Северная сказка (закончено 19.12.11)

[фок Гюнце]

Мирилас, спасибо!

[Мирилас]

* * *

- Как это – живы?! Оба?!
Хосс поморщился. Беситься, как и пугаться, Бермессеру категорически противопоказано – в общем-то приятный на внешность Вернер начинал пучить глаза, походя на рыбу. Ещё бы усы, и вылитый сом, к счастью, в Дриксен растительность на лице со времен принцессы Алисы из моды успела выйти.
- Оба, - капитан «Звезды Веры» выразительно развел руками – Фельсенбург вроде бы ранен, но уже едет домой – значит, не смертельно. А охрану ему любящая бабушка обеспечила…
- Щенок! – прошипел вице-адмирал.
Щенок, не щенок, а «пнём еловым» Руперта на Западном флоте какое-то время честили. И пари заключали, как скоро его Ледяной вытурит. Но Кальдмеер, как ни странно, Фельсенбурга не гнал, а наоборот, пригрел и всячески обласкал. «Милый Руппи» за ним, вот точно что, собачонкой бегал. Бермессер, посмеиваясь, говорил, что Кальдмеер грозной Элизы опасается, но Хосс был склонен думать, что Руперт в самом деле толковым парнишкой оказался. Ещё бы, вытащить адмирала цур зее из-под носа у Альмейды надо суметь… Лучше бы сыночек канцлера был побестолковей! Вернер, глупец, предлагал Руперту уйти – неужели непонятно, что мальчишка тут же кинулся бы ябедничать кесарю, что его обожаемого адмирала бросили, а приказ не исполнили. Впрочем, он и сейчас бросится.
А ведь всё так хорошо складывалось! Взамен молчания и подтверждения слов у Бермессера можно было выторговать что-то вкусное, например, вице-адмиральскую должность – всё равно больше никого толкового, «знакомого» с фрошерами у кесарии не осталось, а за другом Вернером должок. Флот, конечно, придется восстанавливать, а с Альмейдой воевать, да и этого… над собой терпеть какое-то время. Зато, если показать себя сейчас (на фоне Бермессера это совсем не трудно), то после можно и до командующего флотом дослужиться. Особенно если подсуетиться вовремя и выцарапать из-под кесарского крылышка кальдмеерского приёмыша, женив на ней младшего сына. Сиротка его Улле не пара… но ради карьеры, своей и, в будущем, сына, можно и потерпеть. Раз оружейника так любят на флоте, почему бы это не использовать!
Всё рассчитано и распланировало, осталось лишь воплотить, и тут все планы осыпаются плохо закреплённой мозаикой от одной-единственной новости – Кальдмеер жив! Жив и возвращается, вместе со своим не в меру принципиальным адъютантом.
- Этот мальчишка слишком опасен! – продолжал, тем временем, бушевать пока ещё вице-адмирал – Виктория говорит, что её величество слишком… откровенно себя ведёт.
- То есть? – уточнил фок Хосс, выныривая из своих размышлений – У меня нет родственниц среди фрейлин…
Вернер перестал пучить глаза и самодовольно заулыбался, как всегда, когда кто-то, намеренно или нет, льстил его самолюбию.
- Моя кузина, - покровительственно пояснил он – Да и другие девицы, были свидетельницами, как её величество тосковала после известий о поражении. И как она оживилась, узнав, что кое-кто возвращается на родину. Если учесть, что кесарь тогда упомянул лишь о Руперте фок Фельсенбурге и нашем оружейнике, я думаю, всё очевидно.
Хосс пожал плечами:
- Возможно, - девушки падки на смазливую внешность, а Руперт куда как хорош собой. Молоденькая девушка при старике-муже вполне могла заглядеться на героического ровесника.
- Теперь вы понимаете, - снова взвинтился Вернер – Если Фельсенбург ответит на её чувства, у нас появится третий… претендент на трон, тре-тий!
Ах, разумеется. Потонет Фридрих – потянет за собой и всех своих приятелей, значит, конкурента надо устранить, как можно незаметней.
- Но ведь у Иоганна Штарквинда тоже появится конкурент, - вкрадчиво напомнил капитан – Отчего бы не внести разлад в их клан?
- Нет времени, - не к месту проявил сообразительность Бермессер – Прежде, чем там появится разлад, меня… нас отправят на плаху!
- Может, и не отправят. Поговорите с принцессой… мой адмирал. Наши друзья в ставке Бруно поделились, что беднягу Кальдмеера задело реем, а Руперт так долго был при вас, а потом добирался до флагмана – он мог многое не видеть, а Кальдмеер – многое забыть. Если Руперт подтвердит, что он, по крайней мере, ничего не видел… - Хосс многозначительно замолчал.
- Может быть, может быть… вы правы, стоит поговорить с принцессой Гудрун, - Вернер кивнул и пробурчал себе под нос – Пока ещё меня к ней пускают, - и, громче, - Хотя лучше будет, если Руперт не просто замолчит навсегда, но и обвинят в этом не нас. Хосс, вы говорили, что у вас есть человек, который может выйти на… знающих людей?
Капитану захотелось по-моряцки сплюнуть, вот же паникёр! Медведь в посудной лавке! Вместо того чтобы действовать тонко, исподтишка, норовит пойти самым простым и грубым путём… а ему куда деваться?
- Есть, мой адмирал, есть…
Мальчику не повезло, но своя голова дороже.

* * *

- А-а где он сейчас? Я смогу его увидеть?
Догадайся Марта сделать брови домиком и несчастную мордашку перед мужчиной – и любой был бы у ее ног. Но воспитанная при суровом отце девочка была такой же прямолинейной, тонкостям кокетства ее пока никто не научил. У Шнееталеей она бывала наездами, из слов гувернантки запоминалось лишь то, что «так надо» и «так положено», а Маргарите было не до обучения женским премудростям. Поэтому на людях Марта по мере сил подражала отцу в сдержанности и холодности, оттаивая только наедине с высочайшей покровительницей.
- Увидеть можешь. Поговорить… пока нет, - Маргарита смотрела в окно, нервно накручивая на пальцы поясные ленты простого темного платья. Кесарина считала, что давно избавилась от этой детской привычки, но сейчас просто не задумывалась, чем ее руки заняты – Я… я поговорю с… его величеством, но пока он разрешения на встречу не давал. А…. твой отец прибыл в столицу ночью, и сейчас он у… у его величества на аудиенции, - она говорила быстро, глотая слова – Куда дальше отправится, я не знаю. Пойдем.
- Куда? – испуганным шепотом уточнила девочка.
- Я же сказала, что УВИДЕТЬ отца ты можешь… - Маргарита горько усмехнулась – По крайней мере, это нам позволено. Пойдем, нас ждут… другие дамы.

