|
Страницы: [1] 2 3 ... 11
|
 |
|
Автор
|
Тема: Северная сказка (закончено 19.12.11) (прочитано 27724 раз)
|
|
Мирилас
|
Долго мучалась, а не заколебала ли я всех тут своей любовью к Ледяному адмиралу, но решила... решила... в общем, отдаю на ваш суд.  Вещь довольно-таки объемная пишется и вытекает сюжетно из "Дороги без конца" - http://kamsha.ru/forum/index.php?topic=14185.0 - тот фик можно ситать приквелом.  Поскольку мой самый первый написанный рассказ безнадежно ушел в альтернативную реальность, да и был не серьезным, а проштыром на экзотическую пару, то его вообще можно не считать. Однако ж счастья любимому персонажу хочется! А фантазия в ожидании "Рассвета" не знает удержу. Четвертый месяц, полет крыши нормальный.Любовь, интириги, война... есть авторский персонаж - плюс персонаж из канона, от которого даны только имя и два абзаца. Время - предканон, события цикла и перспективе в постканон уйдет. Можете считать это предупреждениями.  Да, и позволю себе фикрайтерское кокетство - выкладываю пролог и первые две главы, дописано оно вообще-то до четвертой, если покажется интересным - продолжу выкладку. И готового, и по мере написания.  Северная сказка ПрологПредзимний вечер, когда в окна с улицы ломится снег с дождем, всегда неуютен. Как хорошо было возвращаться в такие вечера домой – закоченевшему на морском ветру, промокшему от снега, дождя и брызг – зная, что тебя там встретят тепло, улыбки, семья. …как хорошо было раньше… Сейчас дом, не смотря на по-прежнему хорошо протопленные комнаты, казался выстывшим. Словно выходец в нем побывал. Но нет – никаких выходцев, просто… просто они остались одни. А он не знал! Он был в море и не знал… - Руппи! Ты… ты что, туда прямо с корабля? - Да… - да, побежал, сразу как узнал. Не заходя домой. Парень остановился посреди комнаты. Брат, по своей привычке, устроился прямо на ковре – камин горит, на столе свечи, на каминной полке свечи, на полу какие-то бумаги. Разбирает… три года назад они, сцепив зубы, занимались этим вместе. - Теперь я опоздал, - а зеленый изумруд в кольце брата ловит свет… …Руперт этот день помнил лучше, чем ему хотелось бы. Скомканные в какую-то болезненную муть события пронеслись и сгинули, под вечер время словно остановилось, заставляя малейшие детали врезаться в память. Он помнил и прорвавшее сплошные облака солнце, заливающее метхенбергское кладбище рыжеватыми лучами, помнил волглую траву и разворошенную землю под ногами, мать… такую же серую, как её траурное покрывало. Ушли все, даже кесарь и сестра – понимали, что ей надо побыть одной – а вот они так и не смогли. Стояли за её плечами, неподвижно, как две одинаковые статуи. Адмиральские близнецы… раньше это прозвище было – смехом. Теперь стало – горечью. - Карьярра! Опоздал… Мать не вздрогнула, не обернулась… даже не услышала, скорее всего. А вот они развернулись не возглас, загораживая её от… от кого? От черноволосого, темноглазого мужчины в одежде моряка-марикьяре. О, они его до этого момента никогда не видели. Только слышали рассказы. Но узнали сразу же – Первого Адмирала Талига, Бешеного Вальдеса, сложно не узнать. - В первый раз в жизни – опоздал, - повторил он, кривясь в какой-то отчаянно-злой ухмылке и сжимая кулаки. Какое-то время все четверо стояли, молчали, рассматривали друг друга. - Вы можете проститься с отцом и сейчас. - Могу, - не зря говорили, что этот и в Закате будет смеяться, но лучше того смеха не слышать – Парни, кто из вас мой тезка? - Я, - Родд выпустил рукоять шпаги, которую все это время бессознательно сжимал, и шагнул вперед. Шпагу выпустил, а вот шейный платок пальцем оттянул, нервничая. - Тогда держи! На память… и на удачу. Чтобы не пришлось, как с ним… Схватил за руку, почти силком вложил что-то в ладонь и ушел. Быстро, не прощаясь, только плечами повел – холодно… …А брат изумленно смотрел ему вслед, держа на ладони знаменитое кольцо с торским изумрудом. - Мама... как она?.. - Говорят, сердце… на тебя смотреть страшно, приведи себя в порядок. - Родд… - Послушай, - Ротгер встал, аккуратно заложив пальцем тетрадь, которую читал до прихода брата – Мы не можем себе позволить быть мальчишками. Не можем! – а голос дрогнул, сорвавшись – Раз мы одни остались... не на… кесаря же рассчитывать. Что ж, он всегда был больше похож на отца. И держать себя в руках умел лучше близнеца. - Понимаю, - тихо-тихо – Я… я потом вернусь и тебе помогу. - Да, - Родд опустил глаза, разглядывая тетрадь – Эти тайны лучше знать нам обоим.
|
|
|
|
« Последняя правка: 19 декабря 2011 года, 07:03:46 от Мирилас »
|
Авторизирован
|
Мы поём волшебные сказки, прославляя счастье и радость - ведь о смерти и тяжких думах петь кому найдется и так... (с) Аэлирэнн
|
|
|
|
Мирилас
|
1.
- Эй! Девочка! Ты что здесь делаешь?! Окрик застает Марту, когда она, заложив руки за спину и приподнявшись на цыпочки, смотрит на горизонт. Девочка испуганно отскакивает от края пирса, хлопает глазами. Смутно знакомый мужчина в вице-адмиральском мундире с хмурой досадой хочет что-то добавить, но к ним уже спешит подмога в лице капитана Бюнца. - Дядя Отто! - А, найерька! Опять отца стережешь? Пирс уходит из-под ног, когда её подхватывают и сажают на руку. Марта с радостным писком вцепляется в знакомое плечо – «дядя Отто» никогда не отказывался покачать адмиральскую воспитанницу на руках. - Найерька?! - Ну, так, - Бюнц широко ухмыляется – Дева? Дева! Морская? А то ж! Маленькая пока, правда, – Марта хихикает, прикрывая лицо ладонью – И при том, заметь, ни разу не змеюка. Готлиб, ты чего, девчонку Ледяного не узнал? Девочка озадаченно сдвигает брови, вспоминая разговоры старших. Это, кажется, один из отцовских друзей, но он постоянно был далеко… - Её узнать сложно, - вице-адмирал перестает сердито хмуриться, и сразу видно, что лицо у него очень славное и доброе – Я её последний видел малышкой совсем. Так зачем ты на пирс забралась… найерька? - Я папу жду! Каждый день… конечно, говорят, что флагман вернется в Метхенберг нескоро – но вдруг?.. Конечно, гувернантка сердится и говорит, что воспитанница не должна звать воспитателя отцом, это не принято – но какое ей дело?! Так ли важно, родной, не родной, если очень любить. - Он нескоро вернется, у него дело важное. - Я знаю, - деловито кивает Марта – Он невесту кесарю везет. Из Флавиона. А она красивая? - Придет – увидим. Вице-адмирал Готлиб Доннер был с утра изрядно сердит. Причиной опять послужил «ненаглядный» фок Бермессер, который, вообще-то, должен был замещать Кальдмеера в Метхенберг. Ну да, ключевое слово тут «был»… потому что по приказу из столицы вызван ко двору. С одной стороны, Доннер был рад – чем меньше придворный шаркун накомандует, тем меньше навредит. Адмирал цур зее его здесь для того и оставлял – присматривать, раз совсем избавиться от Бермессера нельзя. Но, с другой стороны, отношение к военному флоту, как ко всего лишь ещё одному инструменту политических игр, не могло не бесить. Каким бы ни было настроение, детей пугать – не дело, но посторонняя малявка на пирсе могла твердо рассчитывать на строгое внушение. Но оказалось, что она не совсем посторонняя, да и… флотское командование сколько лет удивлялось, зачем сдалась Ледяному девчонка на воспитании. Теперь Доннер начал догадываться, зачем – рядом с этим жизнерадостным созданием мир казался чуть-чуть светлее.
…Холодный ветер гладит по щекам, играет с завитой прядью, дергает за рукава. А пенный след корабля искрится под солнцем. Искрится вода, сияют белизной паруса, слепит глаза пронзительное, высокое небо, отражающееся в море – мир полон света, ветра и синевы. - Ваше высочество, не стойте на ветру. Можно простыть. Сердце Маргариты падает в яму, чтобы тут же подскочить и сумасшедше заколотиться в горле. Так, как в первый раз… так, словно первый раз… Адмирал цур зее Кальдмеер улыбается. Легко, грустно и сочувствующе: - По крайней мере, наденьте плащ. Не думаю, что его величество будет рад чихающей невесте… - Я… благодарю вас за совет, - не сметь улыбаться в ответ, не сметь улыбаться так безумно и счастливо, принцесса! – Я не привыкла к долгим морским путешествиям... - Понимаю. Вряд ли вы когда-то выходили в море дольше, чем на день. Протягивает руку, предлагая помощь. Вообще-то гордой дочери флавионских герцогов следует вздернуть подбородок и сделать вид, будто она оказывает великое одолжение, но Маргарита не в силах упустить шанс побыть с ним ещё чуть-чуть. Рядом. Сжать пальцы, словно неуверенно чувствуешь себя при качке и ищешь опоры. Робко опустить взгляд, и это почти не игра, ведь она на самом деле самая маленькая, слабая и бестолковая здесь, на флагмане. Вот именно, бестолковая! О чем должна думать накануне свадьбы принцесса относительно небольшой страны, которую выдают замуж за правителя сильной, богатой державы, от настроений которого сильно зависит отцовская политика? Вот о политике и думать, слухи и новости вспоминать, к жизни при дворе готовиться. И уж точно ни в коем случае не думать о любви. Какая любовь у кесарей может быть? Понимание и уважение – уже счастье… Будь проклята эта дриксенская традиция – привозить невесту кесаря по морю. Отправься Маргарита сушей, она была бы пусть не счастлива в семейной жизни, но спокойна. Однако полагается, чтобы её везли морем. Обязательно на флагмане. В обязательном личном сопровождении адмирала Западного Флота. При одном взгляде на которого зыбкое спокойствие Маргариты разлетелось вдребезги, как алатский хрусталь на мраморных плитах. Ведь принцессы – всего лишь молодые девушки. А когда девушкам влюбляться, как не в шестнадцать лет! …Олафу это традиция не то, чтобы категорически не нравилась, скорее раздражала. Флагман, в конце концов, не кесарский фрегат для прогулок, а боевой корабль. Всю дорогу до Флавиона он мысленно готовился к обратной дороге в сопровождении эдакой заносчивой гордячки, вроде Гудрун, но Маргарита оказалась неожиданно приятным сюрпризом. Тихая, если не сказать застенчивая, спокойная, обладающая удивительным свойством никому не мешать… и совсем юная. Политика политикой, только отдавать шестнадцатилетнюю девочку за Готфрида, за… «Давай, договаривай – за старика? Он старше тебя всего на восемь лет…». Олаф всегда относился к своим обязанностям ответственно. Поручено привезти принцессу живой и здоровой – привезет, а личные взгляды отношения к делу не имеют. Теперь же он опекал Маргариту не из одного чувства долга, но и сочувствуя. Бедная малышка, тяжело же ей придется в Эйнрехте. - Олаф, - капитан Шнееталь окликнул вернувшегося адмирала по имени – Нам «Зорька» сигналит… Вообще-то фрегат из сопровождения носил красивое имя «Северный рассвет», которое пошло бы и линеалу, а морской Устав предписывал несколько иное обращение к адмиралу. Но сопровождающие Маргариту придворные сидели по каютам, большей частью страдая от качки, моряки – все заняты делом, и разговаривали на юте не адмирал с капитаном, а двое старых друзей. - Каданцы? – таким тоном Адольф о погоде сообщать не стал бы… - Они. По краю прошли, но… - Но они в последнее время обнаглели, - прищур Кальдмеера стал жестким, рука привычно рванулась к шраму на щеке – Кому-то слава Бешеного Вальдеса покоя не дает. - Он что, флагманы на абордаж брал?! - Пока нет, - усмешка Олафа стала заметней, но взгляд остался ледяным. За этот-то взгляд, в числе прочего, он свое прозвище и получил – Впрочем, не удивлюсь, если однажды попытается. Хельмут! Мающийся на палубе Диц в мгновенье ока оказался рядом с адмиралом. Те из адъютантов Ледяного, которых Создатель не обделил умом и душевной чуткостью, быстро привязывались к своему адмиралу. Может, потому, что к толковым мальчишкам Олаф рано или поздно начинал относиться, как к своим сыновьям. Которых не было… - «Северному рассвету» приказ – уходить в разведку. Обо всех новостях докладывать без промедления, - и, проводив умчавшегося адъютанта взглядом, добавил – Вряд ли они полезут на флагман, идущий с сопровождением, но осторожность не помешает. Капитан кивнул, соглашаясь. В сопровождении у «Ноордкроне» был не только фрегат-разведчик, но чинная «прогулка» до Флавиона стремительно перерастала в нечто… интересное.
