все действия вожака. Да, были и серьезные люди с головой на плечах, которые собирались использовать принца в своих целях, лишь для этого поддержавшие его в политической борьбе. Но Хохвенде к ним не относился.
- Можем, - бесцветным голосом подтвердила Маргарита.
Кортик, не замеченный Амадеусом, скрытый складками пышной юбки, коротко взлетел вверх. Хохвенде, то ли всхлипнувший, то ли хрюкнувший, распахнул глаза. В них не было ни злости, и даже возмущения, один вопрос – КАК?! Кесарина улыбнулась. Спокойно так, уверенно, и отступила ещё на шаг, рванув рукоять на себя.
…На пол тайного хода рухнуло уже мертвое тело.