Северная сказка (закончено 19.12.11)

[Мирилас]

* * *

Марта металась по «своей» келье, как загнанный зверек. Теперь она глубоко раскаивалась в своей  настойчивости, ругала себя предпоследними словами за глупое упорство (последние слова предназначались для Хохвенде и регента), стыдилась, что адриановцам приходится с ней возиться. Как будто у Ордена Славы других дел нет…
Сразу надо было бежать из города, а если не сразу, так после сорвавшейся казни! Хоть к тем же Файерманам, Руппи они помогли… к тому же, их проверили, можно было продолжить маскарад, за дальнюю родственницу себя выдав!
Но что сожалеть о сделанном, нужно было решать, как бежать из столицы теперь, и решать быстро. Марта теребила косы и мрачно обещала себе, что больше ни слова поперек отцу Луциану не скажет, что бы он ни предложил. Он лучше знает. Если бы она послушалась сразу! Ей не пришлось бы, подхватив юбки, бегать по эйнрехтским переулкам… девочку передернуло, когда вспомнила о причине бегства. Большинство фрейлин сходилось, что фок Хохвенде редкостно красив, и потихоньку мечтало заполучить этого красавца в свои сети. У Марты он ничего, кроме брезгливости, не вызывал. Красивый?! Это Руппи – красивый, и Зепп красивым был, и вице-адмирал Доннер… потихоньку она считала, что самый-самый – это её отец, но лучше папы в Дриксен вообще никого не было. Слащавая ухоженность Амадеуса Марту не привлекала совершенно.
Какое счастье, что приставленный к ней монах, весьма успешно изображающий кавалериста в отставке и её дедушку, сумел провести подопечную до Адрианклостер без приключений! Марте страшно было представить, что случилось бы, попади она к Фридриху… в то, что обозленный регент отнесётся к ней, как положено благородному человеку, были большие сомнения.
Стук в дверь. Марта подскочила на месте и бросилась открывать.
- Дочь моя, - брат Орест, которого больше некому было расцарапывать, смотрел на Марту встревожено – Отец Луциан тебя зовет.
- Иду, да, да, конечно, - Марта торопливо закивала, пригладила туго заплетенные волосы и выскочила за дверь.
Адриановец понимающе наклонил голову, но глаза у него оставались неспокойными.