[Мирилас]

- …Мои корабли проводили глубокую разведку вдоль талигойского берега, ими враг обнаружен не был, - Олаф говорил ровно и бесцветно – Позже… я узнал, что эскадра под командованием адмирала Альмейды вернулась незадолго до битвы, после того, как разведка была проведена, и на талигойской стороне осталось лишь внешнее наблюдение разведчиков вашего величества.
- Которые уверяли, что Альмейды нет и не предвидится, - перебил кесарь.
- Так точно.
Готфрид был настолько силен и уверен в себе, что мог позволить себе некоторое несоблюдение этикета вне официальных церемоний. Кальдмеер, напротив, даже с благоволившей ему Элизой фок Штарквинд был сдержан, не получалось у него иначе. Лед он лед и есть.
- Вы, адмирал цур зее, лучше вот что мне скажите – почему «Звезда веры» в Метхенберг ушла?
Так, значит, немедленная опала и лишение всех званий ему пока не грозит, иначе не стал бы кесарь его адмиралом называть…
- Дезертирство, - без колебаний ответил Ледяной, юлить и увиливать он не собирался – Я приказывал всем кораблям без исключения защищать караван. Купцы должны были уйти в море, следом за ними – линеалы, - незаметно задержал дыхание из-за саданувшей по сердцу боли и продолжил – Я признаю, что мой приказ из-за шторма стал ошибкой, я готов сложить шпагу и пойти под трибунал, если ваше величество признает меня виновным. Но Вернер фок Бермессер нарушил приказ и дезертировал тогда, когда исход боя не был ясен и мы имели шанс отбиться и отступить с меньшими потерями.
И у них почти получилось, Леворукий его забери! Если бы не шторм небывалой силы, какой ни дриксенцы, ни марикьяре не помнили, в Метхенберг вернулись бы большая часть купцов и как минимум половина эскадры. Но…
Но. Вечное, проклятое… если Готфрид решит, что он виновен… бедная Марта. Дочь государственного преступника, это вам не дочь адмирала, а хоть бы и проигравшего, но Анна не даст ей пропасть, она девочку любит. А за свои слова и действия надо отвечать, он не Вернер, чтобы правдами и неправдами хвататься за должность и любой ценой спасать себя.
Готфрид смотрит куда как нелюбезно, мрачно-оценивающе, неужели именно это предвидел Ротгер, когда не хотел его отпускать – так не хотел, что с регентом сцепился? Только Кальдмеер всегда делал то, что должно, вне зависимости от того, какими последствиями лично ему это грозило. Сейчас он должен был сказать правду, не важно, ради живых ли, ради мертвых…
- О том, кто в чем виноват, мы еще поговорим, - посулил кесарь – А вас, значит, мой внучатый племянник вытащил?
- Да, ваше величество. Я бы никогда не позволил себе покинуть флагман, когда мои люди еще сражаются, но Руперт фок Фельсенбург забрал меня с «Ноордкроне» в бессознательном состоянии. Отменить приказ капитана фок Шнееталя я не мог, и…
- Понятно, - Готфрид снова не дал ему договорить – Вернер совсем другое излагает. Только меня совершенно не устраивает такой командующий, когда побережью грозят набеги этих бешеных талигойцев, поэтому к вашим словам я прислушаюсь. Но слово против слова, сами понимаете… будем разбираться. Там целый линеал свидетелей…
- У меня тоже есть свидетель, - Олаф почувствовал, как отчаянно стучит пульс в виске, отдаваясь болью в затылок – Ваш внучатый племянник, которого хотели убить по дороге в столицу. Я настаиваю, что засада была организована ради Руперта, в карету стреляли только для вида, а за ним охотились.
- Вот и разберемся, - кесарь усмехнулся очень нехорошо, эта мрачная ухмылка обещала много интересного вице-адмиралу фок Бермессеру – Пока вас проводят в Морской Дом.
Морской Дом, не замок Печальных Лебедей! Для понимающего это многое значит. Похоже, у Кальдмеера появился неплохой шанс выполнить предсмертную волю своего капитана и друга. Да и в море станет легче дышать, если там не будет фок Бермессера. А дальше… нет, рано задумываться, правильно он сказал Руппи – до «дальше» надо дожить. Лишь бы мальчик дожил…
- Ваше величество, - Олаф щелкнул каблуками и склонил голову, как и положено адмиралу перед главнокомандующим всеми войсками кесарии Дриксен – Могу ли я просить свидания со своей приемной дочерью?
- Ах да, - кесарь скривился так, словно у него внезапно зубы заболели, но тут же сделал нормальное лицо – Поскольку у вашей, кхм, дочери не осталось других родственников, а вас считали героически погибшим, то Марту я и моя супруга взяли под личную опеку, сейчас она находится среди фрейлин ее величества.
Услышав такое, Олаф как можно крепче сжал зубы, чтобы опять щека не задергалась. В ушах легко зазвенело, а мир смазался перед глазами – под личную опеку? Марта во дворце?! Кто другой был бы до смерти рад, а Олаф Кальдмеер до смерти испугался, так, как никогда не испугался бы за себя или даже за ставшего родным Руппи. Руппи мог сам себя защитить, и дорогу он выбирал сам, но Марта! Даже если Готфрид не собирался делать из девочки заложницу – смешно звучит, Олаф и так полностью зависит от кесарской воли, он ведь даже не потомственный дворянин, а личный, и поводов сомневаться в своей верности до сих пор не давал – во дворце может случиться всякое. Зачем, кому это понадобилось? Готфриду? Стал бы кесарь размениваться на такую ерунду… Элизе? Она женщина странная, она могла такое учудить. Или на Анну помрачнение нашло?
- Так что насчет девочки не беспокойтесь, здесь за ней присмотрят, - а ведь Готфрид точно решил держать подбитого адмирала на короткой сворке. На всякий случай… - После рассмотрения дела, конечно же, никто не будет мешать вашим свиданиям.
А до – никаких встреч, надо понимать.
- Благодарю, ваше величество… и ее величество тоже.
- Я передам, - кесарь взглянул на него с очень странным выражением, которого Олаф не понял – Она будет очень, ОЧЕНЬ рада… вас проводят.
Короткий уставной поклон и несколько шагов до двери кесарского кабинета Олаф сделал почти без участия сознания, как заводная игрушка. Но, какие бы сумасшедшие мысли ни бились в голове, на лице адмирала ничего не отразилось, выдержка и полное спокойствие давно стали его щитом, который ни в коем случае нельзя было опускать.