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Мы поём волшебные сказки, прославляя счастье и радость - ведь о смерти и тяжких думах петь кому найдется и так... (с) Аэлирэнн
|
|
|
|
Мирилас
|
Стены знакомых домов стремительно мелькали мимо – Зепп бежал и поворачивал, не глядя, эти переулки он ещё в детстве изучил так, что мог идти хоть с закрытыми глазами. Но сейчас надо было не хвастаться, а бежать, и четырнадцатилетний подросток бежал со всей доступной скоростью. Пожалуй, он мог и быстрее, но приходилось тащить за руку девчонку лет восьми-девяти, из-за которой он и пустился в недостойные будущего моряка маневры. «Налево… два проулка и улица… и будет забор!» - Зепп бежал не просто так, он твердо знал, как наверняка оторваться от преследователя, грузно топающего позади. Толстый Ганс был действительно… толстым, а так же недалеким и любящим помучить всякую безответную тварь. Но поколотить он мог, это знала вся окрестная ребятня, знал и Зепп, а вот аккуратно и нарядно одетая малявка, невесть как забредшая к ним, была явно не в курсе. И вступилась за беспризорного котенка (нашла, за кого). Да как вступилась! …В общем, повезло и ей, и котенку, что рядом случился Зепп. Теперь успеть бы… Преследователь уже отставал, задыхаясь и ругаясь на ходу, но пока не сдавался. Но и они – успевали! - Давай кота! Девочка беспрекословно сунула в руку Зеппа тощего уличного пушистика. Зепп на бегу оттянул ворот, засовывая котенка под рубашку. Пищащий, пушистый комочек с когтями скользнул вдоль груди до туго затянутого на талии пояса – неприятно, но переживут оба. Девочка так же покорно позволила подсадить себя на старую бочку, а с бочки – на высоченный забор, невесть ради каких целей разделяющий переулок-щель. Эту лазейку Зепп знал ещё с детства, когда они с приятелями дразнили Толстого Ганса. А потом быстро-быстро убегали. Тот вечно попадался – наверное, не терял надежды догнать шустрых мальчишек раньше, чем они перемахнут через непреодолимый для него забор. Зепп давно уже забросил эти «развлечения», кто бы знал, как и когда оно пригодится! Малявка наверху, теперь – самому. Раньше он просто подтягивался, ложился на забор животом и спрыгивал с другой стороны, но кот… Пришлось, ухватившись за верхушку, перебирать ногами по забору. Долго и неудобно, но где наша не пропадала! - Теперь пошли, - оказавшийся на другой стороне Зепп расстегнул пару пуговиц, извлек притихшую добычу и вручил девочке. - Спасибо, - она впервые за время погони что-то сказала. Тут же всхлипнула и сердито утерлась свободной рукой. - Эй... ну ладно тебе! – Зепп привел рубашку в порядок, взял девочку за руку, потянул дальше – Пойдем… не ждать же, когда он сюда доберется. - Идем, - согласный кивок и новый всхлип – Ты не… не обращай внимания, я всегда, когда страшное кончается, реву… мы куда? - Ну, главное, что во время «страшного» не ревешь, – рассудительно заметил Зепп, подумал и решительно заявил – А мы пойдем к деду. Он меня все равно вечером звал. Только теперь он смог, как следует, рассмотреть «соучастницу», которая спокойно и доверчиво шла рядом, крепко держа котенка. Черноволосая – две толстые косы доставали пушистыми кончиками до талии; глазастая – а глазищи светло-серые, ясные; и очень симпатичная. Правда, мордашка у неё была… необычная. Не такая, как у знакомых Зеппу девчонок. Но он, рассудив, списал это на то, что новая знакомая была из дворян, «породистая», как пренебрежительно отзывался об аристократии дед. И платье у неё… впрочем, платье назвать нарядным можно было уже с трудом. Перемазанное в пыли, в древесной трухе и порванное в трех местах! - Эй... а тебе не влетит? - Обязательно. Был бы здесь папа, он бы понял, и нянюшка Ида бы поняла, а госпожа Гретхен… - девочка забавно сморщила нос – Такая правильная! – помолчала и добавила – Мне бы влетело уже за то, что я убежала. Зепп исполнился уважения. Надо же, бегает! И тут сообразил, что до сих пор общается на уровне «эй, ты»… - А… я Зепп Канмахер. - Очень приятно, - вежливо и серьезно – Марта Кальдмеер, - шмыгнула носом и тихонько добавила – Поверить сложно, да? - Точно, - Зепп, замерший от такой новости, обалдело кивнул, ну кто бы мог предположить, что адмиральский приёмыш будет шастать в одиночку по городским кварталам! И тут же потянул её за руку – Тогда пошли скорее, мой дед его знает! - Папу?! - Да, пошли!
Стук в дверь раздался тогда, когда Олаф собрал со стола карты, собираясь спать. Адмирал сначала решил, что ему это послышалось… нет, стук повторился – тихий, настойчивый и какой-то вороватый. Его моряки так бы стучаться не стали, значит, кто-то из флавионских «гостей» флагмана… Кому-то из сопровождающих её высочество Маргариту нужен тайный разговор? …Флавионских придворных за дверью не обнаружилось. Её высочество пришла к адмиралу Кальдмееру лично и в одиночестве. - Вы с ума сошли, ваше высочество?! - Нет, - Маргарита покачала головой, небрежно заплетенная коса мотнулась вдоль спины, сбивая в складки наброшенную на плечи шаль – Мне спросить нужно. - Хорошо, заходите, - со вздохом пропустил её внутрь и тщательно закрыл дверь – Что вас так интересует? - Что происходит! – с отчаянной решимостью выпалила бледная принцесса. Олаф пристально взглянул на нежданную посетительницу. Маргарита закусила губу, переплела дрожащие пальцы – и, кажется, не играла, как это любят милые девушки, её в самом деле трясло. - Садитесь и рассказывайте. Вина ей надо выпить, и покрепче, лучшее средство от такой тряски. А Маргарита, сев и спрятав руки под стол, торопливо объясняла: - Я же не совсем глупышка, я вижу, что что-то происходит, что-то плохое. А мне не говорят ничего. «Ваше высочество, это не стоит вашего беспокойства… все в полном порядке…», - девушка сжала зубы, помолчала, посмотрела на Олафа испуганными, широко распахнутыми глазами и шепотом добавила – Но я вижу. Что происходит, скажите – хотя бы вы! Очень страшно сидеть и не знать… ничего. Я не буду плакать и паниковать, обещаю. Вот вам и тихоня-принцесса! - Вам, в самом деле, не о чем беспокоиться, - Олаф, больше не боясь показаться невежливым, отвернулся к шкафу, отыскивая там бутылку и стакан – Беспокоиться надо было мне… - он задумался на секунду, прикидывая, как без перебора морских словечек объяснить Маргарите суть дела – Фрегат-разведчик позавчера заметил каданцев. Судя по отсутствию государственных флагов, пираты. Мы все это время ждали какой-нибудь каверзы, но им хватило ума не соваться к флагману с сопровождением. Конечно, я предпочту остеречься, но они так далеко в территориальные воды Дриксен раньше не заходили. - Каданцы? – Маргарита захлопала ресницами, длинными и густыми, но чересчур светлыми – Но мы так далеко от опасных вод упл... ушли. - Да, их наглость переходит все границы, - бутылка наконец-то нашлась, когда это он успел так далеко её задвинуть, рядом был и невысокий стакан – Я должен довезти вас до Эйнрехта… Доложу кесарю лично. Каданцев давно пора поставить на место, - Олаф поставил перед притихшей принцессой наполненный стакан – Выпейте, лучше быстро. Маргарита пила крепленое вино, как послушная девочка пьет лекарство. Олафу она неожиданно напомнила Марту – та, заболев, точно так же серьезно и покорно глотала настойки. Адмирал грустно усмехнулся, наблюдая за успокаивающейся девушкой, любопытно оглядывающейся по сторонам. - В любом случае, флагман им был не по зубам. - Тем более под вашим командованием! - Вы мне льстите. - Нет, - у Маргариты заблестели глаза, на оживившееся лицо вернулись краски – Вас... вас не только в Дриксен знают. Простите, - спохватилась, смущенно передернула плечами, завернулась в шаль – Я веду себя, как… - Как перепуганная девочка, - подсказал адмирал – Не беспокойтесь, я никому не скажу. И улыбнулся. Уже не грустно – тепло…
- Тебя что, дома не кормят – к пирогу спешишь? Старик Канмахер хоть и ворчал для порядка, но был рад, что внук к нему липнет. Мальчишку не зря в честь деда-моряка назвали, ему тоже на берегу не сиделось. Может, хоть он на флот пойдет, раз уж дети подвели! - А это с тобой кто? - Это Марта, - выпалил Зепп и замолчал. - Здравствуйте, - вежливость девочки поразительно сочеталась с боевито-потрепанным видом. - Она… адмиральская, - Зепп деловито поправил рукав новой подружки, пытаясь скрыть самую внушительную прореху – Мы от Толстого Ганса удирали. - Зепп, опять? – дед покачала головой, запер дверь – Садитесь, что топчитесь. Внука следовало отчитать, но делать этого совершенно не хотелось. Пусть парень почувствует себя героем, в конце концов, воспитанницу адмирала Кальдмеера спас! Что говорить, Йозефу самому было любопытно посмотреть, кого взял в дом адмирал, которого Йозеф лейтенантом помнил. - Он хотел маленького убить… об стену, - девочка сунула под нос Йозефу пищащее и машущее лапкой доказательство – Он что, виноват, что котом родился?! - Зепп, ноги в руки – и в погреб, там молоко. Где миски, знаешь. А ну, показывай! – Йозеф критически оглядел добычу детей – Хорош котяка, я б такого на корабль взял, - котенок протяжно пискнул – Только мастью он у вас… прямо фрошер! - Да? Марта забрала котенка, осмотрела. Черный зверек таращил голубые младенческие глаза, перебирал лапками в белых «носочках», дергал хвостом с белой кисточкой и сверкал белым «галстучком». - Фрошер, да-а? – протянула задумчиво – Будешь Вальдесом! Спускающийся в погреб Зепп споткнулся и едва не улетел вниз. Его дед просто, не сдерживаясь, расхохотался.
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Мы поём волшебные сказки, прославляя счастье и радость - ведь о смерти и тяжких думах петь кому найдется и так... (с) Аэлирэнн
|
|
|
|
Мирилас
|
* * *
…Что ж, солнце светит и в Эйнрехте. Но ветра здесь нет… Выцветшее от летней жары небо за цветными стеклами витражей, радужные пятна на мраморном полу, относительная прохлада толстых стен дворца – и духота, страшная, убивающая, сковывающая тело. Страшно сделать неверный шаг, страшно поднять глаза, а сознание цепляет отдельные картинки, складывая их в причудливую мозаику кошмара. Её величество, кесарина Дриксен, может слушать музыку или играть сама – в её комнатах предусмотрительно поставлен клавесин, любимый инструмент Маргариты. Её величество может попросить любую книгу из дворцовой библиотеки – её тут же принесут. Её величество может выйти в дворцовый парк – ах, конечно же, только в сопровождении. Её величество не может сделать того, что её хочется больше всего – убежать отсюда далеко-далеко, к простору, прибою, соленому ветру и соснам на обрывах. Столица Флавиона стоит на берегу моря, из Эйнрехта до моря далеко, река его не заменит. Маргарита не может даже заплакать – королева не может рыдать при своих дамах – слезы остались для ночи, для темноты и подушки. Навсегда. Этот дворец, эти люди, эта страна – её жизнь. А Олаф Кальдмеер уезжает дальше, чем можно было надеяться, принимать командование Северным флотом… Натренированная память принцессы легко схватывала новые имена, лица, должности. Преемник Олафа на Западном флоте Маргарите категорически не понравился. Может, потому, что этот фок Бермессер так и лучился самодовольством, а Кальдмеер, напротив, выглядел совершенно застывшим. В глазах, в голосе, во всем облике – знаменитый лед, прозрачный, бритвенно-острый на изломе. Влюбленное сердце обливалось кровью, а придворное чутье шептало, что эти двое – враги, и одну схватку Олаф проиграл. Маргарита осознала, что смяла, накрутила на ладонь атласную поясную ленту, и торопливо выпустила её, незаметно разгладив по подолу. Кесарина должна быть спокойна и выдержана, даже более чем принцесса или герцогиня. На неё теперь обращено куда больше взглядов! Но как же плохо, когда уезжает единственный человек, видящий в тебе не разменную карту в политических играх, не коронованную куклу, не мать будущего наследника – испуганную девочку, которую нужно ободрить и поддержать. Ни от кого больше ждать подобного отношения она не может. Привыкайте, ваше величество…
Королевский кабинет, обшитый мрачноватыми, темными деревянными панелями, видел на своем веку многое. Милыми семейными разборками его было не удивить. - Братец, я не понимаю, о чем ты думал! Наедине её светлости герцогине Штарквинд позволялся и не такой тон. Готфрид сестру любил, да и человека, способного дать совет, спорить и не соглашаться, весьма ценил. - Сестрица, не переживай так за своего оружейника… - Моего? – светлые, безупречно очерченные брови Элизы поднимаются вверх отточенным движением. Ещё лет двадцать назад это оказывало на мужчин сногсшибательное действие – Если говорить о таком, то он ТВОЙ, как главнокомандующего. - Ну-ну, - кесарь хитро погрозил сестре пальцем, Элиза сделала вид, что по-прежнему ничего не понимает. Их старая игра: «я знаю, что ты знаешь, но прямо это не скажу» - Фридрих думает, что его милый друг Вернер способен командовать флотом? Что ж, пусть командует. Этот идиот когда-нибудь куда-нибудь нарвется, и вот тогда я с полным правом верну Кальдмеера обратно, а племянничек какое-то время перестанет мутить воду, своего приятеля спасая. - Готфрид, ты рискуешь. - Знаю, что рискую. Но, - подмигнул – Риск, как говорит наш Бруно, дело благородное. Элизе осталось только головой покачать. Способ поставить кровожадную партию Фридриха на место кесарь избрал настолько же простой, насколько изящный – дать им то, чего хотят, и всем продемонстрировать, чего они стоят. Но рисковать флотом… впрочем, Олаф способен исправить почти всё… а с пиратами-каданцами давно пора разобраться, тут правы оба – и кесарь, и адмирал. - Как тебе флавионская девочка? – перевела разговор Элиза, подводя черту под обсуждением морских дел. - Тихоня, - не одобрил Готфрид – Не люблю таких… что за принцесса, только ресницами хлопает – да, ваше величество, нет, ваше величество… Лотта твоя, и то лучше! – он отвернулся, пожал плечами, побарабанил пальцами по краю стола – А, пусть сына родит здорового, все прощу… Из шести детей кесаря выжила одна только Гудрун, девочка. Пятеро её братьев родились либо мертвыми, либо не доживали и до трех лет. А попытка родить последнего, шестого, стоила прежней кесарине жизни... Врачи лишь руками разводили, в ком было дело, в муже или в жене, они сказать не могли. Второй брак должен всё решить – будет ли у Готфрида сын, или в Дриксен развернется подковерная борьба между непрямыми наследниками. - Ты к ней несправедлив, - мягко укорила сестра – Маргарита ещё не привыкла к новому месту, хотя… в шестнадцать лет я была смелее. И улыбнулась с грустной мечтательностью. Давно нет той веселой светлокосой девушки, давно она стала гордой и порой резкой женщиной, жестким политиком, практически главой семьи. Но почему бы не вспомнить её с улыбкой? Время выковало из Элизы главу Штарквиндов, как кузнец выковывает клинок из руды. Она прошла огонь высокой политики, не сломавшись и не свернув. Какой станет Маргарита? Время, время все покажет…
* * *
- …Марта, то, что я сейчас не ругаюсь и не «принимаю меры», не значит, что ты и дальше можешь пропускать слова гувернантки мимо ушей, - Олаф утомленно потер виски, ему только домашних разборок сейчас и не хватало – Я тебя очень прошу, постарайся хотя бы на новом месте её не огорчать. Гретхен за тебя очень переживает, по-своему, конечно… - Но если её все время слушаться, будет так ску-учно, - девочка виновато ковырнула носком туфельки потертый ковер – Можно, я хотя бы иногда… - Иногда и предупреждай меня, - адмирал бережно притянул Марту к себе – Договорились? Вместе мы придумаем, как сделать так, чтобы не было скучно тебе, и не огорчалась она. Сказать честно, он был рад подвернувшейся возможности – списать все на переезд и отложить воспитание Марты на неопределенное «потом». Девочка росла такой же смелой, отчаянной и свободной, как её мать. Матильда никогда бы не стала запирать дочь в клетку пошагового, безусловного соблюдения правил, ставя вокруг неё стены из слов «так положено» - и Олаф не собирался этого делать. Марта доверчиво забралась к отцу на колени. Когда-нибудь он скажет ей, всё скажет… - Мы далеко едем? – по всему, ей очень, очень не хотелось покидать Метхенберг. Дорогу в Дриксен Марта не помнила, Агарис тем более, и город на берегу Устричного моря считала домом. Тем более теперь, когда у неё появился друг! «Канмахер, знакомая фамилия... надо у Адольфа уточнить, не родич ли этот Зепп его бывшему боцману». - Далеко… в Хелленштайн, - Олаф вспомнил суровый, занесенный снегом город, недоверчивый и настороженный. Одно слово, северная граница, Метхенберг был куда веселее – Там… интересно, - летом любое место покажется приветливей – Но вряд ли тебе понравится. Олаф Кальдмеер всегда был честен, со всеми, насколько это было возможно. Для Марты он исключений делать не собирался – может, поэтому малышка верила ему безоговорочно. - Я привыкну, - мужественно пообещала дочка, насупилась и добавила категорически – Но без Валя не поеду! - Да ради Создателя, бери своего кота… - А книжку про Седые Земли? Вообще-то в увесистом томике «Рассказ о землях дальних и чудных, по воле Создателя братом Клаусом из Ордена Знания составленный» было написано не только о Седых Землях, но главу о них Марта любила больше всего. Олаф подозревал, что и читать-то она училась, думая именно об этой книге. - Можно, конечно. - Папа… а это очень плохо, что мы туда едем? - Это не очень хорошо. Дело не в том, что меня на Северный Флот переводят, а в том, кто вместо меня остается… впрочем, тебе ещё рано об этом знать. Подрастешь – сама всё поймешь. Перевод на флавионскую границу честолюбие адмирала не так уж задевал, он спокойно согласился бы гонять каданцев, но оставлять флот на придурка Вернера! На фок Бермессера, которого Кальдмеер вслед за фрошерами был готов назвать «гусем», да он, в самом деле, напоминал гусака, надутого и недалекого. Гусака, которому нет места в лебединой стае! Приказ кесаря заставлял Олафа скрипеть зубами - мысленно, разумеется. Чем сильнее были рвущие душу чувства, тем сильнее Олаф старался их не показывать. Адмирал сам не помнил, кто в далекой лейтенантской юности первым назвал его Ледяным, но он был прав. Ледяная броня не раз его спасала, спасет и сейчас. - Мне уже восемь лет! – заспорила, было, Марта, взглянула в непреклонное лицо отца, надулась – но смирилась – Тогда я пойду… Валя собирать. «Удружила ты мне с кличкой, ничего не скажешь» - что понималось под «собирать кота в дорогу», Олаф в толк взять не мог, дети… такие дети – «Пусть лучше думает о котенке, чем о расставании с домом». - Беги… птенчик. Птенчиком он Марту называл в приступах совсем уж неприличной для сурового адмирала нежности. А Марта отлично знала, что в таких случаях ей совершенно точно не грозят воспитательные беседы – и, радостно подпрыгнув (ох, действительно, УЖЕ восемь лет!), соскочила с колен отца и побежала к себе. Только косы взметнулись! От вертящейся юлой Марты всегда словно солнечные лучи во все стороны брызгали, вдребезги разбивая знаменитую ледяную корку. «Что бы я без тебя делал, чудушко алатское…» - навалившиеся проблемы никуда не делись, и перевод на Северный флот, и «преемник» фок Бермессер остались, где были, но от чего-то теплого и пушистого, поселившегося в дальнем уголке души, становилось чуть-чуть легче.