Её привели в приемную залу и попросили подождать. Марта честно ждала, изо всех сил сдерживаясь, чтобы снова не забегать из угла в угол, благо здесь места хватало. Девушка понимала, что, наверняка отец Луциан будет говорить с ней об отъезде, не сказать бегстве из Эйнрехта, и удивлялась, почему его так долго нет. Впрочем, мало ли что могло его задержать!
Но чего Марта не ждала, так это того, что вместе с Луцианом и отлучившимся Орестом в комнату войдет женщина. И кто!
- Ва-аше величество! – ахнувшей Марте все же хватило соображения не называть Маргариту по имени при пусть покровителях, но все же посторонних людях – Да как же… вы тоже от них сбежали?! А мы так беспокоились, тут Руппи, папа, сплетники эти фридриховы, а про вас и вестей никаких…
Она кинулась к кесарине в бездумном порыве радости, схватила Маргариту за руку… и осеклась на полуслове, наткнувшись на совершенно пустой, стеклянный взгляд и разглядев пристальней застывшее лицо.
- Что с вами? – жалобно закончила – Что случилось?
- Ольгерд умер, - тихо пояснил Луциан – Два дня назад, - и добавил, опережая возмущенный вопрос – Это пока удается держать в тайне, но скоро о смерти принца узнает весь Эйнрехт.
- Ой, - смутившаяся Марта крепче сжала ладонь беглой кесарины – П-простите…
Маргарита сморгнула, попыталась улыбнуться, но жутковатая, застывшая гримаса её обычную, робкую и чуть виноватую милую улыбку мало напоминала.
- Что заставило тебя бежать, дочь моя?
Взволнованная, растерянная Марта не увидела, как, когда к ним подошел аббат, заметив его только после заданного вопроса. Маргарита перевела на него ничего не выражающий взгляд и тихо, без выражения ответила:
- Не знаю, - помолчала, ломким движением вытянула вперед правую руку, в которой сжимала кортик, измазанный… кровью?! – Я его убила, - добавила совсем неслышно.
- Кого? – вежливо уточнил Луциан – Регента?
- Нет, - Маргарита говорила тоном послушной девочки, отвечающей урок – Амадеуса фок Хохвенде. Я ушла тайным ходом, а он пошел за мной, он хотел… хотел… - в глазах появились первые отблески жизни, вместе с навернувшимися слезами – И я его убила.
- Отпускаю тебе этот грех, дочь моя, - вздохнул аббат – Ибо кара была заслужена…
«Давно заслужена» - мстительно подумала Марта, аббат же прокашлялся и продолжил:
- Не стоит ли отдать оружие брату Оресту? Думаю, в этих стенах тебе некого опасаться.
- Некого, - торопливо подтвердила Марта – Они и меня спрятали, и Руппи помогли, они наши друзья, правда!
- Руппи? – Маргарита покорно разжала ладонь, Орест едва успел кортик подхватить – Руперт здесь?
- Я думаю, уже на пути к морю, вместе со своим адмиралом, - с улыбкой пояснил Луциан прежде, чем Марта успела его остановить и что-то объяснить.
А глаза у Маргариты после слов адриановца стали настолько же живыми, насколько только что были пустыми и мертвыми.
- Он живой, - виновато пояснила Марта, кляня себя мысленно, что не предупредила адриановцев о… чувствах кесарины, теперь остается только надеяться, что Маргарита новость переживет – Папа живой. Его Руппи спас, по дороге… к… к... Ратуше.
- Живой! - повторила Маргарита, закрыла лицо руками и не то разрыдалась, не то истерически засмеялась в ладони.
Успевший положить кортик на стол Орест достал откуда-то – Марта не заметила, откуда – флягу, торопливо открыл и, перехватив, отведя руки Маргариты, заставил её сделать пару глотков. Кесарина, явно не сообразившая поначалу, что пьет, на третьем закашлялась.
- Что это? – кажется, она пришла в себя достаточно, чтобы задавать какие-то разумные вопросы.
- Касера, - невозмутимо пояснил монах – Не думаю, что вашему величеству приходилось её пробовать раньше.
Маргарита недоумевающее кивнула… закрыла глаза и тихо осела на руки поддерживающему её Луциану.
- Думаю, лучше ей лечь, - только и вздохнул тот, поудобнее перехватывая бесчувственную девушку.
- Я с ней посижу, - немедленно вызвалась Марта.
- Не слишком долго, - предупредил Луциан – Завтра вечером вы обе покинете Эйнрехт. Я бы настаивал, чтобы вы это сделали сегодня, сейчас, но… - покосился на Маргариту, покачал головой – Но это невозможно.
- Хорошо… куда нас?..
- В Гаунау, - спокойно пояснил аббат – Его величество Хайнрих к Ордену Славы расположен, - он чему-то усмехнулся, странно, почти мстительно – И совершенно точно не выдаст вас Фридриху.

…Небо за окном медленно светлело. И не думавшая ложиться Марта, съежившись, сидела в ногах узкой койки и поглядывала то за окно, то на Маргариту. То ли спящую, то ли по-прежнему в обмороке… никогда в обмороки не падавшая дочь адмирала мало в этом понимала. Во всяком случае, дышала Маргарита ровно и глубоко, лицо её было спокойным, и казалось совсем юным, только очень измученным.
Марта на неё смотрела и пыталась разобраться в себе. Она привыкла быть младшей… отец и его друзья опекали девочку, как могли, Марта всегда знала, что вот, придет отец и всё будет хорошо и правильно. Даже если он будет сердиться и её отчитывать, всё равно поможет и исправит. Потом была горюющая, но по-прежнему добрая и заботливая Анна, суровая Элиза, Маргарита… Маргарита всегда была слабой, но поначалу недвусмысленно взяла Марту под свое крыло, защитив одним только именем. Что уж говорить про адриановцев.
Теперь Марта смотрела на свою… да какую там покровительницу, старшую подругу! – смотрела и понимала, что из них двоих она сильнее. Сильнее, злее, упрямей, а Маргарита, окончательно подкошенная последними событиями, вряд ли за себя отвечать может, не то, что за других.
И почему-то вспоминался родной дом, острые черепичные крыши и уютные улочки Метхенберга, бухта и корабли в ней… Наверное, после того, как Штарквинды отправят Фридриха туда, где ему самое место, то есть в роскошный семейный склеп, она сможет вернуться домой. Ненадолго, конечно, девушке в Дриксен нужно выйти замуж до восемнадцати лет – но сможет. И отец вернется, не может не вернуться. И Руппи – с ним вместе. Без Зеппа и отцовских друзей Метхенберг никогда не станет прежним, но… жизнь-то продолжается…
Марту грызла крамольная мысль, что возвращаться домой надо не вдвоем, а втроем. С Маргаритой.