…Столичный дворец был хорош и грамотно выстроен, но одним из самых красивых мест была Кесарская Галерея. Называлась она так не только потому, что вела к кабинету дриксенских владык, но и из-за роскошной мозаики. Окна вдоль противоположной стены освещали искусно собранные из всевозможных сортов камня пейзажи Дриксен – от южных гор, в отрогах которых стоял Эзелхард, до северных скал на границе с Флавионом, от золотящихся рожью полей до фельсенбургских елок. И, конечно же, море – за шпилями города, за серыми скалами, между зеленых вершин, море и белые паруса…
Кем-кем, а знатоком искусства Олаф точно не был, но эта мозаика ему всегда нравилась, хотя разговорить его на этот счет было чем-то, лежащим в области малореального. Да и рассматривать её толком было некогда – Кальдмеер либо думал о деле, когда дожидался аудиенции, либо торопился исполнить полученный от кесаря приказ, редко бывая в достаточно спокойном состоянии, чтобы просто полюбоваться работой мастеров.
Сегодня он вообще почти не замечал, как и куда его ведут, разболевшаяся голова и разговор с Готфридом мало способствовали оценке окружающего пространства. Олаф медленно шел по галерее – спина прямая, шаг четкий, голова поднята – в сопровождении двух гвардейцев, то ли почетного караула, то ли конвоя. Шел и не оглядывался. Тем более галерея была пуста, и только ближе к её концу (или началу, откуда смотреть), у мозаичной стены шелестела вполголоса стайка придворных дам…
«Откуда они здесь?!» - Олаф чуть повернул голову, чтобы посмотреть, кто же это и должным образом поприветствовать, присмотрелся и чуть не споткнулся, чудом не сбившись с шага.
Марту он узнал бы в любом месте, в любой одежде, в любом обществе…
Кто-то озаботился подобрать для неё подходящее придворное платье нежно-золотистого оттенка (кто-то? …ну, если она под личной опекой кесарины…), желтые ленты солнечными лучами горели в черных косах, а сама Марта выглядела бледненькой, но повзрослевшей и похорошевшей. И взгляд… Матильда смотрела точно так же, когда вспоминала, что им рано или поздно прощаться – и навсегда. Во все глаза, чтобы успеть насмотреться, запомнить, сохранить…
Олаф прекрасно видел, как дочка при виде него расцвела и встрепенулась, готовая, по детской привычке, кинуться ему на шею с радостным криком – и как её схватила за локоть почтенная придворная дама с неодобрительно поджатыми губами.
«Все правильно, птенчик. Ты теперь фрейлина…» - и Марта, вспомнившая о том же, торопливо присела в положенном реверансе. А глаза виноватые, и губки дрожат, но пытается улыбнуться – дескать, все в порядке, папа, не беспокойся.
Адмирал сам вспомнил, что они тут не одни, окинул быстрым взглядом остальных, выцепил стоящую столбом Маргариту и сам поклонился в ответ. Короткий кивок кесарины (и почему она так смотрит на него, не отрывая глаз?), сдержанное любопытство во взглядах дам и фрейлин, улыбка храбрящейся Марты… а галерея уже кончается, и дверь открыта.

…А он прошел мимо, как всегда, и Маргарите достался лишь положенный этикетом поклон, да и что можно было ожидать, если Олаф её в лучшем случае жалел мимоходом! Он на Марту смотрел, а та – на отца, и Маргарита ловила каждое движение, всматривалась напряженно в лицо, пытаясь понять – как он, что с ним…
Создатель, да Кальдмеер почти совсем седой! Если раньше в русых волосах седина только мелькала, постепенно накапливаясь и сливаясь в серебристые пряди, то теперь все стало с точностью до наоборот. Русые прядки в серебристой гриве… Олаф, Олаф, что с тобой сделало это поражение! Раньше был Ледяным – но живым, а теперь глаза помертвели…
Марта всё смотрела и смотрела на закрывшуюся дверь, а Маргарита, подавив вздох, отвела глаза – и столкнулась со взглядом Готфрида, стоящего в дверях кабинета.

[Мирилас]

Эр фок Гюнце - вам спасибо, что читаете. Оно, кстати, на дайри тоже, и больше, чем здесь... сюда я 5 главу только полную выложу, а там начало уже есть. Только дайри выключены пока.

[фок Гюнце]

На дайри помню.

[Рысенок]

Какой же замечательный рассказ Жаль, что я на него только сегодня наткнулась. Учитывая то, что произошло с Олафом и Руппи дальше мне  честно говоря немного страшновато за судьбу Марты, но я все же надеюсь на лучшее.

[Мирилас]

Рысенок - ну, сюда я его только на этих выходных и выкладывала, а до того исключительно на дневнике обреталась...
Да всё с ними хорошо будет, обязательно. И всех спасут... но через что им до спасения пройти придется - ой-мама.

[Мирилас]

Наконец-то дошла до форума продолжение выложить.

5.

Было ли это безумием и добровольным шагом в пропасть? Наверное, было, но Маргарите казалось, что, если она не шагнет, то сойдет с ума. Разминуться, не обменявшись ни словом, ни взглядом… А Марта ходит, как в воду опущенная, и молчит, только смотрит иногда вопросительно. Посмотрит – и сникнет. Девочка все понимает и ни о чем не просит, и наверняка успела вообразить себя заложницей если не кесаря, то придворных интриг, да так ли она далека от истины? Все они тут заложницы, кто более, кто менее ценные…
- Ваше величество! – главное, не вцепиться снова в пояс или в юбку, руки должны быть спокойными – Если… если вам безразличны страдания девочки, которую вы взяли под опеку, то я прошу для неё свидания с отцом.
Её к Олафу не пустят, скорее всего, и сумасшествие продолжится, но перед девочкой будет не так стыдно.
А Готфрид поднимает глаза, смотрит на жену внимательно, приподняв брови:
- Позже, - и снова возвращается к бумагам, которые просматривал.
Маргарита коротко втягивает воздух сквозь зубы, уж настолько она мужа знает – такой тон означает полный отказ. И умолять бесполезно, решение он уже принял.
- Как пожелаете, ваше величество, - сдавленно произносит она.