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Мы поём волшебные сказки, прославляя счастье и радость - ведь о смерти и тяжких думах петь кому найдется и так... (с) Аэлирэнн
|
|
|
|
Мирилас
|
2.
…Сестра тащит Маргариту за рукав, сияет глазами и щебечет без умолку. - Быстрее, иначе все самое интересное пропустим! Я таких больших кораблей никогда не видела, неужели в самом деле флагман! Счастливица ты… Маргарита вовсе не считает себя счастливицей, скорее, наоборот, но попробуй втолкуй это Идалии. Младшая принцесса флавионская ещё верит в сказки, но ей всего тринадцать лет… Маргарите в шестнадцать уже ясно, что в дворцовой жизни нет ничего волшебного. - Смотри! Они потихоньку, минуя комнаты, в которых дремлют камеристки, проскальзывают на общий балкон, выходящий на море. Здесь, под навесом, установлена подзорная труба – причуда Иды, любящей наблюдать за гаванью. Отец обожает младшую, готов потакать любым её капризам. - Вон он! Мари, ну смотри же! Правда, как сказка? И придет за тобой принц на корабле под золотыми рассветными парусами… Паруса дриксенского флагмана в утреннем свете, и правда, кажутся золотистыми, но она не дочка рыбка, которой под видом старика-сказочника явился святой Торстен и нагадал счастливую любовь. - Ида, не глупи. Нет там никакого принца, меня за кесаря отдают, а там… - Тот Самый Кальдмеер, вот кто там. О, сейчас их корабли хорошо видно, а первый… - сестрица склоняется к трубе – …какой он большой! Больше любого из наших сторожевиков! - Она, - Маргарита садится, складывает руки на перила балкона и кладет на них подбородок – Это флагман Западного Флота, и зовется «Ноордкроне». Это – она!
…Из её нынешних комнат не видно не то, что моря – даже Эйны, только дворцовый парк. Белый снег, черные стволы и ветви, ели зелеными иглами прошивают черно-белое пространство – тот, кто создал это место, был почти гением, парк прекрасен в любое время года. Маргарита обязательно бы полюбила его, если бы не тосковала так по морю. Четыре года прошло с тех пор, как она увидела «Ноордкроне», входящую в их гавань! Кесарина Дриксен, мать наследника… болезненного, вялого мальчика, который так и не начал говорить. Создатель, ему уже три года! Как же так?! - Ваше величество, - вошедшая камеристка присела в книксене – Пора… Маргарита отвернулась от окна, вздохнула – как всегда, стоит замечтаться, как сразу же её величество всем будет нужна. А потом во дворце шепчутся, что кесарина – не от мира сего, и не из-за неё ли Ольгерд таким родился. Впрочем, сказать, что её жизнь – сплошная тоска, было бы неправильным. Вдали от дома, среди чужих людей, Маргарита научилась ценить маленькие радости. Одна из которых, может быть, ей сегодня перепадет. Может быть, да, а может, и нет.
…Неделю ежегодных балов в честь Зимнего Излома адмиралу цур зее Западного Флота пропускать было никак нельзя. Хотя ничего Олафу так сильно не хотелось, чем сбежать отсюда, куда угодно – хоть в Метхенберг, хоть обратно в Эзелхард. Там, на родине, тоже было не слишком уютно, но это был совсем другой неуют – грустно возвращаться туда, где когда-то был дом, и понимать, что теперь ты здесь почти чужой. Но – никогда бы Олаф не дослужился до адмирала, если бы отступал перед трудностями и поддавался панике. Не нравится? Не хочется? Надо – значит, сжал зубы и вперед. Но ведь для недоброй памяти фок Бермессера (была небезосновательная надежда, что он и в этом году не рискнет вернуться в Эйнрехт, после кесарской немилости-то) смыслом было не море, а именно эта придворная шелуха. Олаф не понимал – как, зачем, для чего? Все-таки чего-то сыну оружейника не дано… Кальдмеер усмехнулся этой мысли. Танцевать он не то, чтобы не умел – пришлось когда-то научиться – но тоже не любил. Поэтому старался отойти в сторону, и, в стороне от толпы придворных, переждать неизбежное. Шелка, кружева, бархат, дорогое сукно. Блеск орденов и драгоценностей. Перья в прическах дам. Улыбки, прищуры, поклоны... интриги, интриги, интриги… …У кое-кого тоже потанцевать не получалось. Кесарина – не принцесса, её может пригласить на танец либо муж, либо принц крови. Последних наблюдалось ровно двое – но Бруно к балам относился почти так же, как Олаф, от Фридриха же бедная девочка первой шарахалась. - Ваше величество… - адмирал склонился к маленькой ладошке, закованной в положенные по статусу кольца. - Добрый вечер. Вы, как всегда, игнорируете и танцы, и общество? Как она, четыре года просидев в столичной грязи, сумела сохранить способность так искренне улыбаться? Кальдмееру, как всегда при виде кесарины, хотелось одного – погладить девочку по голове и сказать, что все непременно будет хорошо. Но это ни в какие рамки этикета не укладывалось, и потому Олаф ответил спокойно и ровно: - Я больше привык к палубе, чем к паркету. - Как я вам завидую, - вдруг призналась Маргарита – Вы заберете своего адъютанта нового и уедете к морю. А я… - запнулась, поддела пальцем обручальный браслет – А я так по нему соскучилась. Готфрид даже в Ротфогель, к своему фрегату, последние годы не ездит. Что видела Маргарита здесь? Эйнрехт да летнюю резиденцию… Ротфогель, да, но всего один раз и мимоходом, когда её везли из Флавиона. - Простите, вам, наверное, это совсем неинтересно. - Почему же… я вас понимаю, я тоже скучал бы, разлучи меня судьба с морем. Ещё одна улыбка – радостно-удивленная. Но поговорить о море им так и не пришлось, сначала до Олафа добрался Адольф с женой (судя по выражению физиономии, жаждущий постучаться головой о ближайшую стену), потом за Маргаритой пришла герцогиня Штарквиндская (с Элизой тоже было, о чем поговорить, но темы набирались всё больше серьезные и малоприятные), потом… потом каждого потянуло в свою сторону, к своим обязанностям. Вот только кесарина весь вечер тихонько улыбалась каким-то своим мыслям.
* * *
…Сказать, что Руппи волновался – не сказать ничего. Пальцы не дрожали – он, в конце концов, теперь лейтенант, а не фёнрих какой-то! – но внутри все тряслось самым позорным образом. Парень уговаривал себя, что это же не бой, что бабушка знала, что делала, когда решила представить его адмиралу Кальдмееру чуть раньше, чем начнётся официальная служба. «Им будет полезно друг на друга посмотреть» - заявила герцогиня Элиза, обрывая причитания дочери. Руппи мысленно обмирал и был готов, не смотря на все приказы, начать исполнять обязанности адъютанта хоть прямо сейчас. Он до сих пор не верил своему счастью, ведь его! Именно его! Перевели к самому Ледяному Олафу! К тому самому, о котором на Северном флоте легенды ходили… …Слышал он не только легенды и байки. В самом начале службы, семнадцатилетним фёнрихом, Руппи довелось участвовать в самой настоящей линейной баталии, когда флот под командованием Кальдмеера разогнал каданских пиратов, вознамерившихся сбиться в стаю и поспорить за контроль над северными морями. Конечно, Руппи тогда был не на флагмане, и самого адмирала разве издалека видел… да и отозвали того на Западный флот сразу же после победы – северный успех хоть как-то подлечил самолюбие дриксенских моряков, стараниями фок Бермессера посаженных в лужу на западе. Кальдмеера перевели, а Руппи остался служить и вместе со всей остальной командой завидовать Западному флоту. И теперь – такая удача! Ещё никогда Руппи не мечтал о том, чтобы праздники скорее завершились. Что здесь делать, в Эйнрехте? Если не на приеме каком-нибудь, то дома сидишь. При маме, которая только и делает, что воркует над «милым Руппи» или, того хуже, плачет над тем, что ему опять уезжать – даже в фехтовальный зал не сходишь, не оставлять же её, такую. Бабушка с отцом заняты политикой, младшие остались в Фельсенбурге… что тоже огорчает маму… Скорее бы в Метхенберг! Руппи взволнованно лохматил волосы, ходил из угла в угол и ждал, когда его позовут. И все равно, при виде вошедшей бабушки, сердце ёкнуло и провалилось куда-то в живот. - Руперт, приведите себя в порядок, - если бабушка начинала обращаться к внуку на «вы» не в письме, это значило, что она недовольна. Руппи торопливо пригладил волосы и поправил шейный платок. Взгляд Элизы помягчел, герцогиня одобрительно кивнула, поманив Руппи за собой. - И не дрожи, - чуть насмешливо напутствовала она – Олаф человек суровый, но лейтенантами не питается…
…Сам адмирал был не слишком-то рад, и знакомство с новым адъютантом, наоборот, хотел оттянуть. Велика ли радость смотреть на очередного… орденопросца. Конечно, то, что это внук герцогини Элизы и сын канцлера фок Фельсенбурга, несколько обнадеживало, совсем уж глупцов в этих семьях не водилось. Но после тесного и многолетнего общения с «дорогим Вернером» Олаф был твердо убежден, что из высшей знати если кто на флот и идет, так одной политической карьеры ради. Адмирал чуть заметно поморщился. С другой стороны, Элиза права, и тянуть кота за хвост ни к чему. Лучше заранее знать, на что похож этот... кесарский подарочек. Подарочек, на первый взгляд, картину собой представлял удручающе знакомую. Молодой, улыбчивый мальчишка – красивый, породистый, в новом, с иголочки лейтенантском мундире. Не смотря на неофициальную обстановку, Руперт старательно соблюдал субординацию… и смотрел во все глаза. Впрочем, Ледяной Олаф не был бы Ледяным Олафом, если доверял первому взгляду. Именно это пристальное разглядывание заронило первые сомнения. Кальдмеер привык, что аристократия всегда смотрит на него сверху вниз. За редким, очень редким исключением – одним таким была Элиза, может, потому он даже не попытался отказаться принять её внука. Руперт смотрел снизу вверх. «Надо написать в Хелленштайн, узнать, за что ему лейтенанта дали. Хотя… зачем писать?» - спросить и послушать заодно, как он о море говорит. - Лейтенант, вам доводилось участвовать в сражениях? – издалека начал адмирал. То, что фок Фельсенбург начал обращаться к нему по уставу, Олафу очень помогло. Официальный тон в ответ на официальный же звучит… пристойно. - Да, мой адмирал! – Руперт просиял глазами – В северных морях всегда неспокойно, и мы… и два года назад, когда вы… - все-таки мальчишка правильного тона не выдержал. Таким он Олафу понравился больше – с горящими глазами, оживленный, то и дело лохматящий волосы (и тут же смущенно их приглаживающий) – Руперта оставалось только подталкивать наводящими вопросами. Рассказывал мальчик вдохновенно и азартно. Пытался, конечно, вернуться к спокойному тону, но после очередного вопроса опять загорался и начинал тараторить. В терминах не путался, о сражениях рассказывал толково... смутился на прямой вопрос о повышении… «Мальчик небезнадежен?»