[Мирилас]

* * *

Ухо цепляло привычно-успокаивающие звуки, всегда наполняющие корабль, идущий под всеми парусами. После того, что творилось днем, они казались тишиной. И тишина эта, наступившая после пронзительно-ясного до боли, до рези в глазах заката, казалась вязкой, затягивающей, как болото. Олаф сидел, опустив голову – один, в каюте, которую выделил им с Рупертом Вальдес – и мысли казались такими же вязкими.
Привычная обстановка, казалось, шептала, что теперь-то всё будет хорошо и всё наладится, но это призрачное ощущение не могло справиться с навалившимся чувством конца. Долги отданы. Слово выполнено. Что дальше? – спрашивал себя Олаф и не мог найти ответа. Он чувствовал себя так, как, наверное, чувствует разбитый в бою корабль. Судьба дала полный бортовой, и, похоже, добила, а участь линеалов, которые нельзя восстановить, всегда печальна. В лучшем случае их ждет спокойный сон на дне…
Оставалось только дождаться, когда поднявшийся вокруг шторм милосердно швырнет его на скалы, и может быть, той самой, последней волной, станет Альмейда. Он ещё тогда, в первый раз, открыто заявил, что хотел бы видеть Кальдмеера на дне, и недоволен тем, что вражеский командующий уцелел. Но раз так, постарается использовать пленника на благо Талига. Теперь Олаф никакой ценности не представляет… Руппи никто не тронет, Фельсенбург-заложник живым нужен. Ротгера только жалко, он же наверняка будет против, а Олафу не хотелось, чтобы последним делом в его жизни была ссора Бешеного с начальством.
…Всё ещё будет, и паруса твоих кораблей распустятся белыми цветами, встретит радостью родной причал, а смерть отступит, растерявшись, слишком многие встанут между ней и тобой…
Олаф вскинул голову, вырываясь из странной дрёмы. Чей-то шепот, пригрезившийся в полусне, показался очень знакомым, и не только шепот… Опальный адмирал хлопнул себя по плечу, чтобы избавиться от остатков сонных видений – и сжал чью-то руку. Живую, теплую, настоящую…
…Свидетели на морском суде тоже казались настоящими. Олаф поднялся, как мог быстро, не отпуская руку ночного гостя, развернулся посмотреть. Он почти знал, кого увидит… он не ошибся.
Странно только видеть Маргариту с распущенными волосами и в такой одежде, словно она только что участвовала в гайифской мистерии о древних временах и не успела переодеться.
- Не надо, - просит он, неизвестно зачем.
- Почему? – в глазах, отражающих золотые огоньки свечей, недоумение.
- Я знаю, кто ты, ты – не она.
- Я та, кого ты видишь, кого зовешь, о ком думаешь. Ты всех забыл, а её – помнишь… почему хочешь прогнать?
Потому что ему не надо жалости и заведомой подмены. К Ротгеру его девочки приходят в истинном облике, он любит их, а они – его, Олафу такого не дано… так и иллюзий ему не надо! Только она не слушает, не дожидается ответа – жмется исступленно, обнимает так, словно вот сейчас отберут, шепчет, как волны, разбивающиеся о камни… или как камень, встретивший волну?!
Мы плакали, мы звали, а ты не слышал – там, где грязь и беда. Мы ждали, мы боялись, но ты жив, и ты наш… волны помнят, ветер танцует, а мы знаем, и ты знаешь, ты понимаешь – тот не понимал, слышал и не понимал, он ушел, он не нужен…
И губы у неё живые и теплые, а под ласковыми руками отступает застаревшая боль, и сил сопротивляться уже нет. Сил вообще нет, хочется упасть и уснуть рядом с бесконечно родным существом, и плевать, кто она на самом деле.