- Марта, идём! – кесарина врывается в комнату фрейлины почти без стука, губы в линию, глаз прищурены, голова поднята, кулаки сжаты, словно драться собралась.
- Иду, а куда? – изумленная Марта поднимает голову от своей любимой шкатулки, она только-только успела спрятать в секретное отделение письма, которые снова перечитывала. Почему её так болезненно тянуло к пожелтевшей старой бумаге, она не слишком задумывалась и не очень понимала. Может, потому, что отец обронил, когда рассказывал: «Ты так на неё похожа…». Марте очень хотелось понять – на кого, какая она, эта Матильда Ракан, в девичестве герцогиня Алати.
- Ты же хочешь к отцу? – ломким голосом ответила Маргарита – Значит, едем.
- Конечно!..
Марта вихрем пронеслась по комнате – теплые меховые туфельки, плащ для зимних прогулок, шерстяные перчатки – и через пару минут уже стояла в боевой готовности, сияя глазами. Собираться дочь моряка умела очень быстро.
- Его величество разрешил?..
Маргарита ничего не ответила, взяла Марту под руку и повела. Девочка подумала и не стала добиваться ответа – взвинченной и взволнованной она Маргариту уже видела,  но вот такой, в отчаянной ярости – никогда. Наверное, согласие пришлось вырывать с боем.

…Пока они добрались до кареты, Маргарита успела успокоиться. Охрана увидела её величество привычно-задумчивой, немного взволнованной, с испуганно распахнутыми глазами – такой она всегда была, когда ей приходилось выезжать за пределы дворца. Маргарита в самом деле опасалась чужого города за накрепко запертой, надежной границей дворцового мира – в отличие от родного города. Столица Флавиона манила, Эйнрехт пугал, и бегать по его улицам кесарина не стремилась.
Только Марта догадывалась, что ей стоило сохранить привычный вид! В карете же, где они остались в одиночестве, с Маргариты слетела шелуха притворного спокойствия. Кесарина сжимала похолодевшими пальцами ладошку фрейлины, смотрела на старательно занавешенное окно, и чувствовала примерно то же, что в детстве, когда тайком забралась на распахнутое окно верхнего этажа дворца. Вниз уходила отвесная стена, перед глазами плескалось распахнутое до горизонта море (дворец стоял на прибрежном скалистом холме), голова кружилась от высоты и собственной смелости, а мурашки бегали почему-то по ступням, щекоча и заставляя дыхание замирать в груди. Ужас, смешанный с восторгом. Тогда её быстро сняла с подоконника испуганная дама, старшая из тех, кто был приставлен к принцессам, и Маргарите стало стыдно, что она заставляла её волноваться. Теперь хватать её за подол некому, и все последствия на её совести.
Короткая остановка кареты, обмен репликами с охраной – и скромная не по чину кавалькада въезжает во внутренний двор Морского Дома. Маргарита дождалась, пока для неё почтительно откроют дверь кареты, хотя так хотелось вылететь оттуда птицей и без оглядки взбежать на крыльцо. А пришлось выходить с достоинством, волнений не выказывать… хорошо Марте, которая может не скрывать нетерпения!
- Ваше величество! – ей поспешно кланяется сам комендант, невесть когда успевший оказаться рядом – Мы не ждали вас… сегодня.
«Вы меня вообще не ждали, не так ли?» - но вместо этого тихо ответила:
- Моя подопечная скучает по отцу, а я очень привязана к ней и не желаю заставлять её ждать лишней минуты.
Ни слова неправды, а фраза построена так, что согласие Готфрида само собой подразумевается. Марта рядом застенчиво теребит косы и улыбается, она пока не подозревает, что сотворила её покровительница. Комендант же делает многозначительное лицо, в эйнрехтском супе он варится давно, и намеки различает прекрасно. Поклон, приглашающий жест…
- Вас проводят к господину Кальдмееру незамедлительно.
Что и требовалось!

[Мирилас]