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Мы поём волшебные сказки, прославляя счастье и радость - ведь о смерти и тяжких думах петь кому найдется и так... (с) Аэлирэнн
|
|
|
|
Мирилас
|
* * *
Вот и закончились праздники. Олаф собирался – и чувствовал, что с каждым часом ему становится легче дышать. Ветер с далекого моря нес снежные заряды, а ему казалось – запах соли, с души медленно отваливались камни – к морю, к морю, где все просто, честно и легко. Легко, даже когда трудно и больно, ведь там ты сам творец своей судьбы! Туда, где тебя ждут… Как хотела Марта побывать в Эзелхарде, про который слышала не один рассказ. Но, умудрившись зимой и осенью схватить три простуды, одну за другой, осталась дома. Будь она по-прежнему больна, Олаф бы сам никуда не поехал – но обещания есть обещания, а врач уверял, что Марта вне опасности, просто лучше не везти её никуда по зимнему времени. Не приведи Создатель… …То ли Создатель, то ли Адрианова эспера девочку защитили, в Эйнрехте адмирала ждали несколько писем, одни написанные красивым почерком гувернантки, другие – детским, не устоявшимся, Марты. От вторых на душе теплело… В багаже дожидались возвращения домой подарки. Олаф не сомневался, что, будь Марта с ним, непременно попросила бы пару пистолетов. К оружию она проявляла совершенно не девичий интерес. Но оружие – и двенадцатилетний ребенок?! Нет уж, лучше привезти ей что-то не менее любопытное, но более безопасное. Благо, Эзелхард был знаменит не только оружейниками. Эти-то подарки, бережно упакованные в несколько слоёв плотной ткани, Олаф и разглядывал в сомнениях. Дочка любила музыку, и он, после некоторых раздумий, решил ей привезти музыкальную шкатулку, да так и не смог выбрать какую-то одну. Махнув в итоге рукой – надо же баловать ребенка! – купил две самых понравившихся. Первая – причудливо-резная, с соснами, горами и замком на крышке, у которого можно было разглядеть все бойницы и камни стен – напомнила ему описания Алата, в котором Кальдмеер никогда не был. Алат... Матильда… пока дочь не знает ничего, но потом, когда он решит ей всё рассказать – пусть смотрит, слушает странную мелодию и думает о том же, что и отец. Песня, которую наигрывала вторая шкатулка, была знакома любому жителю побережья, от Метхенберга до Хелленштайна и дальше. Морская колыбельная, такая древняя, что никто не сказал бы, где её начали петь. Может быть, в Седых Землях? И на крышке было – море, паруса далекого корабля и гальтарская змеедева с арфой. «В Агарисе бы такое не одобрили» - Олаф с усмешкой провел пальцем по хвосту выгравированной морской красавицы, целомудренно прикрывающей грудь пышными локонами. Агарис на то и Агарис, а до Дриксен мода на астэр дошла из Талига ещё двести лет назад. Музыкальные шкатулки, особенно такой тонкой работы, были куда как недешевы, но Олаф не жалел, что разорился на обе. Теперь – особенно. Марте он подарит «горную», подарит и расскажет про далёкий Алат. Она любит истории про дальние земли, пусть задумается. Вы уедете к морю, а я… а я так по нему соскучилась. Шкатулка была вновь завернута в ткань, а на дорогую бумагу (плохой в доме Шнееталей не держали), легли четкие строки: «Ваше Величество! Надеюсь, это поможет вам скучать по морю чуть меньше и напомнит о родине…».
* * *
Новый адъютант – это всегда хлопотно. Сколь бы умным и старательным не был мальчишка, некоторая бестолковость в его действиях изначально всегда присутствует, служба ведь незнакомая, непривычная. Поэтому многие высшие флотские чины старались подходящих адъютантов при себе держать как можно дольше, чтобы пореже приходилось терпеть новичков. Олаф Кальдмеер к таким не относился. Неспособных к службе обалдуев, сколь бы высокородными они ни были, он рано или поздно прогонял, смотря по степени неисправимости. Способных – наоборот, продвигал по службе, считая, что талантливым офицерам надо становиться на крыло как можно раньше, а не таскаться следом за ним хвостом. Каждый раз, когда такие уходили, на душе у него становилось светло и грустно. Каким будет молодой Фельсенбург, пока оставалось неясным. Но мысленно Олаф уже склонялся ко второй категории, хоть благоприобретенный скептицизм по отношению к братьям кесаря и близких к ним семей нашептывал, что выводы делать рано. Суша – сушей, посмотри, дескать, как он себя в море поведет… …Руперт пока вел себя не лучше, но и ничуть не хуже обычного двадцатилетнего лейтенанта. Неизбежная бестолковость присутствовала, но мальчишка не зевал, похоже, нужные навыки приобретет быстро. Знания его адмирал ещё по дороге из столицы проверил и остался доволен, непоправимых прорех не обнаружив. В общем, для окончательных выводов осталось только понаблюдать, как он поведет себя с другими офицерами… Случая толком за Фельсенбургом понаблюдать не представлялось, дел скопилось немало за время отсутствия адмирала, вот Олаф ими и занимался. И на земле, и на воде, то есть на флагмане. Как раз сейчас он накопившееся почти разобрал, дела входили в привычную колею. Олаф задумчиво взглянул на адъютанта – почему бы нет, в конце концов? - Руперт. Задумавшийся мальчишка встрепенулся, готовый немедленно мчаться (или, наоборот, закапываться в бумаги) по первому слову. - Пока можете быть свободны, до нашего возвращения вы мне не понадобитесь. - Мой адмирал? – а глаза уже сияют, ещё бы, такой случай… - Осмотритесь, вам здесь служить, - Олаф уже потянулся за очередной бумагой, но не судьба была сегодня его адъютанту спокойно осмотреться на «Ноордкроне».
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Мы поём волшебные сказки, прославляя счастье и радость - ведь о смерти и тяжких думах петь кому найдется и так... (с) Аэлирэнн
|
|
|
|
Мирилас
|
- Олаф! Это уже никуда... это уже ни в какое… Капитан фок Шнееталь, застывший в дверях, так и не решился закончить ругательством ни одну фразу, не смотря на взбешенное состояние. Руппи не знал, что вывело из себя капитана до такой степени, что он забыл о субординации, да при постороннем – знал только, что лично он ни в чем не виноват. Но на всякий случай постарался слиться с переборкой адмиральского салона. - Что случилось? - Случилось, что жениться тебе надо, и уже давно! Руперту со своего места было отлично видно, как напряженное внимание на лице адмирала медленно сменяется глубочайшим изумлением. - Адольф? Что это значит? - Да то и значит, что… девчонок воспитывать мать должна, а не… - капитан махнул рукой – А, сам смотри. Давай, заходи! – кому-то за дверью. Тот, кто стоял за дверью, неловко, бочком скользнул в кабинет. Точнее, не тот, а… Руппи изумленно разглядывал существо, на вид не старше двенадцати лет, в мальчишеской одежде, но при этом с двумя длинными черными косами – ниже талии, у сестренок, и то короче – причем ленточки в косах были завязаны не бантами, а узелками. Присмотревшись, он даже сумел понять, что это знаменитые «кошачьи лапки». Вот эти узлы Руппи добили. Из опыта всей предыдущей жизни он вынес, что девочки – это существа нежные, трепетные, возвышенные. Почти воздушные. И обращаться с ними надо как можно бережней, не допуская соприкосновения с грубой прозой жизни. Ни одной из его сестренок пришло бы в хорошенькую головку переодеваться мальчиком, а уж о том, как она оказалась на флагмане, Руппи не знал, что и думать. А главное, зачем?! И при чем тут холостяцкая жизнь адмирала Кальдмеера?! - Так… - адмирал, тем временем, похоже, все понял – Марта, и как это понимать?! Девочка потупилась и прошептала что-то вроде, что ей никто не запрещал, и она кого-то там предупредила. Письмом. Руппи в красках вообразил, что было бы, найди его мама такое письмо… и задумался, кого больше стоит пожалеть – девочку, её гувернантку или адмирала? - Так, - повторил Кальдмеер – Я сейчас с этим чудом в перьях поговорю с глазу на глаз. Руперт, подождите в приемной, вы ещё мне понадобитесь… «Вот и походил по флагману» - огорчился лейтенант.
…Чего только не ждал Руппи от своей адъютантской службы, но вот такого не смог бы вообразить и в кошмарном сне. Присмотреть за какой-то девчонкой! Ну, ладно, не за какой-то. За адмиральской воспитанницей. Но за девчонкой! Стоило ради этого уходить из дома! Парень поднял голову, разглядывая мачты и такелаж. Наследника Фельсенбургов на флоте встретили скептически, и Руппи, готовый в узел завязаться, но всем всё доказать, быстро заучил, что где находится и как оно называется. И уж тем более, как чем пользоваться, справедливо рассудив, что какой же из него морской офицер, если он в собственном корабле не ориентируется. И теперь мог назвать любую снасть без запинки… Взгляды, которые кидала на него Марта, очень напоминал Руперту те, что он встречал два года назад. Независимо и эдак свысока. Тогда он мирился, это было заслужено и справедливо, но сейчас и от девчонки, которая младше его на восемь лет! - Значит, вы к нам с северного флота? А сколько вы уже прослужили? - Два года, - хмуро ответил Руппи, нехотя спускаясь в мыслях с мачт на палубу. И в очередной раз напомнил себе, что девочки – существа нежные и воздушные. Даже если они переодеваются в мальчишескую одежду, которая им великовата, и завязывают ленты «кошачьей лапкой». - О-о-о тогда вы уже должны знать многое… - сладким голосочком пропела Марта, а вот зажегшийся в серых глазах нехороший огонек Руппи категорически не понравился. - Ну... я надеюсь, что всё необходимое, - не так уж он и соврал! Ведь адмирал остался его знаниями доволен… - И вы знаете, как перебрасопить гротмарсарей по ветру на другой фокагалс? Руппи чуть не поперхнулся. Ах, ты, мелочь наглая! Собралась ловить его на такое детство! Мысли о недопустимости обижания девочек сгинули, словно и их не было, зато мгновенно созрел план страшной мести. - Первым делом, - ровным голосом ответил он, - делаешь поворот оверкиль. Затем травишь мартин-гик через бом-брам-стеньгу. Потом... - Ты что, издеваешься? - жалобно вопросила Марта. - А кто первый начал? – не остался в долгу Руппи. Выяснения, кто был первым, а кто во всем виноват, прервал сдавленный смешок из-за спин. Руппи, обернувшись, встретился с веселым взглядом парня одного с ним возраста, в таком же лейтенантском мундире, только без повязки адъютанта. Светловолосый, светлоглазый, обаятельный, хоть и без малейшего намека на аристократический лоск, он смотрелся на палубе удивительно правильно. Неуверенной неловкости, которую старательно не показывал Руппи, не было и близко. - Простите... я тут ваш разговор слышал, - незнакомец пожал плечами, широко улыбнулся – Вот и не удержался. Впрочем, незнакомцем он был для одного только Руперта, Марта же кинулась к нему с радостным криком: «Зепп!». - Все-таки забралась к нам на флагман? – он, явно на правах старого знакомого, шутливо подергал её за косичку. Руппи мысленно вздохнул – попробовал бы он так… хоть своих сестер, хоть Марту эту. Да и не решился бы. - Зепп, познакомься, - Марта уже тянула приятеля к Руппи – Это… - Руперт, - торопливо протянув руку для офицерского приветствия, пока девочка не назвала его фамилию. - Йозев, - тот крепко сжал ладонь в ответ – Вы новый адъютант Ледяного, да? - Да, - как мог спокойно кивнул Руппи, похолодев внутри. Если Йозеву уже рассказали, КОГО адмирал взял… - А я тоже здесь совсем недавно, - новый знакомец заметно смутился – С севера перевели. - Так я оттуда же! Где вы служили, мы ведь могли встретиться и раньше… Марта только протяжно вздохнула. Если они заговорятся, можно будет спокойно ускользнуть из-под их носа, но второй раз за день огорчать отца как-то не хотелось. Подставлять этого… Руперта, тоже. Ну и что, что Фельсенбург… зато веселый и морское дело знает…
Дела были закончены, и время, назначенное Олафом для возвращения, уже подходило – а ни Руперта, ни Марты в адмиральском салоне не наблюдалось. Что было странно, за такое время Марта должна была если не устать, то замерзнуть и попроситься в тепло. Конечно, прикажи адмирал, и «Ноордкроне» обыщут от трюма до клотика, но гораздо познавательнее было найти их самому и выяснить, куда же они пропали. Об опасности Олаф не думал – случись что, ему доложили бы немедленно. Откладывать принятые решения адмирал не привык. И, захватив плащ, вышел на палубу, прикидывая наиболее вероятные места для поисков. …Мог бы и не прикидывать планы поисков, нашлась пропажа сразу же. Марта, завернутая в матросскую куртку и совершенно в ней утонувшая, с широко раскрытыми глазами слушала эпическую сагу о сражении доблестного Западного флота с фрошерской эскадрой, исполняемую в два голоса. Судя по названиям кораблей, которыми сыпали рассказчики, это было знаменитое, почти стопятидесятилетней давности сражение, в котором флот Дриксен наголову разгромил талигойский. Один из рассказчиков сидел, поджав ноги, прямо на палубе, второй в порыве вдохновения приподнялся на коленях, и оба перебивали друг друга, помогая себе жестами. В первом Кальдмеер с удивленным одобрением узнал своего адъютанта. Во втором – Йозева Канмахера, того самого, которого при переводе с севера Шнееталь перехватил. То, что его новый приятель граф фок Фельсенбург, а в неопределенном будущем и герцог, Зепп то ли не знал, то ли забыл, а, судя по жестам, его линеал собирался атаковать корабль Руперта, заходя сверху со стороны солнца. - Папа? – Марта обрадовано высунула нос из-под куртки, головомойку, устроенную Олафом, она не забыла, но во взгляде светилась робкая надежа, а виноватая улыбка обещала, что впредь она будет пай-девочкой. Мальчишки же замолчали, как по команде, и застыли. Адмирал, забавляясь, наблюдал, как они дружно и торопливо поднимаются, чтобы встать по уставу, но ноги от сидения на корточках у обоих затекли, и получается плохо. - Вольно, - Олаф, усмехнувшись уголком губ, подытожил – Хорошо, очень хорошо… военную историю вы тоже знаете. Марта тихонько хихикнула, уж она-то знала цену скупой отцовской похвале. Вот Руперт, похоже, ещё не понял, что прошел последнюю проверку. И это был отнюдь не экзамен по военной истории.