Морской Дом вовсе не был страшен. Пыточные камеры, решетки, крохотнее комнаты с жесткими кроватями (а то и без них) и прочие «гостеприимные» вещи обретались в замке Печальных Лебедей, вот туда попасть боялись. Слишком редко из этого замка выходили на волю, чаще – на плаху. Печальный Лебедь – почти приговор, Морской Дом – почти надежда…
Комнаты, в которых Кальдмеера поместили, походили не на тюрьму, а на неплохую гостиницу, со всем, что к такой гостинице прилагалось. Но местным прислужникам, привыкшим «присматривать» за требовательными и капризными дворянами, оставалось только тихо благодарить Создателя за неприхотливого адмирала – ничего сверх необходимого Олаф не требовал.
То же, что ему на самом деле было нужно, тюрьмой исключалось. Олаф привык считать себя одиночкой, но понял, как ошибался, только сейчас. Какое может быть одиночество, когда рядом с ним всегда были либо Адольф, либо Отто, либо Готлиб, либо все трое сразу, а дома Марта ждет. Маленькая, хрупкая, большеглазая и доверчивая – так похожая на птенца, не вставшего на крыло. Потом появился Руппи, нежданно и незаметно, но прочно обосновавшийся в его душе.
Как ему всех их не хватало… Да Олафу даже Бешеного не хватало. В плену он не раз проклинал судьбу, поставившую их по разные стороны – каким бы другом был Ротгер, не родись врагом!.. О чем думал полукровка-марикьяре, оставалось загадкой, но в его странной системе ценностей Олаф Кальдмеер, определенно, занимал не последнее место.
Друзья на дне, Вальдес готовится поднимать паруса для ответного «визита вежливости», Руппи он до суда не увидит… Марту, похоже, тоже. Кесарь не пустит, чтобы не забывался и помнил, от кого и от чего зависит. Как будто Олаф хоть на миг забывал…
Когда раздался стук в дверь, адмирал как раз пытался очередной раз представить себе, что творится там, за стенами. Герцогиня Элиза говорила, чтобы он не забивал голову и беспокоился лишь о суде, а с остальным она разберется, но не думать Олаф не мог. И тем более никого не ждал именно сегодня. Неужели случилось что-то, заставившее кесаря поторопиться?
- Господин адмирал, - ого, неожиданно, до сих пор к нему обращались исключительно по фамилии – К вам посетители.
- Хорошо, - совершенно спокойно кивнул Олаф, никак не показав изумления.
Какие посетители, откуда?! С Анной они уже поговорили, с Элизой – и того раньше, никто из моряков не может покинуть прибрежные города и корабли (мало ли что взбредет в голову безбашенным и обозленным врагам), и не может навестить проигравшего адмирала… А защитники и товарищи фок Бермессера побрезгуют разговором с «оружейником», до тех пор, пока не наступит самый крайний случай. А он ещё не наступил. Эти, скорее, попытаются к Руппи подобраться и его уговорить – Олаф внешне остался невозмутим, но мысленно зло усмехнулся, представив, какое разочарование ждет господ придворных шаркунов.
Мысли о том, что Руппи будут не уговаривать, а убивать, он отогнал подальше. Мальчик должен выжить! Должен! А защитники у него есть…
- Папа-а-а! – радостный вскрик в стеклянную пыль разбил надоевшие мысли.
- Марта, ты?! Откуда?! – Олаф едва успел подняться со стула, когда на него налетели.
Не смотря на то, что Марта вытянулась за последний год, по-детски повиснуть на отце она ещё могла, только делать этого не стала. Помнила, что ранен. Олаф сглотнул вставший в горле комок, крепко обнимая вцепившуюся в его жилет девочку. Марта дышала часто и прерывисто, но не плакала. Вот и вырос птенчик, сам летает…
А у дверей молча стояла Маргарита.
- Ваше величество, - да что ж такое, хорош Ледяной, с голосом справиться не может – За разрешение увидеться… я должен благодарить вас?
- Разрешение? – какие тревожные у неё глаза, и выглядит кесарина куда хуже, чем он помнил – Его не было. Это моё решение, и его величество не знает… нет, - перебила себя – Уже знает, наверное, но поздно мешать.
- Поздно, - согласился ошеломленный адмирал – Это смелый поступок.
- Спасибо, - с трудом улыбается и мнет пальцами юбку.
Как же она, такая тихая и застенчивая, против мужа пойти сумела? Олафа нельзя было назвать знатоком человеческих душ, но то, что милые тихони просто так не срываются, было понятно даже ему. Взбрыкиваний можно было ожидать от своевольной Марты, но Маргарита! Неужели ради девочки?!
Марта тем временем завозилась и, не отцепляясь от отца, повернула голову:
- Что же теперь будет?
- Тебе ничего, - Маргарита опустила глаза и с подавленным вздохом закончила – А мне, наверное, скандал, - и улыбнулась, виновато пожав плечами. Какая там корона, какая власть! Девочка, молоденькая и несчастная девочка…
- Спасибо, - а что ещё тут скажешь.
- Не стоит, - она подняла взгляд, и сколько же в нем было горечи и решимости -  Для ВАШЕЙ дочери я всё сделаю. Всё, что в моих силах… и что выше их.
«Для МОЕЙ дочери?..»
- Не беспокойтесь о ней, адмирал Кальдмеер, - у него после последних ранений часто холодеют и никак не могут согреться руки, но ладонь Маргариты ненамного теплее – Пока я жива, я сумею её защитить. Я… я постараюсь.
Олаф торопливо перехватил её руку, коротко прижался губами к холодным, подрагивающим пальцам, и тут же отпустил. С такими глазами, как у Маргариты, идут за победой или смертью, на море это понятно, только вот не ждал Ледяной Олаф, что за него так будут сражаться не на палубе, а на паркете. И – кто…

* * *

Попасть в свиту к кесарине всегда считалось более почетным, чем к принцессе. В Дриксен об этом не забыли, но наиболее практичные девушки старались сделать ровно наоборот – рядом с блистающей при дворе Гудрун, первой красавицей Дриксен, завоевать внимание которой стремились многие, было больше шансов найти себе достойного жениха, чем рядом с не любящей шум и пышность Маргаритой. После Хексбергского разгрома кесарина и вовсе стала почти затворницей, но раз уж попал в свиту к царственной особе, находись там, куда определили. Перевод из одной категории в другую совершался крайне редко.
И все-таки иногда это случалось.
- Иногда мне кажется, что она сходит с ума, - рассерженная Гудрун подхватила Викторию под локоток и геральдической лебедью поплыла по коридору – Выгнать вас из-за обвинений против друга его высочества! И кто бы обвинял!
Оставить без помощи девушек из своей партии было просто неприличным. Когда Гудрун с самым невинным видом попросила у отца перевести их в свою свиту, озабоченный совсем другими делами Готфрид буркнул: «Забирай, раз так нужны!».
- Я могу понять, что её величество раздражает моя фамилия, - Виктория пожала плечами – Но Гертруда пострадала лишь за то, что слишком восхищалась его высочеством и дядюшкой. И, - понизив голос – Говоря между нами, из-за неприязни к её любимице, которую я полностью разделяю. Мещанка в кесарской свите – это ужасно…
Родственница Амадеуса кротко вздохнула, изображая всем своим видом оскорбленную невинность. Гудрун высокомерно усмехнулась:
- Что может понимать эта затворница в делах войны! Его высочество истинный воин и полководец, но ей больше по душе выстарившийся оружейник, к тому же ушибленный реем…
- А ведь её величество, - Виктория многозначительно взглянула на Гудрун – Даже поссорилась с вашим отцом… из-за него!
Девица фок Бермессер ожидала вопросов, и они тут же последовали. Гудрун было куда как интересно узнать из первых рук о событии, которое несколько дней обсуждал весь дворец. Первая ссора в венценосной семье с самой свадьбы!

[Мирилас]

…Сколько времени занимает дорога от дворца до Морского Дома, многие дамы представляли. А кто не представлял, того более опытные товарки просветили. Фрейлины разговоры умудренных старших слушали взахлеб – всегда считавшаяся скучнейшим местом свита Маргариты неожиданно оказалась центром слухов и сплетен. По всему получалось, что разговор отца с дочерью, при котором Маргарита то ли присутствовала, то ли нет, занял едва ли больше получаса.
По возвращении Маргарита заявила, что её подопечная переволновалась и теперь плохо себя чувствует, а потому она дает ей разрешение удалиться в свои комнаты. По Марте плохого самочувствия заметно не было, в глаза бросались лишь некоторая мрачность и насупленность. Очевидно, что Маргарита не хотела, чтобы девочка именно сейчас была при ней.
Дамы и фрейлины затаились в предвкушении чего-то особенного. Маргарита тихо сидела в привычном кресле, с первой попавшейся книгой на коленях, но страницы перелистывала слишком редко – не читала, а о чем-то думала. Впрочем, за ней это замечали и раньше – задуматься над книгой, слушая музыку или глядя в окно для Маргариты было самым обычным делом.
- Ваше величество, на улице прекрасная погода, не так ли? – ласково пропела Вильгельмина фок Ило, одна из самых пожилых дам.
Маргарита вздрогнула, нервно дернула рукой, захлопывая книгу.
- Да… прекрасная. Наконец-то потеплело, - её голос, тем не менее, был тих и спокоен.
А вот дергаться и вздрагивать ей было не свойственно, раньше, когда Маргариту отрывали от раздумий, она выказывала, самое большее, легкую досаду.
- Я желаю выйти в сад, - кесарина поднялась – В такой день сидеть в душных комнатах – преступление.
Тут же поднялся легкомысленный щебет о том, что да, разве можно просиживать во дворце такой чудесный весенний день, что скоро сойдет снег и на клумбах появятся первые цветы, и что её величеству, конечно, необыкновенно идет эта интересная  бледность, но для здоровья все-таки необходим свежий воздух.
Из комнат кесарских жен в дворцовый сад следовало спуститься через изящное, резное каменное крыльцо, на которое выводила такая же резная дверца, только деревянная. Когда появилась мода на широкие летние терассы в южном стиле и застекленные двустворчатые двери, его не перестроили – пожалели, слишком красивым показалось крылечко тогдашней кесарине. Старый выход в парк сохранился, а спустя какое-то время перешел в раздел достопримечательностей и обзавелся приметами, так что вряд ему что-то грозило и в будущем.
Если её величество захотела в парк – значит, и свита будет ходить по парку, хоть бы там дождь был, хоть град. Но погода в самом деле разгулялась, светило солнышко, потеплевший ветер трепал верхушки деревьев, пахло талой водой, мокрой хвоей и пробуждающейся землей. Фрейлины постепенно разбрелись по парковым дорожкам, но не слишком далеко – кожей чувствуя, как надвигается что-то необычное, они не желали это пропустить.
Интересное не замедлило разразиться – в парк явился лично Готфрид. Очень сердитый и желающей немедленно переговорить с супругой. Маргарита покорно пошла следом за мужем – разговаривать, но чувствовалось, что, упрись она, Готфрид бы её силой увел. Виктория и Гертруда, переглянувшись, аккуратно отошли в сторону. Маргарита всегда относилась к ним без особой приязни, а уж после того, как прозвучали обвинения Кальдмеера, замечала лишь для того, чтобы обдать седоземельским холодом. Знать, о чем пойдет речь, двум девицам было жизненно необходимо.
…Подслушать получилось плохо. До них долетали лишь обрывки фраз, причем говорил в основном Готфрид, зло и резко, Маргарита отвечала редко и едва слышно. Ясно расслышали они лишь последний обмен репликами.
- …Ты могла бы побольше уделять внимания своему ребенку, а не чужому, - под конец рявкнул кесарь – Я тебя никогда не обвинял в том, что ты его игнорируешь!
- Я Ольгерда не игнорирую, - голос Маргариты стал звонким, ломким и прозрачным, как подтаявший лёд – Я ему просто не нужна… ему мало что нужно, такому... И я вас в этом тоже не обвиняла, никогда!
Виктории показалось, что сейчас Готфрид жену ударит, забыв о приличиях и достоинстве, такое у него лицо стало страшное – покрасневшее от гнева, со вздувшимися на висках жилами. Маргарита же то ли плакать собралась, то ли в обморок падать, но пока стояла, судорожно сжав руки. Кесарь с собой все же совладал. Маргариту только схватил за локоть и дернул к себе, так, что она едва не упала на мужа, и тихо-тихо прошипел что-то, от чего кесарина страшно побледнела и пошатнулась. После чего брезгливо оттолкнул её, развернулся и ушел. Маргарита медленно опустилась на землю, прямо на выкошенный газон, и бессильно закрыла лицо руками.
Подслушавшие тоже поспешили ретироваться, мало ли кто заметит их за столь недостойным юных барышень занятием…

- Надо же, - Гудрун высокомерно усмехнулась – Я и не думала, что у Маргариты НАСТОЛЬКО дурной вкус!
Девицы переглянулись:
- Ва-аше высочество, - страшным шепотом уточнила Гертруда – Вы думаете, что… что её величество так страдала не из-за вашего племянника?
- Подумайте сами, - принцесса невозмутимо пожала плечами – Мой отец разъярился именно после того, как её величество побывала в Морском Доме на свидании… - многозначительная пауза - …фрейлины с её отцом.
Вспомнив о Кальдмеере, Гудрун нахмурилась – Вернера нужно было спасать, иначе отец точно подведет его под плаху, не смотря на более чем соблазнительные предложения вице-адмирала. Кесарь уперся – суд и только суд, Кальдмеер уперся ещё сильнее и на мировую не идет, а в суде многое решат показания как раз Руперта фок Фельсенбурга. Ах, Руппи! По «милому мальчику» два года назад не вздыхали только те фрейлины, которые успели влюбиться раньше, но мальчик променял дворцы и интриги на море и паруса.
А точно ли? Это выглядит так естественно – предпочесть адмирала его адъютанту… Конечно, если забыть о том, что адмирал старик и простолюдин, а адъютант – теоретически может претендовать на престол. Не мешай так сильно Кальдмеер Вернеру, Гудрун бы на него и не взглянула, но Маргарита такая странная… Надо выяснить всё точно, заодно поговорить с Руппи, он должен быть сговорчивей.
Тем боле есть такой роскошный предлог – отец наградил Руппи орденом, не вызовет подозрений, если орден юному герою отвезет родная тетушка…

…Сейчас Маргарита жалела, что сорвалась. Очень жалела. Да, Ольгерд был больным местом для неё, но Готфрида упоминания о сыне резали по живому. Ты можешь держать в кулаке всю страну, ты можешь уничтожить всех заговорщиков и завоевать все желанные территории, можешь завести десяток фавориток – но никакая власть, никакие деньги и титулы не дадут двух вещей. Искренней, беззаветной любви и здоровых детей.
«Благодари Создателя, что Кальдмеер мне сейчас нужен больше тебя! Живым… пока…» - эти слова отзывались в голове похоронным звоном, а синяки на руке болели при каждом движении. Готфрид в ярости не думал о том, чтобы силы рассчитывать, а может, как раз таки думал и хотел, чтобы ей было как можно больнее.
Во время войны кесарю не до семейных разборок, но после… он не простит и не забудет. И обязательно как-нибудь отомстит. Олафу опасаться стоит разве что выматывающих душу разговоров, за это действительно стоит благодарить Создателя и всех святых – слишком нужен стране талантливый флотоводец. После разгрома заменить его некому. А она не нужна никому, может быть, Марте, но девочка растет сильной и самостоятельной, скоро и ей не потребуется старшая подруга и советчица, скоро она сама сможет кого угодно поддержать и вытянуть.
Одно – разумом понимать, что надежды на будущее, на хоть какое-то будущее, у тебя нет. Другое – осознать это сердцем и душой…