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Мы поём волшебные сказки, прославляя счастье и радость - ведь о смерти и тяжких думах петь кому найдется и так... (с) Аэлирэнн
|
|
|
|
Мирилас
|
* * *
- Папа! Ну, пожалуйста! Всего один раз! Канючить Марта не умела ни в детстве, ни теперь. Даже когда она уговаривала что-то ей разрешить, это получалось напористо и азартно – попробуй, не поддайся! Олаф, конечно, честно пытался устоять. - Молодой барышне в праздник одной по улицам шататься неприлично. - Да-а, молодой барышне прилично только под замком сидеть, - девочка негодующе взмахнула руками – Папа-а! Мне же всё равно с тобой рано! Почему мне нельзя просто на праздник пойти? Я ведь не ребенок уже, - она перевела горестный взгляд на украшающий запястье браслет – Ну… и не взрослая. Я всего один раз! Я же раньше честно не просила, ни разу! До заломленных бровей и надутых губок дочка обычно не унижалась, но теперь в ход пошло и это оружие. - Хвала Создателю, не в Эйнрехте живем, - с тем, что ей в свет «пока рано», оставалось только согласиться – Во фрейлины и в тринадцать могут взять. Конечно, не думаю, чтобы тебя туда взяли… - Я туда и не хочу, - решительно открестилась четырнадцатилетняя Марта – Я на праздник хочу! Папа, пожа-алуйста… я не могу… я не выдержу, если опять буду тут сидеть с госпожой Гретхен, это же… - Скучно и неинтересно, - закончил адмирал – Понимаю. Но идти одной… - тут он осекся, задумался на пару секунд, и спросил сам себя: «А почему – одной?..» - Хорошо. Пойдешь на праздник, но, - улыбка, которую доводится видеть лишь своим, близким - В сопровождении. - Папа-а! – на Кальдмеера налетел восторженный вихрь, состоящий в основном из голубых юбок, белых кружев и черных кос – Спасибо!.. - Ох, птенчик… - он прижал к плечу её растрепанную голову – Что же ты со мной творишь? Ни своих, ни чужих не боялся никогда, а с тобой? Серый флаг почти без боя! - Я тебя тоже очень люблю! – заверила совершенно счастливая Марта. Олаф улыбался, пропуская между пальцев одну из кос Марты, не торопился отпускать – чтобы она не заметила, как в сердце кольнула непривычная боль. Спокойной жизни осталось разве что до весны! Четырнадцать лет, самая пора невест если не сватать, то присматриваться. А в пятнадцать девушек обычно в свет выводят. В Марте горит тот же огонь, что в её матери… конечно, пока её больше интересуют разнообразные шалости, чем офицеры, но очень-очень скоро всё изменится, уже начинает меняться. Скоро его птенчик вспорхнет и улетит из гнезда… куда? К кому? Олаф улыбался. Старики не должны держать молодых за крылья. Пусть Марта смеется, радуется, любит, пусть летит, и вовсе незачем ей знать, как больно и страшно её отцу оставаться в холодном опустевшем доме. Пусть только она не ошибется так, как Матильда ошиблась…
…Когда Руппи попал на флот, Северный тогда ещё, он был очень удивлен – в числе прочего – тем, что Осенний Излом, оказывается, можно праздновать. Во внутренних областях такой обычай если и был, то много веков назад тихо скончался под давлением эсператизма. Он помнил, что слуги в Фельсенбурге (не смотря на вздохи и упреки мамы) эту ночь пережидали при зажженных свечах. А моряки – моряки веселились ночь напролет под покровительством святого Адриана. Надо ли говорить, что нравилось Руппи больше! А тем более, здесь, в Метхенберг, где у него появился друг, который знает город вдоль и поперек, и всегда подскажет, как лучше провести праздничную ночь. В прошлом году Осенний Излом Руперт проводил счастливо, благо на официальный прием в Адмиралтейство адъютантов можно было не тащить. Ледяной и не тащил, предоставляя Руппи возможность повеселиться от души. - Руперт, ты, кажется, собрался встречать праздник так же, как в прошлом году? Лейтенант удивленно сморгнул – Олаф мысли читает, что ли? В глубине души трепыхнулось что-то теплое, Руппи до сих пор млел оттого, что адмирал к нему обращается на «ты». Конечно, наедине или в очень близком кругу, когда не слышат посторонние, но обращается! Его сочли достойным! Его признали своим, есть ли награда выше! Но почему Олаф спрашивает, неужели… - Да, мой адмирал. Мне нужно быть с вами? – спокойным голосом, в мыслях прощаясь с праздничным настроением. - Нет, Руппи, - какая теплая улыбка – Тебе нужно быть НЕ со мной, но, надеюсь, ты не откажешься взять с собой на праздник одну юную особу. Спешно припомнив всех известных ему юных особ Метхенберга, растерянный Руппи выдал предположение: - …Марту? – если её, это не будет тяжело. Это, пожалуй, будет даже весело! - Марту, - со вздохом подтвердил адмирал – Девочка рвется на праздник, но раньше она была слишком маленькой, а потом… - он уставился куда-то в угол, провел пальцами по шраму, вздохнул коротко – Потом станет слишком взрослой. - Конечно… мы за ней присмотрим. Ленточки в морских узлах и матросская куртка, сползающая с худеньких плеч, обманчиво-невинные подколки и выбивающиеся из косичек пряди, веселый смех и показанный под Большим Секретом камень с дыркой, обточенный морем. Нескладная и худая, большеглазая, теребящая косы, с вечными расспросами про морские битвы далекого и не очень прошлого... Марта – взрослая, Марта – невеста?! У Руппи это точно в голове не укладывалось. Сорванец и сорванец, пожалуй, будь она не дочкой адмирала, которую Руппи видит хорошо, если раз в два месяца, а его родственницей, с ней можно было бы даже дружить. - Я на тебя надеюсь. Ещё бы он после этих слов не присмотрел!
Ветер разогнал над Метхенберг тучи, и место влажной промозглости под вечер занял звонкий холод. Но кому и когда это мешало! Скоро всем станет тепло – от уже зажженных костров, от вина, от танцев, от веселья. - Потом мы её отведем и вернемся, - непонятно, зачем, повторил Руппи – Вся ночь впереди… ничего не пропустим. - Да я не дергаюсь, - Зепп удивленно взглянул на друга – Кто бы другой, да, а она… с ней весело, - заухмылялся и толкнул локтем – Ты даже не знаешь, как. - А ты расскажи! – выскочившая на крыльцо Марта прекрасно расслышала последнюю фразу – Как мы встретились, Руппи же не знает! – и звонко засмеялась. Косы у неё сегодня, хвала Создателю, были завязаны самыми обыкновенными бантиками. Совсем детскими, девушки уже не так косы перехватывают. Детская прическа, почти детское платье – серебряный «невестин» браслет смотрелся на её руке удручающе чужеродно. Стилизованные звери переплетались между собой, держа в лапах пластину, на которой выгравирован баронский герб Кальдмеера – Руппи не видел в полутьме, но прекрасно знал, что там изображен маяк и кружащиеся над ним чайки. Хороший герб, но тревожный какой-то… Парень взъерошил волосы, выкидывая из головы посторонние мысли. - Зепп, расскажи, в самом деле – интересно же! Героическая повесть о спасении кота, достойная древней седоземельской саги, скоротала время дороги до центра города. Под конец хохотали все трое, Зепп даже потащил друзей круговой дорогой, чтобы показать легендарный переулок. Внутрь они не полезли, конечно же, помня о заборе (может, и снесли его давно, а может, до сих пор стоит) и темноте. К чему? Ведь гораздо веселее идти по нормальной улице, держа Марту за руки с двух сторон – и ей приятно, и им спокойнее. В добравшейся до города темноте задорно полыхают факелы и костры на перекрестках, сияют окна домов и кабачков, из последних ещё и пахнет вкусно – мясом жаренным, пряностями, печевом. И люди вокруг – веселые, принаряженные, оживленные. Все проблемы позабыты, всё грустное отброшено – Излом, лето провожаем! Тем, кто сегодня радуется, улыбнется сам святой Адриан… Конечно, у моряков святой Торстен в большем почете. Но в Метхенберг слишком много военных, чтобы Адриана обижать! - Пойдемте на площадь! – Марта без тени сомнения тянет лейтенантов за собой – Там скоро танцевать начнут! …Танцевать там уже начали. Живая и тревожная мелодия вилась над людьми, взлетая к темному небу, и звала за собой. Руппи не сразу расслышал, что Марта подпевает музыкантам: "Герр Маннелиг, герр Маннелиг, супругом будь моим, Одарю тебя всем, что желаешь! Что только сердцу любо, получишь в сей же миг, Лишь ответь мне - да или нет?" …В древней песне рассказывалось о любви каменной девы к отважному герою. Чего только эта дева в приданое не предлагала, но рыцарь её все-таки отверг, пригрозив эсператистским проклятием. Маннелига нечисть, видно, в самом деле, любила, потому что никаких кар не воспоследовало. Руппи её слышал дома, сложно найти варита, который бы эту песню не слышал, но дома ее пели более медленно… он не подозревал, что эта песня – еще и плясовая! - Под нее еще и танцуют?.. - Конечно! Пойдем, я умею!.. - Но я… - Руппи замялся, не зная, как объяснить, что он-то не очень… что его другим танцам учили… - Иди! – возмущенное шипение Зеппа и толчок в спину от него же решили дело – Я тебя в прошлом году зря учил, что ли?! - Встретимся здесь же! – успел крикнуть Руппи прежде, чем его затянул веселый водоворот. Марта не приукрасила, она плясать умела – и кто только научил? – хотя у нее учителей должно быть, было много. Да и Руппи совсем уж бездарным не был, запомнив кое-что с прошлого года. Скрипка, мандолина, губная гармоника – танец кружит и дурманит – и вся ночь впереди! И вся жизнь – впереди…
* * *
…Нет, все-таки не научился еще Руппи ночью пить и плясать, а утром драться. Какое драться, обычными адъютантскими делами заниматься выходило через пень-колоду, хорошо еще, адмирал Кальдмеер на него поглядывал понимающе. Его-то ни покрасневшие глаза, ни общая взъерошенность Руппи не возмущали, тем более сам Руппи изо всех сил старался сосредоточиться. А Марту они вчера вернули вовремя. Правда, после… после было после, и это было весело. Ночь святого Адриана пронеслась и сгинула, оставив на память, кроме слипающихся глаз, светло-синюю ленточку на шпаге. Завязанную – а как же иначе! – «кошачьей лапкой». Первая встреча с воспитанницей адмирала впечатление произвела неизгладимое… и надежнее так. Олаф тоже ленточку заметил. - Вторая, как я понимаю, досталась Канмахеру? - Да… - Руппи протер глаза – Вы… не ругайте ее, пожалуйста. - Руппи, ты-то должен был понимать, что про это скажут. - Ничего! – возмутился Фельсенбург – Мы не в Эйнрехте! А в Эйнрехте нашли бы, что сказать. От мнения о чересчур дерзкой девице до язвительного шепотка, что его, Руперта, с боцманским внуком уравняли. Метхенберг – не столица, здесь поймут правильно. Даже старик Йозев понял, хоть и ворчал, не высоко ли Зепп метится, ленточки от адмиральской дочери принимая. «Она же просто играет!» - возразил Зепп и почему-то отчаянно покраснел. - Она просто играет, - повторил за другом Руппи – Маленькая же… - Играет, - повторил Олаф задумчиво – Что ж. Пусть играет… пока есть время.
Времени оставалось меньше, чем они думали. Но откуда было знать дриксенскому адмиралу, какими дорогами этой ночью мчался герцог Эпинэ.
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Мы поём волшебные сказки, прославляя счастье и радость - ведь о смерти и тяжких думах петь кому найдется и так... (с) Аэлирэнн
|
|
|
|
Полярная Звезда
|
Это волшебно!.. Это... ну просто нет слов! Читала взахлёб и жажду продолжения! Олаф мне самой безумно нравится (сама даже мини-фанф о нём настрочила)! Так что - не заколебаете  Наоборот - заинтриговываете очень-очень сильно!
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Live to fly, fly to live!
|
|
|
|
Tory
|
Замечательно! Не оторваться!Буду ждать продолжения.
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Я вылеплю себе иную землю из сонных перьев... Видишь - вдалеке - проходит ветер с синими глазами... (c) Шамиль Пею. Песни иных земель
... глаза их полны заката, сердца их полны рассвета... Иосиф Бродский.
|
|
|
|
Мирилас
|
Tory, Полярная Звезда - спасибо огромное.  Продолжения долго ждать не придется, сейчас выложу 3-4 главы, а там... ну, по мере дописывания. 3.…Новость расходилась от вернувшейся в Метхенберг «Звезды Веры», как круги от брошенного в воду камня. Тяжелые круги, могильно-холодные, разбивающие одну жизнь за другой. А в столицу смертоносной стрелой мчался курьер с донесением, опережая катящиеся вести. Обычно тихоня-жена Готфриду не мешала – интриги не плела, капризами не страдала, если бы не придворный официоз, на котором супруга кесаря обязательно должна присутствовать, он бы о ней зачастую забывал. Но сегодня Маргарита просто взбесила – флот разгромлен, адмирал цур зее погиб, внучатый племянник – вместе с ним, а ей непременно к мужу надо! И нашла же время… При виде буквально вбежавшей в кабинет жены злость чуть поутихла – Маргарита выглядела пугающе. Обычно она была спокойной, сдержанной, грустно-задумчивой или мечтательной – а сейчас бледной, взвинченной, и явно тряслась. «Неужели Ольгерд? Ещё не хватало…» - Что?.. – довольно-таки неприветливо спросил он вслух. - В-ваше величество, - Маргарита так и не приучилась звать Готфрида по имени – Это… это правда? Мне сказали, что… что под Хексберг… - точно, трясется, даже слова с трудом выговаривает. И с каких это пор она, кстати, политикой и войной интересуется? - Правда, - буркнул кесарь в ответ – Одна «Звезда Веры» вернулась… Что б им пусто было, и Вернеру, и Альмейде! Остаться без флота, но с таким, прости Создатель, адмиралом… Маргарита не слушала. Даже на мужа больше не смотрела. Побелев ещё сильней, до какого-то синюшного оттенка, она смотрела в стену, беззвучно шевеля губами. Одно короткое слово… или – имя? - Маргарита! …Давненько никто перед кесарем в обмороки не падал. А если и падал, то – не так… совсем не так… обычное придворное притворство. - Её величеству плохо, врача сюда! – рявкнул Готфрид на вбежавшего слугу. Того как ветром сдуло. Маргариту аккуратно переложили на диванчик, прибежал врач с нюхательной солью, а кесарь так и стоял в стороне, в полнейшей растерянности. Готфрид держал в ежовых рукавицах не только страну, но и собственный дворец, что бы там ни воображал любимый племянничек, и он совершенно точно знал, что жена ему не изменяла. Леворукий и все его кошки! Она даже не общалась ни с кем сверх положенного, последние года два – особенно. И вот теперь – при известии о гибели флота падает замертво сама… Кого она ждала? Хотя... какая разница… он не вернулся. * * * - Ваше величество, - с нажимом произнесла Элиза фок Штарквинд – Я прошу вашей личной аудиенции. Придворные дамы выразительно переглянулись. Герцогиня Штарквиндская просит! Все знали, чего стоит эта... просьба. Элиза не просила – требовала. Кесарина подняла пустой, погасший взгляд, кивнула: - Да, конечно же. Прошу… Дверь за двумя женщинами закрылась. По гостиной тут же пополз еле слышный шепоток, а любопытные взгляды уперлись в закрывшиеся двери личного кабинета Маргариты. То, что Элиза явилась во дворец в трауре – простое серое платье, простая, даже для её возраста, прическа, из украшений один обручальный браслет – никого не удивило, в конце концов, на флагмане был её внук. Но, то что кесарина вырядилась точно так же – о-о-о, это уже тянуло на придворный скандал! Конечно, Маргарита отговорилась, что её траур – по всем морякам, не вернувшимся из Хексберг, но помертвелый вид и безразличие ко всему происходящему выдавало её с головой. Не вернулся кто-то, очень ей небезразличный. Но кто? Дамы терялись в догадках. Не Кальдмеер же, в самом деле! Они могли гадать, шептаться и припоминать сплетни. У них никто не остался в чужой, холодной воде. Жены, сестры, дочери погибших плакали по домам, не торопясь ко двору… Как можно отчитывать человека или что-то ему втолковать, когда в ответ на увещевания только кивают головой, как болванчик, и смотрят мимо, в стену? Как можно что-то объяснить, когда тебя не слушают – и не слышат? Герцогине Элизе очень хотелось по-мещански отвесить Маргарите подзатыльник. Никогда она не опускалась до подобных методов воспитания, но это, похоже, последний способ достучаться. - В конце концов – это просто… неприлично! Надо взять себя в руки и что-то делать! - Зачем? – едва шевельнула губами девушка – Зачем?! – уже громче – У вас семья. У вас – политика. У меня… - Маргарита отчаянным движением вцепилась в волосы – Зачем всё, для чего?! Элиза только вздохнула. Нет, подзатыльники тут не помогут. Тем более в чем-то Маргарита права – не оправдавшую надежд флавионскую принцессу задвинули в самый дальний угол, и жизнь шла мимо неё. Ни одной из партий не нужна была тихоня-кесарина с больным сыном, Маргариту оставили наедине с её книгами, нотами и мечтами, предоставив искать цель и смысл существования самостоятельно. И, похоже, она его нашла. И, похоже, она его лишилась… - Маргарита, - Элиза мягко обняла трясущуюся девушку за плечи – И, все-таки, кто? - Какая разница, - в глазах слезы, с одной стороны, это хорошо, пусть выплачется, с другой – придется приводить её в порядок… - Я всегда была… была верна его величеству. Ни словом, ни делом, никогда не… не изменяла. А теперь все равно. Ни словом, ни делом, а над мыслями не властен никто! - Маргарита, - ещё раз, настойчивей – Подумай. Может, у него остались родичи? Дети, племянники? Может, ты сможешь что-то сделать для них? Ты никогда не пользовалась своей властью, но это не значит, что у тебя её нет, - посмотрим, кого она вспомнит. Вряд ли Маргарита в таком состоянии сообразит, что её желание кому-то помочь равносильно признанию. Для своей семьи Элиза всё сделает сама. Руппи, бедный, честный до одури Руппи, обожающий своего адмирала! Сам не вернулся и Кальдмеера не спас… ну что ж, она сделает все, чтобы хоть как-то оправдать их смерть. Фридрих и его приятели власти над Дриксен не получат! Элизу передёрнуло при воспоминании о том, с какой приторно-сочувствующей миной фок Бермессер сообщал о решении внука вернуться на обречённую «Ноордкроне». И ведь наверняка врёт о своем возвращении, никогда бы Олаф такого приказа не отдал, но опровергнуть его слова некому. Ничего, пусть радуются – пока. Она ещё отыграется. В серых с голубизной глазах Маргариты тем временем появилось какое-то осмысленное выражение. - Да, - она кивнула сама себе, пригладила волосы – Я могу… я, правда, могу! Ваша светлость, - кесарина утерла слезы и решительно сжала трясущиеся губы – Одна из моих фрейлин недавно вышла замуж, и её место пока свободно…
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Мы поём волшебные сказки, прославляя счастье и радость - ведь о смерти и тяжких думах петь кому найдется и так... (с) Аэлирэнн
|
|
|
|
Мирилас
|
* * *
- Нет! – Марта, предусмотрительно усаженная в кресло, так и подскочила – Не хочу и не поеду! - Ты можешь не хотеть, но ехать – придется, - покачала головой Анна фок Шнееталь. Она легко согласилась принять у себя воспитанницу Кальмеера, пока отец воюет – девочка никогда не доставляла проблем, не смотря на предупреждения гувернантки. Марта пропадала либо в библиотеке, либо в оружейной, но Ади и Олаф относились к этому снисходительно. Анне оставалось лишь согласиться с мужем и его другом. В этот раз Марта гостила в доме Шнееталей одна. В четырнадцать лет нужна уже не гувернантка, а компаньонка, и Анна собиралась подыскать для девочки подходящую, но… Сначала – жуткое известие о разгроме, накинувшее на их дом незримое траурное покрывало. Теперь – уведомление о том, что Марта Кальдмеер принята ко двору в качестве фрейлины её величества, под личное опекунство кесарской семьи. - Нет, - Марта так вцепилась в ручки кресла, словно её немедленно, под руки собираются волочь во дворец – Да они… они… как они могут! – в уголках глаз вскипели слезы, которые она тут же сердито утёрла – Как будто… это теперь кому-то надо! Сами папу туда послали, а теперь… не надо мне ничего! Почему ЭТОТ вернулся, а они нет? Почему?! Все-таки она не выдержала и расплакалась. Отчаянно, горько, как и положено молоденькой девушке. Анна, торопливо пересев к Марте (спасибо моде прошлого десятилетия, согласно которой кресла делали неимоверно массивными и широкими), обняла её, гладя по вздрагивающей спине и тихонько баюкая. Сама она все слёзы по мужу отплакала в подушку, а Марта, как узнала, не рыдала даже по ночам. Застыла и молчала. До сих пор Анне с трудом верилось, что она Ледяному Олафу родная, пусть и незаконная, дочь, теперь же сомневаться не приходилось. - Что за подлые слухи! – Олаф, не смотря на самообладание, едва не выронил бокал – Анна, поверь, я никогда бы не стал… - И я бы не стал! - Адольф возмущенно притопнул по полу, снова забыв, что он не на палубе «Ноордкроне» - Чушь какая-то. - Не чушь, а обычные столичные сплетни, - Анне смешно, она и не думала верить слухам о том, что Марта на самом деле внебрачная дочь её мужа, измену которого Кальдмеер покрывает. Такие выверты были совершенно не в их характере. – Ади, Олаф, успокойтесь. - Мы спокойны, - заверил любимый супруг – Но кое-кому кое-чего в одно не упоминаемое при дамах место я бы заснул… - Не стоит, - а Олаф улыбается – Я такое предполагал… Анна, тебе лучше знать – Марта на самом деле МОЯ дочь. - Так почему же ты… - она не понимает, ведь в порядке вещей, что холостые дворяне своих незаконных детей или признают, или протекцию им оказывают. - Потому, - адмирал, насупившись, смотрит в бокал – Что в некоторых случаях быть незаконнорожденной опасней, чем безродной сиротой. Для дочери выбившегося в адмиралы оружейника разницы нет никакой. Значит, дело в матери Марты, и Анна понимающе молчит, не расспрашивая дальше. …В голове не укладывается, что они не вернутся. Никак не укладывается… - Боюсь, у нас нет выбора, - тихо произнесла Анна – Если за дело взялась герцогиня Штарквиндская, ко двору тебе ехать придется.
…Карета с гербом Штарквиндов неспешно, с достоинством катилась в сторону дворца. Внутри прочно обосновалось настороженное молчание. Элиза, окинув Марту критическим взглядом, внешним видом новой фрейлины осталась довольна. Графиня фок Шнееталь, хоть и избегала придворной жизни, толк в этикете и одежде знала, и к делу подошла ответственно. Пожалуй, высокую для своих четырнадцати, худую, как метла, и по подростковому нескладную Марту лучше одеть трудно. Тем более в серый траур. Впрочем… угловатость рано или поздно уйдет, а личико у неё и сейчас такое, что редко кто не обернется. Года через два, если не через год, у Гудрун будет достойная соперница в споре за звание первой красавицы! Пошатнувшуюся репутацию кесаря надо поддержать, а репутацию кесарины попросту спасать. Если Маргарите так хочется позаботиться о дочери героически погибшего адмирала цур зее, то пусть окружающие думают, что это придумала Элиза фок Штарквинд при поддержке венценосного брата. Народу понравится, незнатным дворянам – тоже, а Фридрих со своими бермессерами может хоть удавиться. В политических играх глупо сосредотачиваться только на высших кругах, не принимая во внимания тех, кто ниже тебя! - Марта. Девочка вскинула глаза – светло-серые, того же льдистого, зимнего цвета, что и у Олафа. Странное у неё лицо, скорее южное, чем северное, черные косы ниже талии, но глаза – светлые, а кожа белая… о ней говорили, и что она незаконная дочь Кальдмеера, и Шнееталя, а уж о матери каких только предположений не строили. Элиза бы не отказалась узнать, что из этого правда или близко к правде, но Олаф отмалчивался. - Это обязаны носить все фрейлины, даже в трауре, - герцогиня, не тратя времени на объяснения, сама приколола на корсаж девочки отличительный знак. Марта опустила голову, дотронулась пальцем до затейливых, хитро переплетенных букв М и З, усыпанных мелкими бриллиантами. - Что это? - Вензель её величества, - сухо пояснила Элиза – Поскольку ты под её личным опекунством, старшая компаньонка тебе не нужна. - Я поняла, - короткий кивок, и снова – молчание. А не похоже, что её радует титул фрейлины и переселение во дворец. Чьей бы дочерью она ни была, воспитание Ледяного Олафа сказывалось…
* * *
По крайней мере, два далеких переезда Марта помнила – в Хелленштайн и оттуда обратно в Метхенберг, не считая того, что несколько раз гостила у Шнееталей с отцом. К новым местам она привыкала быстро и осваивалась легко. По крайней мере, Марта была в этом уверена до сих пор. Но, то ли дети переносят смену мест легче, то ли дворец не способствует хорошему самочувствию – Марте было так же неуютно, как и в первый день. А дни скользили в прошлое тихо и незаметно, одинаковые, как дождевые капли. Да когда отец уходил в море, было в тысячу раз лучше! Марта никогда не жаловалась на скуку – даже когда дни не были забиты учебой, она всегда находила занятие по душе. Но то дома, где она была сама себе хозяйкой и могла опасаться разве что строгого внушения от гувернантки. Здесь каждый жест и каждый вздох попадал в перекрестье внимательных взглядов. И Марта по мере сил изображала девочку из приличной семьи, остервенело тыкая иголкой в ткань. Вышивание она и раньше не любила, а теперь почти возненавидела. Марта подняла глаза, быстро взглянув на кесарину. Маргарита, как и полчаса назад, сидела в кресле и бездумно смотрела в окно, на медленно, торжественно падающий снег. Серо-голубые глаза, светло-русые волосы, светлые брови и ресницы, незнакомые с гайифской тушью, бледное осунувшееся личико, серое траурное платье – то ли мышка, то ли призрак. До переезда во дворец Марта не слишком задумывалась о том, какая она, жена кесаря, а если и представляла себе, то кого-то вроде Анны фок Шнееталь. А кесарина оказалась совсем молоденькой (ведь Руппи говорил как-то, что они ровесники!) и очень несчастной. Отец учил, что слабых надо защищать… как же, защитишь тут. В горе и бедах порой очень быстро взрослеют, и, в конце концов, разве она не дочь Ледяного?! Марта понимала, что она для придворной стайки в лучшем случае «бедная сиротка» и новая кесарская игрушка. В худшем – мещанка, оскорбляющая высший свет одним своим присутствием, и занимающая место в свите её величества, в то время как это место могло принадлежать более высокородной девице. Девочка не обольщалась, но отец учил никогда не сдаваться и не выкидывать серый флаг, какими бы сильными и страшными ни были враги. Отец вообще много чему учил… «Папа, если ты там, в Рассвете, обо мне думаешь – я всё помню и никогда не буду рук опускать, обещаю!» …В том числе смотреть по сторонам. Она здесь лишь досадная помеха, но на Маргариту тоже смотрят отнюдь не как на хозяйку дворца. Вообще не смотрят, можно сказать. Разговоры крутились вокруг принцессы и Фридриха, Бруно и Элизы, каких-то отсутствующих в свите Маргариты аристократок… про кесарину как будто забывали. Войну с Талигом и то больше обсуждали. Некоторые, жалея «сиротку», старались не упоминать при Марте о море и провалившемся походе, другие же старались пошептаться и, «случайно заметив», что Марта их слышит, многозначительно замолчать. Изводили бы и сильней, но Маргарита единственный раз проявила твердость и хоть какую-то инициативу, оборвав одну такую змеюку, вроде бы троюродную племянницу фок Хохвенде. Дамы всё поняли правильно – прямо Марту лучше не задевать, Маргарита может и до мужа дойти, если девочка пожалуется. Марта жаловаться не собиралась. А кесарина опять ушла в себя, только иногда Марта замечала, что её величество смотрит на неё, пристально и тоскливо. И самое ужасное, что вырваться отсюда можно, только выйдя замуж!