[Мирилас]

* * *

- А Гудрун взяла и уехала, - поделилась Марта новостью – Ни фрейлин не взяла, ни дам, только охрану и слуг…
- Да? – Маргарита безразлично смотрела на огоньки свечей – Куда же она так?
- В Фельсенбруг! – Марта оглянулась по сторонам, сама подтащила к креслу пуфик и с чувством выполненного долга на него уселась – Я одному радуюсь, при ней Руппи никто не тронет. Но Руппи, он же… а вдруг он с ней поссорится? Ваше величество, а как думаете…
- Марта, - кесарина с явным усилием отвела взгляд от трепетных огоньков – Пожалуйста, не надо наедине величеств…
- Хорошо, - девочка кивнула с явным облечением и продолжила – Маргарита, как думаешь, если она побежала Руппи уговаривать, то папу точно оправдают? Они же этого боятся?
- И этого тоже, - Маргарита потерла лоб рукой – Е… его величеству они давно мешают, он хочет оставить трон Иоганну, а не Фридриху.
Кесарина задумалась, стоит ли говорить Марте о том, что Готфрид явно хотел выманить из Гаунау затаившегося Фридриха – тот не мог потерять поддержку принцессы и должен был забеспокоиться, не затмит ли Руппи его старательно создаваемый героический образ. К тому же, кроме Руппи, там был неженатый Мартин… Кесарь явно начал провокации против одного племянника, чтобы с полным правом и безопасно оставить трону другому. Игра началась…
- Значит, оставит, - с удовольствием заключила Марта – И всё равно ничего у неё не получилось бы, никогда! Руппи папу не предаст!
- Не предаст… как бы Гудрун ни уговаривала…
- А ему такие и не нравятся! – позлорадствовала Марта – Знаешь, как он её дразнил?
Кесарина очнулась и внимательно посмотрела на Марту. Фразу-то она сказала очень общую, но девочка так, как поняла. А, сколько можно, какая там девочка – уже пятнадцать исполнилось, девушка на выданье!.. Во дворцах, к тому же, быстро взрослеют.
- Марта?
Она в ответ надулась и замолчала. А глаза-то грустные-грустные…
- Ох, Марта, неужели ты сама?..
- Ну и что, - пробормотала нехотя – Всё равно он будущий герцог, а я…
- Иногда и герцоги по любви женятся.
- Иногда, - Марта печально вдохнула – Только он меня не любит.

* * *

Весна способна украсить всё, даже нелюбимый город. Сквозь зазеленевшие деревья парка светилось ясное небо, а в укромных уголках парка безнадзорно прорастали дикие лесные цветы. Садовники с расчетливым мастерством оставляли такие уголки неприкосновенными.
В парке Маргарита и проводила почти всё время – столько, сколько было вообще допустимо этикетом. Здесь создавалась призрачная иллюзия свободы, легче дышалось, и разговаривать потихоньку с Мартой было проще. Кесарина с горечью понимала, что собственное предсказание сбылось неожиданно быстро – Марта даже той небольшой поддержки, какой искала вначале, теперь не требовала. Освоилась во дворце, перестала дичиться, и сама подставила ей плечо. Как ни стыдно было Маргарите хвататься за девушку младше её на восемь лет, не хвататься она не могла.
После ссоры с мужем на Маргариту напала страшная апатия. Каждое движение приходилось совершать через усилие, совсем пропал аппетит, будь её воля, кесарина бы из спальни не выходила. Но статус обязывал – днями лежать, не шевелясь, она не могла. На свежем воздухе Маргарита хоть чуть-чуть оживала, да и Марта не давала ей окончательно уйти в себя. Девушка сообщала ей все важные новости, точнее, то, что хоть как-то было на них похоже – из Фельсенбурга вестей не доходило, по суду собирали доказательства, и они были не в пользу Бермессера. Фридрих гулял где-то в Гаунау, помочь дружку ничем не мог, даже если бы хотел, и временно обезглавленная партия войны могла только шипеть и хлопать крыльями.
Маргарита кивала, через силу улыбалась и опять становилась безразличной, безвольной. Силы слишком быстро закончились, драться было не с кем и не за что, а на будущем лежала чёрная пелена безнадежности. Успеть бы Марте помочь прежде, чем Готфрид окончательно решит, что жена ему больше не нужна, и упечет её в какой-нибудь дальний монастырь.
А Марта к лету из нескладного подростка выросла в такую же нескладную и худую, но, тем не менее, очаровательную девушку. Черные волосы в Дриксен – редкость, глаз на них невольно останавливается. Но и кроме длиннющих кос было на что посмотреть! Вот и смотрели, кто с завистью, кто зло, а кто с восхищением. Только сама Марта ничего не понимала, пропуская мимо ушей как злое шипение о «черномазой ручке от метлы», так и разнообразные комплименты мужчин.