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Мы поём волшебные сказки, прославляя счастье и радость - ведь о смерти и тяжких думах петь кому найдется и так... (с) Аэлирэнн
|
|
|
|
Мирилас
|
- Баронесса, - троюродная племянница Амадеуса исходила мёдом и ядом – Её величество желает, чтобы вы почитали ей перед сном. Надеюсь, вы знакомы с сочинениями брата Клауса… - Процитировать вам главу о Седых Землях? – Марта с облегчением упрятала вышивание в корзинку – Впрочем, не думаю, что вам интересны столь высокие материи! И быстро шмыгнула в приоткрытую дверь. Ох, как нехорошо, надо сдерживаться. Ведь она не так уж много времени здесь провела! «Отец – варит, мать – алатка, дочь – оторва» - грустно усмехнулась Марта. То ли отец что-то чувствовал, то ли просто решил, что время пришло… В шкатулке с её немногочисленными драгоценностями, в потайном отделении, лежала пачка писем, которые для Марты стоили дороже всех бриллиантов кесарской казны. Письма матери из Агариса. Последнее пришло в конце 397 года, и больше их не было. И Матильды Ракан в Агарисе больше не было. Нет, Марта не сердилась на отца за то, что он так долго молчал. И на мать, которая всё-таки была, не сердилась. Она просто не представляла, какой могла бы быть её жизнь при матери, и не жалела о несбывшемся. Ведь у неё был самый лучший, самый замечательный в мире отец! Вот именно – был. Марта незаметно прикусила щёку, не хватало опять разреветься. Не у Анны под крылом. - Ваше величество, вы меня звали. - Да… да, конечно. Садись, - Маргарита, полулежащая на кровати в простом домашнем платье, приподнялась на локте, указала на кресло рядом. Марте показалось, что кесарина в растерянности и не знает, что делать и говорить. Мысленно пожав плечами, она села, старательно расправив пышную юбку, и потянула со столика книгу. Да, тот самый брат Клаус, только не землеописания, а жития святых. Эту книгу Марта не слишком любила, хотя рассказ о Святом Олафе, который первым из варитских вождей принял эсператизм, был бы очень интересным, если бы не был таким нарочито-поучительным. - Что вам почитать? - Неважно, - тот самый взгляд, пристальный и тоскливый – Открой какую-нибудь главу, для вида. - А… хорошо, - растеряно согласилась девочка. - Не удивляйся, - Маргарита слабо улыбнулась – Я не так плохо себя чувствую, просто... просто не могу больше среди этих! – она откинулась на подушки, зажмурилась – Среди этого… курятника! - Гусятника, - мрачно поправила Марта, листая книгу в поисках того самого рассказа – Фрошеры нас гусями дразнят. Некоторых – заслуженно! На всякий случай она опустила голову, словно вглядываясь в страницы, но слезы опять удалось сдержать. И дальше получится. Она – дочь адмирала Кальдмеера, и пусть все считают, что приемная, рыдать ей не пристало. - Да, - Маргарита попыталась улыбнуться, но получилось жалко – Тебе труднее. Я привыкла, а ты… среди лебедей росла. Марта подняла глаза от книги – и даже не удивилась, увидев, что кесарина плачет. Без всхлипываний, без рыданий, слезы копились в уголках глаз и беззвучно текли по щекам. - В-ваше величество, ну что вы… - девочка отпихнула книгу, торопливо вскакивая и пересаживаясь на край кровати – Ну… у вас там тоже кто-то был, да? - Прости, я знаю, кесарина не должна плакать, - Маргарита накрыла холодной ладонью пальцы Марты – Но любое терпение заканчивается, а ты так непохожа на них… ты настоящая. - Спасибо, - только и оставалось пробормотать Марте. Что делать в таких ситуациях, её не учили, значит, надо действовать по обстоятельствам – Вы тоже не такая, как они. Хотите, расскажите, я никому ничего говорить не буду. С теми, кто понимает и сопереживает, можно молчать. Но кто здесь мог бы понять Маргариту? Не дамы же придворные! Тому, кто слабее, надо подставить плечо, это даст какой-то смысл травоядному дворцовому существованию и поможет не одуреть окончательно. Когда от горя мутится в глазах – надо идти и делать. Всё равно что, главное – делать. - Трудно говорить, когда всегда знала, что молчать надо даже на допросе… но я попробую. - Пробуйте, - Марта решительно кивнула – Я тоже буду молчать. Даже на допросе!
- Её величество заявила, что нехорошо себя чувствует, и отпустила почти всех придворных дам и фрейлин, - троюродная племянница генерала Хохвенде взмахнула веером. - А сама заперлась в комнате с приемышем этого… оружейника! – наябедничала двоюродная кузина Вернера. В их семье Кальдмеера традиционно презирали – Заигрывания его величества с низкими сословиями перешли все границы. - Его высочество Фридрих бы такого не допустил! - Его высочество может лишь советовать, - огорченно согласилась Гудрун – Но отец не всегда его слушает. - Пока, - многозначительно мурлыкнула девица фок Бермессер и заговорщицки понизила голос – А её величество по-прежнему страдает. Знаете, ваше высочество, если вспомнить, что она не раз спрашивала канцлера о здоровье и успехах его сына, я опасаюсь… - Опасаться больше нечего, мой очаровательный племянник пал смертью храбрых. - Но неразумных, - троюродная племянница презрительно хмыкнула – Сам сгинул, её величество расстроил… А ведь ему предлагали спастись! – она была неподдельно раздосадована, ведь «милый Руппи» был таким завидным женихом. Двоюродная кузина согласно вздохнула. За титул графини, а в будущем и герцогини фок Фельсенбруг можно было бы побороться, но теперь это лишено смысла. Когда подрастет Михаэль, все нынешние фрейлины будут давно замужем!
* * *
…Дамы и фрейлины с некоторых пор начали замечать, что её величество заметно отличает юную баронессу Кальдмеер, которая не имела ничего против – сама к кесарине так и льнула. Подать шелковые нитки, дежурить ночами, почитать вслух, сопроводить на прогулку… Фаворитка, как есть! Умудренные опытом дамы многозначительно переглядывались – не смотря на более чем сомнительное происхождение, столь явное расположение могло помочь Марте сделать достойную партию в будущем. Молоденькие фрейлины завидовали и недоумевали, чем это недоразумение ходячее могло заслужить такое внимание. Те же, у кого были не только глаза, но и сердце, могли бы увидеть, что две девушки держатся друг за друга, чтобы не сломаться. Но таких при дворе было катастрофически мало.
Ранняя весна в Эйнрехте ничем не отличалась от зимы. Холодно, неуютно, и хорошо, если выглянет солнце – но чаще город накрывало ватным одеялом облаков. Этот день был именно таким – сумрачным, тяжёлым и нескончаемым. Казалось бы, зимние дни коротки, но вот тянется и тянется. Любое занятие сгодится, чтобы время убить, даже ненавистное вышивание. - Марта, ты наверняка знакома с каким-то музыкальным инструментом, - в высушенные этикетом фразы Маргарита постаралась вложить побольше тепла – Вряд ли я сейчас смогу что-то сыграть. За клавесин она не садилась с тех пор, как «Ноордкроне» покинула Метхенберг. Сначала всё валилось из рук, а после потеряло смысл. Сегодня тишина давила на уши, но заставить себя сесть и сыграть хоть что-то кесарина не могла. Ей это казалось невыносимым – словно притворяешься, что всё как раньше, когда на самом деле мир непоправимо изменился. - Да, ваше величество, - надо было видеть облечение, с которым Марта отложила пяльцы – Я играю на арфе. Ну… ментор говорил, что неплохо. - Так сыграй. Арфа у Маргариты была. У неё всё было, кроме самого нужного – титул с радостью и любовью сочетается редко. А Марта подавила вздох, вспоминая, как выбирала, на чём играть. Когда гувернантка объяснила, что молодая дворянка по этикету просто обязана уметь играть хоть на чем-то, отец позвал её и спросил, что Марте было бы интересно. Мог бы и сам догадаться, если на день рождения подарил книгу с варитскими сказаниями седоземельских времен. Марта без колебаний выбрала овеянный легендами инструмент… Играть слащавые, модные гайифские пьески или беззаботные талигойские мелодии Марта не собиралась. Арфа должна звать и тревожить, или, наоборот, успокаивающе баюкать, как набегающие на берег волны, но только не кокетливо манерничать. И ведь сумела уговорить ментора найти правильную, старинную музыку! …Давно, наверное, дворец таких странных мелодий не слышал… - Его величество Готфрид к её величеству! Марта оборвала мелодию, вскакивая и, вместе с остальными дамами, приветствуя Готфрида придворным реверансом. С тех пор, как Маргарита стала держать её при себе, кесаря она видела часто, но терялась перед ним по-прежнему. Готфрид был шумным, толстоватым, говорил всегда громко и вообще выглядел немного нелепо со своими красными щеками, топорщащимися бровями и вечно-взлохмаченными, не смотря на все старания куаферов, волосами, но глаза у него были жесткими и умными. Марту он любил потрепать по щеке, сказав что-то покровительственное, а девочка только моргала в ответ. На жену же кесарь смотрел странно, то ли смущенно, то ли недоумевающее, с затаённой жалостью. Всё понимал, обо всем догадался, но что теперь можно сделать. - Ваше величество, - Маргарита привычно подцепила пальцем венчальный браслет, она всегда так делала в растерянности или смущении – Я… я рада вас видеть, - и вопросительно взглянула на мужа, в очень уж непривычное время он пришел. Днем у кесаря хватает дел, некогда ему тоскующую супругу развлекать. - А уж я как рад, - буркнул Готфрид, кашлянул – Где тут твоя подопечная? - Я здесь, ваше величество, - Марта отошла от арфы, второй раз присела в реверансе. Можно бояться, можно смущаться, но прятаться – не дождетесь. Кесарь пристально оглядел девочку и вздохнул: - Радуйся, что ли… Жив наш Ледяной. Его даже вернуть согласны, в обмен на своих военнопленных. Марта, забыв обо всех приличиях, закусила большой палец, чтобы не заорать. Жив! Отец жив!! Но как же, ведь говорили, что «Ноордкроне»… а потом никто из бури не выбрался… За спиной придушенно ахнула Маргарита: - Жив?! Он один… - Нет, ещё Руперт. Его, правда, фрошеры так просто не отдадут, за Элизиного внучка им выкуп подавай. Ну и всякие… - Ваше величество, - Марта готова была хоть упасть на колени, хоть рыдать, хоть хватать Готфрида за рукав, а может, уже хватала бы, если бы за её плечи не цеплялась потерявшая самообладание Маргарита. – Пожалуйста, если можно… если только можно… я могу увидеть список пленных? Я ведь… я многих знаю, с детства… Отец, Руппи, так может, и Зепп тоже?! Адольфа фок Шнееталя кесарь бы упомянул, но… Капитан Бюнц со своей «найерькой», которого она иначе, как дядя Отто, не звала. Одноглазый Зюсс, поделившийся курткой с замерзшей адмиральской дочкой. Артиллерист Ойленбах, когда-то объяснивший шестилетней Марте, почему пушка стреляет. Видно, очень хорошо эти мысли у неё на лице читались. Кесарь махнул рукой, прерывая захлёбывающиеся объяснения: - Будет тебе список. Вечером. Не государственная тайна, поделюсь… …Дверь за кесарем давно захлопнулась, но просторной светлой комнате по-прежнему было тихо. Маргарита так и стояла, стиснув мёртвой хваткой плечи Марты. Нет ничего опаснее, чем на глазах придворных змеек показать настоящее горе или настоящую радость. Маргарита обязательно постаралась бы сдержать слёзы… если бы была в состоянии осознать, что плачет.
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Мы поём волшебные сказки, прославляя счастье и радость - ведь о смерти и тяжких думах петь кому найдется и так... (с) Аэлирэнн
|
|
|
|
Мирилас
|
4.
- Дорогой мой родич кесаря, что же вы так скучаете? «Скучающий» Руппи обернулся к язвящему Вальдесу с крайне мрачным выражением лица. - Я не скучаю, господин вице-адмирал. Я думаю, что нам завтра возвращаться. - Так не хочется на родину? – вкрадчиво предположил Бешеный. - Хочется, - Руппи смутился – Только как нас там встретят… Конец фразы повис в воздухе. Руппи замялся – как объяснишь вражескому вице-адмиралу, сколь бы дружелюбен и гостеприимен он ни был, что возвращаться они думали с победой. Героями… может быть, даже ранеными, но живыми. Как объяснить, ведь Вальдес – победитель, он унесётся домой, к своим ведьмам, а Руппи возвращать Анне фок Шнееталь браслет, рассказывать старику Канмахеру о судьбе внука, да и Марта, она ведь плакать будет, наверное. И это про Бермессера не вспоминая! Который точно будет вертеться угрём на сковородке, спасая свою шкуру, а значит, им не только нападать, но и защищаться. И если он, лейтенант, это всё понимает… нечему удивляться, глядя на мрачнеющего день ото дня Кальдмеера. На людях он по-прежнему каменно-спокоен и сдержан, посторонние ничего и никогда не заметят. Но Руппи-то свой! При нем Олаф не держит маску так старательно, а Вальдес просто и нахально влез в «свои», не спрашивая ничьего мнения. Им двоим прекрасно видно, как Олаф всё больше и больше уходит в себя, как ледяная корочка постепенно затягивает даже то, что раньше было от неё свободно. Он только иногда улыбался грустно, глядя на то шипящего закатной кошкой, то трепетно-заботливого Руппи, на старательно заговаривающего всем окружающим зубы Ротгера, но больше молчал и думал о чем-то своем, не желая поделиться мыслями. - О, - Вальдес почесал бровь, прищурился – Понимаешь, парень, - продолжил он, без церемоний переходя на «ты». - А раз понимаешь, адмирала береги. Ему несладко приходится, и наш друг Вернер постарается утопить его окончательно. - Пусть только попробует! – ипостась закатной кошки распушилась и выпустила когти – Я… не знаю, как, но как-нибудь его в Закат отправлю! - Если Вернер отправится в Рассвет, закатные твари нам не простят, - Ротгер зло оскалился – Они будут так разочарованы… Руперт, - он схватил лейтенанта за плечо, гипнотизируя своими черными глазищами – Твоё дело не Бермессер на рее или на плахе, где ты там жаждешь его увидеть, а живой и здоровый Ледяной. Понимаешь?! На Бе-Ме верёвка найдется, а второго Кальдмеера в Кэртиане нет! - А вам-то это зачем?! – оторопевший Руппи не возражал, что Олаф важнее трёх Бермессеров, но слышать такое от Бешеного… - Затем, - Вальдес, не отводя глаз, безрадостно улыбнулся – Поймешь когда-нибудь, что враг не всегда враг, а друг – не такой уж друг… Впрочем, - перебил сам себя, отпуская Руппи – Второго лучше не понимай, ни к чему оно. - У нас говорят, - Руппи нахмурился, переводя дриксенскую поговорку на талиг – Честный враг лучше предателя-друга. - Лучше, - согласился Вальдес – Не должны такие, как твой Олаф, так умирать. Драться придётся – будем драться, поминать придётся – помянем… но не так. Не в спину. Не от этой погани! Скрипнул зубами и замолчал. К окнам липла темнота, которая не казалась ни зловещей, ни мрачной, а почти испуганной. И сердце ныло, то ли Бешеный его растревожил, то ли оттуда, из ночи, что-то ползло. - Адмирал Вальдес… - начал Руппи, сам испугался своей бесцеремонности, но продолжил – Скажите, от чего ведьмы плачут?..