* * *

…Гудрун обычно гордилась своим «мужским» складом ума и решительностью, любила сравнивать себя с тетушкой и противопоставлять нежным «оранжерейным цветочкам», думающим лишь о вышивании и женихах. Но сейчас вела себя как обычная разозленная и обиженная девица.
- Они… они… они меня оскорбили! Они меня подставили! Обесчестили! И Лотту специально позвали, чтобы она… она… как она могла, меня, принцессу, выгонять!
- Так, значит, подставили и обесчестили… - с ласковой доброжелательностью протянул отец.
- Подставили, но не успели, - пошла на попятный принцесса.
Герцогиня Элиза как сидела, выразительно обмахиваясь письмом дочери, так и продолжила сидеть, а Гудрун то краснела, то бледнела, сжимала кулаки и, несомненно, очень хотела кого-нибудь поколотить.
- Бедная девочка, - с ехидцей посочувствовала тетушка племяннице из своего кресла.
- Отец, сделай что-нибудь! – в глазах Гудрун стояли злые слезы.
- Что же я могу сделать? – притворно развел руками Готфрид – Брак с Рупертом невозможен, брак с наследником Фельсенбургов должен скрепить один из важных политических союзов…
- Но ведь там бы не только Руперт, - Элиза встряхнула письмом – Его дядюшка, как я поняла, тоже... кхм… отличился?
- Мартин? Отличная идея! – поддержал сестру кесарь – И он отнюдь не возражает!
- К-как – Мартин? З-зачем Мартин? – Гудрун побелела и попятилась – Но я не хочу замуж за…
- Значит, ты хочешь, чтобы на нашу семью легло пятно позора?! Мартин фок Фельсенбург, к тому же, всё ещё хорош собой и подходит тебе по возрасту.
- Я не Маргарита, меня старики не привлекают! – взвизгнула окончательно потерявшая рассудок принцесса.
Кесарь побагровел и сдавленно рыкнул.
- Или замуж за Мартина, или в монастырь! – заорал он на дочь – Поняла меня?! Чтоб до конца лета определилась! А не то за шкирку под венец затащу, совсем стыд потеряла! Вон отсюда!!!
…Элиза внимательно посмотрела на захлопнувшуюся за испуганной Гудрун дверь, перевела взгляд на тяжело дышащего брата, покачала головой:
- Готфрид, если ты хочешь довести дело до конца, прекращай так злиться и так орать. Если ты сляжешь, нам придется тяжело.
- Не злиться?! – Готфрид упал в кресло, раздраженно ударил кулаком по столу – За что мне Создатель послал таких дур?! Доченька почти в открытую с Фридрихом спит, жена…
- …Шесть лет вела себя безупречно, - отрезала Элиза – И, уверена, после… всего будет так же себя вести. Дай ей пережить шок, Маргарита знает, что такое «долг» и вспомнит о нем, когда успокоится. Значит, ты согласен со мной, что Гудрун надо отдать Мартину?
- А он точно этого хочет? – кесарь охотно подхватил другую тему, уходя от обсуждений поведения Маргариты.
- Точно, - усмехнулась герцогиня – В этом я Лотте верю, в отличие от всего остального. Гудрун его… поразила!
- Значит, сделаем так. Фридриха не выманили, но поддержки его лишим, особенно если Мартину намекнуть, что лучше жену лишний раз из Фельсенбурга не выпускать…
- Лотта будет в ярости, - вздохнула Элиза – Впрочем, жене канцлера настоящего и матери будущего больше подходит жить в столице, а не в фамильном имении среди ёлок и озер. Может, до неё это наконец-то дойдет…

[Полярная Звезда]

Эрэа, это... это... это... такая прелесть, такое чудо, что слов не отыскать.
Несмотря на все перипетии, это - именно сказка. Ощущение чуда: теплоты, искренних чувств неизмеримо - и очень во мне отзывается. Верится, что и в жизни может быть так же...

[Рысенок]

Это точно! Все просто замечательно!

[Мирилас]

Рысенок, Полярная Звезда
Спасибо вам большое! Как только допишу следующую главу, обязатлеьно выложу!

[Мирилас]

6.

…В тишине медленно стучали маятником роскошные, с позолотой и чеканкой, часы. Мастерски выполненным скалам, деревьям и взлетающим на волны корабликам не было совершенно никакого дела до витающего в воздухе напряжения. Принц и принцесса выжидающе молчали, пристально глядя на придворного врача. Тот во дворце обитал давно, и хорошо умел молча делать своё дело, но попробуй тут смолчи. Даже если тебе это глубоко не нравится.
- Не буду утомлять ваши высочества медицинскими подробностями, - сдержанный поклон знающего себе цену мастера – Скажу лишь вывод: его величество вряд ли встанет. Не могу точно предсказать, долго ли он пролежит в таком состоянии, срок может быть и полгода, и десять лет. Зависит от ухода и общего состояния больного…
Врач ещё не договорил, а Фридрих уже разулыбался, довольно и многообещающе. Точь-в-точь кот, который забрался на кухню, зная, что поваров и слуг не будет очень долго… Гудрун глядит то на двери спальни отца – жалобно, то на Фридриха – с надеждой и обожанием. Врач даже пожалел о своих словах, принцип «хорошо, честно и молча делать своё дело» в этот раз стоило запихнуть поглубже. Но слова сказаны, и любой другой лекарь их подтвердит…
- Оставайтесь здесь, - да, командовать мы умеем, но надо уметь не только отдавать приказы, надо, чтобы люди тебе повиновались – Нам с её высочеством нужно поговорить.
У постели больного, надо полагать. За другими дверьми слуги, охрана, придворные, а рядом с Готфридом сейчас никого.
Гадать не нужно, и так ясно, чем дело закончится, и так тошно становится на душе! Врач сам уже в возрасте, пусть не потерял ни навыков, ни остроты зрения. Он и Готфрида помнит молодым, и роды у двух кесарин принимал, и Маргариту отпаивал успокаивающими после её визитов к Ольгерду… От всегда был верен кесарю и Дриксен. Он горько сожалел, что у Готфрида нет наследника.
Теперь, того и гляди, в наследники вылезет этот петух с выдранным фрошерами хвостом. Врач ничуть не удивляется, когда принц с принцессой под ручку выплывают из дверей с многозначительными лицами.
- Я буду говорить прямо, - Фридрих с нехорошим прищуром смотрит на врача – Вы хотите жить, и жить хорошо?
А вот зря так с места в карьер, с другими может не пройти.
- Конечно, ваше высочество.
- Тогда вы будете молчать о состоянии кесаря. Сведения о его здоровье подданным будет сообщать её высочество, она же будет помогать вам в уходе. Вас в момент удара не было, - конечно, не было, если бы был, у Готфрида появился бы шанс… - Её высочество Гудрун свидетельствует, что его величество успел назвать меня регентом.
- Я понимаю, ваше высочество, - кто бы не понял! Смутные времена наступают в Дриксен… - Могу ли я идти к другим пациентам?
- Во дворце столько больных? – усмешка превосходства, Фридрих уже чувствует себя хозяином положения.
- Её величество в последнее время жалуется на плохое самочувствие и весьма подавлена, - невинно замечает принцесса.
- Тогда, конечно же, идите, - и правильно, хватит с тебя больного кесаря. Если вслед за Готфридом жена сляжет, количество нехороших слухов резко увеличится.
- Благодарю, ваше высочество.
Поклон, ниже и почтительней, чем в начале разговора. Милостивый жест свежеиспеченного регента. Фридрих не принимает во внимания Маргариту, считая её послушной куклой и безвольным приложением к дядюшке. Новости о её последних выходках Фридриху никто не успел сообщить… и хорошо!

Придворный врач в последнее время часто, слишком уж часто, бывал в покоях кесарины. Рутинный визит никого не удивил. Не удивили настойки и короткий разговор – наверняка врач опять давал ей советы, как восстановить подорванные силы. И уж, тем более, дам и фрейлин не обеспокоило желание Маргариты видеть свою любимицу, это давно перестало быть животрепещущей темой для разговоров.
Никто не слышал тех нескольких слов, сказанных врачом, и никто не догадался, что во флаконе вместо успокаивающей настойки была бодрящая.