- Руппи, тебе объяснили в деталях, как и от чего меня беречь надо? Ледяной смотрел на адъютанта чуть насмешливо, с теплотой, но в глазах пряталась тревога. Руперт смутился, пробормотал невнятно: - Предупреждал… - Меня тоже, - Олаф мрачно уставился на потухающий камин, провел пальцами по шраму – «Делай, что должно, и сбудется, что суждено» - не помнишь, кто сказал? - Н-нет, - растерялся Руппи, помялся и, мысленно махнув рукой, забрался с ногами в соседнее кресло. Молчание начинало угнетать, и Руппи выпалил – Всё равно у нас всё получится! - Что получится? – медленно выговорил Олаф – Восстановить справедливость? Возможно. Кесарь вряд ли упустит возможность ослабить партию Фридриха. А дальше… - Дальше? – растерявшийся Руппи пожал плечами – А флот? А побережье защищать? Мой адмирал… - Тише, - улыбнулся Кальдмеер – Дальше будет дальше, нам до него надо дожить. - Значит, доживем. Умирать на родине, выбравшись живыми из того Заката, которым обернулась хексбергская битва, было более чем глупо. …а на последний вопрос Вальдес так и не ответил…
* * *
…В тот день ведьмам было не до слез – они смеялись, зло и весело, смеялись, обходя талигойские корабли и с удвоенной силой налетая на дриксенские, выбивая корабли из линии, окончательно раздирая продырявленные вражескими ядрами паруса. Только Руппи ещё не знал, что это ведьмы, вальдесовы «девочки», а думал, что они – просто ветер… думал? Да ни о чем он тогда не думал, только торопился добраться до «Ноордкроне» раньше, чем всё закончится! И всё равно едва не опоздал. В тот миг, когда рушился весь мир, когда было так плохо, что уже не больно – судьба подкинула внучатому племяннику кесаря последний обломок, самый драгоценный, в который Руппи и вцепился с отчаянием утопающего. Капитан Шнееталь приказывал спасать адмирала – он и спасёт!
- Лейтенант, худо дело! Руппи, который, стуча зубами, пытался в сумерках разглядеть, далеко ли до берега, перебрался к раненому. Олаф так и не пришел в себя. Лицо адмирала нехорошо заострилось, без мундира и кирасы, в одной рубашке, он казался совершенно беззащитным. А когда-то белая рубашка, и без того мокрая и вымазанная копотью, справа потемнела и набякла от крови. От плеча – весь рукав, бок… - Не останавливается?.. - Нет… - бледный Зюсс судорожно сглотнул – Картечина, правильно сказали… тащить надо… а кровь не остановим, он до берега не дотянет. - Швартцготврум! Руппи в панике озирается по сторонам – ночь, море, поднимающийся ветер... никого! Конечно, они же на мелководье, сюда ни один крупный корабль не подойдет! - Эгей… Там, впереди! Смотрите! Впереди и чуть сбоку на неспокойных волнах пляшут рыжие отблески огня. Факелы… их свет выхватывает из окончательно сгустившейся темноты непривычный силуэт корабля – длинного, узкого, хищного, лениво пошевеливающего вёслами. Галера, гостья из Померанцевого моря. Руппи щурится – нет, не бред, галера как шла мимо них, так и идёт, а главное – над ней темный флаг. Темный, не красный, не проклятый райос!
Когда Руппи отдавал команду двигаться наперерез вражескому кораблю, его голос не дрожал и сомнений в душе не возникало. Не до сомнений, когда у тебя на руках истекает кровью самый главный в жизни человек. Именно там, в неспокойном, вспененном подступающим штормом море, Руперт осознал, кем для него стал Олаф Кальдмеер. Не родной по крови, неровня по происхождению – важнее всей семьи, вместе взятой. После ухода на флот Руппи неуютно чувствовал себя в родном доме, стыдился, не понимая причин и не находя слов для этой отчужденности, но после перевода в адъютанты Ледяного всё это сгинуло, как не бывало. То, чем не баловал графа фок Фельсенбурга родной дом, отыскалось и согрело его в Метхенберг. Если бы тогда, в вельботе, возник сам Повелитель Кошек и предложил выкупить жизнь Кальдмеера, Руперт отдал бы не задумываясь и жизнь, и душу, и доброе имя… А тут требовалось всего лишь шпагу сложить – и Руппи кинулся к фельпцам, как к родным.
- …Умирать из ложной гордости я бы не хотел. - Вы правда так думаете?.. - Я правда так думаю… У Руппи не то, что тиски с души свалились – разжались какие-то мерзкие, склизкие щупальца, не дававшие дышать. Пусть его весь мир осудит, пусть столичные шаркуны отвернутся, пусть! Главное, Олаф не осуждает. А буря завывает, остервенело бросаясь на берег и город, мешая воздух и воду. Помоги Создатель тем, кто в море… помоги, хоть кому-нибудь…
- Руппи, - лейтенанта легонько встряхнули за плечо – Спать лучше в кровати. - А?.. Что?! - Иди спать, - Олаф улыбается, совсем как раньше – Завтра нам возвращаться… - и улыбка гаснет, словно задутая. - Хорошо, - ему остаётся только послушно кивнуть и подняться. В любом другом случае Руппи был бы счастлив возвращению. Это – дом, это – родина, это – свои! С победой или поражением, из гостей или из плена – домой! Но в доме засел и наверняка успел раскукарекаться фок Бермессер, и возвращение обернется не радостью, а новой дракой. Ох, как прав Вальдес – с врагами иногда честнее и проще.
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Мы поём волшебные сказки, прославляя счастье и радость - ведь о смерти и тяжких думах петь кому найдется и так... (с) Аэлирэнн
|
|
|
|
Мирилас
|
- Что там? Кальдмеер, морщась, прижимает ладонь к левому виску. Правая рука согнута и пристроена на груди, её поддерживает повязка, уменьшающая нагрузку на пробитое плечо. - Там Альмейда, - угрюмо поясняет Руппи, - Поговорить с вами хочет, а Вальдес не пускает. Говорит, рано. - Может, он и прав, но господин Первый Адмирал на своём настоит… - Олаф прикрывает глаза, медленно выдыхает и тихо просит – Помоги сесть, Руппи. - Но!.. - Руперт. Стиснув зубы, Руппи помогает Олафу подняться, передвигает подушки, чтобы адмиралу было удобнее на них опереться, сердито расправляет сбитое одеяло. Невольно замечает, как Олаф сжимает кулак, тут же распрямляет ладонь и прячет левую руку под одеяло. Сказать Руппи ничего по этому поводу не успевает – дверь распахивается без стука, в комнату залетает взвинченный Вальдес, который уже не «господин вице-адмирал», но ещё не «просто Ротгер». - Я возражал, конечно, - с порога заявляет он – Но некоторые марикьяре упёртей трёх бергеров, и моей одинокой половинке его не переупрямить. - Мне сказали, - негромко перебивает Олаф – Если господин Альмейда так желает со мной поговорить – я готов. Руппи с трудом удерживается, чтобы не фыркнуть гневно. Да Олафу бы сейчас лежать в тишине и покое, а не с вражеским командующим разговоры вести, но попробуй, возрази. Не послушает же, а талигоец тем более. Помрачневший Вальдес явно думал в том же направлении. - Готовы, так готовы, - сердито произнес он – Хотя… а, Леворукий с вами, обоими! Ну что, Фельсенбург, пойдемте… - Никуда я не пойду! - Руппи, выйди. Не убьет же он меня, - а по безнадежному тону можно подумать, что именно к смерти Кальдмеер и готовится. - Не убьет, - подтверждает Бешеный – Раз альмиранте сказал – «поговорить» - то будьте уверены, говорить он и будет. …В коридоре они едва не налетают на терпеливо поджидающего Альмейду. Талигойский адмирал с прищуром разглядывает дриксенского лейтенанта, усмехается в ответ на вызывающий, непримиримый взгляд и проходит мимо них, аккуратно и неожиданно тихо закрыв дверь. Руппи бы под этой дверью и сел, но Вальдес неумолимо уводит его дальше.
…Олаф уже ушел к себе, пожелав спокойной ночи и на прощанье взлохматив Руппи волосы, что позволял себе крайне редко. А лейтенант торчал в коридоре, как дурак, не смотря на то, что глаза отчаянно слипались. Хорошо ещё, охрана не стоит прямо под дверьми комнат, как в дороге до Придды было, что бы подумали… В конце концов, он заставил себя доплестись до своей комнаты, раздеться и заползти под одеяло. Ничего Олафу не грозит. Сейчас, по крайней мере. Бояться надо будет в Эйнрехте, и не только им – такие, как Бермессер, на всё способны, а ведь Марта сейчас в столице. Адмирал старался поменьше говорить в плену о приемной дочери, но молчать – не значит не думать и не волноваться. Впрочем, о чем там волноваться? В доме Шнееталей ей точно ничего не грозит, теперь и отец вернется… И всё будет хорошо, ведь они – правы!
* * *
«И говорите потом, что судьба – не кошка!» - Вальдес смеялся, когда говорил эти слова, он мог смеяться. Кошка-кошка. Которая нашла себе новую мышку… Кальдмеер рывком отодвинул грубоватую занавеску из какой-то темной ткани, прислонился лбом к холодному, неровному стеклу. На столе мерцали свечи – четыре, в Талиге поневоле станешь суеверным – на кровати, за спиной, дышал Руппи. Пока дышал. Олаф с напряженным вниманием слушал неровные хриплые вздохи, с ужасом ожидая, что вот сейчас они задохнутся и смолкнут. Глупо умирать на родине, выбравшись живым из Заката – так он говорил, блестя глазами и ероша волосы. Собирался защищать своего адмирала словом и шпагой… и первым поймал предательскую пулю. Когда-то Олаф пошутил, что продать душу Леворукому не сможет при всём желании, ведь его душа уже отдана морю. А сейчас продал бы, не то, что Повелителю Кошек – тем демонам, которым предки-вариты молились, лишь бы спасли, лишь бы не дали Руппи умереть. - Не смей, - еле слышно прошептал адмирал – Не смей, Руппи, я этого не стою… В ответ донёсся не то стон, не то хрип. Олаф отвернулся от темноты за окном (слишком резко, голова закружилась), добрел до кровати, цепляясь за стол, почти упал на стул рядом. Языки пламени заколебались, потревоженные движением воздуха. - Маяк… - шепот бредящего Руперта едва угадывался – Надо… надо... к маяку… - Надо, - вздохнул Олаф – Конечно, надо, иначе заблудимся. Или разобьемся Наверное, что-то Руппи услышал, потому что неожиданно ясно ответил: - Этот настоящий, - и замолчал. Очень осторожно, бережно, Олаф вытер испарину на лице раненого мальчишки, машинально сложил тряпку прежде, чем бросить её на стол. Ночь едва перевалила за середину, а Руппи всё так же метался между жизнью и смертью, хотя, по словам врача, должен был умереть ещё по дороге. Не умер, цеплялся за жизнь отчаянно, временами бормоча в бреду что-то про маяки, верный курс и крылья. Паркетным адмиралом Ледяной не был, с его адъютантами что только не случалось, одного Олаф даже похоронил… Но ни за кого сердце так, как за Руппи, не болело. Может, потому, что ни с кем ему не доводилось переживать поражение и плен? Может, просто старость? А может, дело в самом Руппи. Олафу доводилось видеть недолюбленных ребят, которые отчаянно тянулись за теплом, но встретить такое в семье Фельсенбургов, у «голубки»-Лотты, он не ожидал. Как не ожидал, что ему придется буквально заменить отца для будущего герцога, и получить в ответ безграничную преданность и любовь. Теперь этот мальчик умирает у него на руках. Четыре месяца назад сам Кальдмеер болтался между жизнью и смертью, сейчас они поменялись местами, и нет возможности кому-то сдаться, получить помощь. Всё возможное уже сделано. Всё зависит от кошки-судьбы. - Ты уж держись, - тихо попросил Олаф провалившегося в беспамятство адъютанта – Что я бабке твоей тогда скажу? А Марте? Весь Западный флот – и вся жизнь! – всё сгинуло. Что осталось? Предсмертная просьба Ади, отчаянный лейтенант и Марта, которой, наверное, уже сказали о нём. Да полная неизвестность впереди. Ради дочери, пожалуй, стоило выживать дальше, раз под Хексберг судьба обошла. Свечи опять мигнули, скрипнула дверь. - Господин адмирал, вы бы шли, отдохнули, - на пороге торчал бдительный Роткопф. - Отдохнуть надо вам, - качнул головой Олаф и тут же об этом пожалел, наказанный тупой болью в затылке. - Вы от ран не оправились, а я обязан вас довезти до Эйнрехта, - упёрся он. - Понимаю, - адмирал усмехнулся, наверняка Роткопфа ранение его подопечного брало за живое. Кинул взгляд на постель. Показалось или Руппи стал дышать легче? – Нашли кого-нибудь? - Одни трупы… и никаких улик. Плохо. Можно сорок четыре раза быть уверенным, что это подстроил Бермессер, но без доказательств подозрения останутся подозрениями. - Известите меня сразу же, если… если в его состоянии что-то изменится, - попросил Олаф, поднимаясь. Роткопф серьезно кивнул. В окно ударил порыв ветра, стекло тонко задребезжало, а Кальдмееру почудились дальние колокольчики. Откуда здесь колокольчики? Не Хексберг же. Не иначе, разболевшаяся голова шутки шутит…
|
|
|
|
|
Авторизирован
|
Мы поём волшебные сказки, прославляя счастье и радость - ведь о смерти и тяжких думах петь кому найдется и так... (с) Аэлирэнн
|
|
|
|
|
Страницы: [1] 2 3 ... 11
|
|
|
 |