…Всё развеивается и исчезает в единый миг, оставив Олафа задохнувшимся и растерянным, словно и не было ничего. Только руки помнят мягкие волосы и теплую кожу, да на губах вкус молока и мёда.
- Олаф… Что это?!
Олаф смаргивает и, наконец, понимает причину, почему она так быстро исчезла. У двери застыл ошарашенный Вальдес в обнимку с бутылкой, за его спиной маячит Руппи – в таком состоянии, что, кажется, прислонится к переборке и заснет прямо стоя. Умученность пробивается даже сквозь глубочайшее изумление.
- Вам лучше знать, что… КТО это, - хрипло отвечает дважды пленник и всегда желанный гость.
- Мне? – Ротгер наклоняет голову, щурится – Олаф, да будет вам известно, все девочки, за мной увязавшиеся, сейчас радостно гонят «Звезду Веры» к Ротфогелю, - Олаф дернулся при упоминании корабля, но смолчал, и Ротгер продолжил – А остальные на Хексберг остались. Вот мне и интересно, где вы бродячую астэру подхватили? Кого вы в ней увидели, не спрашиваю, всё равно не скажите – только вряд ли у той женщины золотые глаза…
Руппи посмотрел на вальдесов затылок очень странным, почти безумным взглядом, но, хвала Создателю, промолчал. Похоже, узнал, но сомневается.
- Я не знаю, - устало признает Кальдмеер, и, проведя рукой по волосам, тяжело опускается обратно на стул – Признаться, я подумал, что это вы… попросили.
- Фью, - Бешеный придвигает второй стул, вопросительно смотрит на Руперта, а тот присоединяется к ним запоздало, и движения у него дерганые. Совсем себя загнал… - Если они сами не захотят, проси – не проси… Вообще-то мы сюда не затем шли, чтобы астэр пугать.
- Зачем же? – задает Олаф тот вопрос, которого от него ждут.
- Вас в порядок приводить, - Вальдес сверкнул зубами и посерьезнел – Нам с Рупертом ваше состояние совсем не нравится.
Руппи промолчал, лишь посмотрел сердито и с упреком. У молодости всё просто, а свежие раны мальчишки ещё не успели превратиться в шрамы на душе. Он их только начал наживать…
- Я в порядке, -  резче, чем нужно, отвечает адмирал.
- А я вам не верю! – вспылил Руппи, сорвавшись – Вы с самого… с самого начала на себя не похожи! Что там с вами сделали?!
Похоже, сегодняшний день натолкнул его на верные мысли. Зря. Лучше бы он продолжал злиться и обижаться, Олаф бы это принял, как заслуженное наказание и полный крах жизни. И вообще отвечать не хотелось, как и вспоминать.
- Вы выпейте… оба, Руперт, оба! Говорить легче будет. И слушать тоже.
Когда Ротгер успел разлить вино, Олаф не заметил, но бокал покорно взял. Расстегнутый рукав при этом съехал, открыв след от кандалов, который до сих пор удавалось скрыть. Руппи поперхнулся, Ротгер хищно подался вперед:
- Ага, - нехорошим тоном выговорил он.
- Но ведь на вас же их не было… - шепчет Руппи.
Олаф молча одернул рукав, понимая, что поздно.
- Кандалы не надевают, - словно издалека доносится голос Ротгера – Когда они не нужны…

* * *

Где бы ни гуляли сейчас ротгеровы «подружки», ветер оставался к «Астэре» благосклонным. Пусть и не гнал с сумасшедшей скоростью, но и фортелей вроде недавнего штиля не выкидывал.
Олаф старался как можно меньше показываться на палубе, хотя на ветер, под паруса, так и тянуло. Только чужие это паруса, чужие… пусть и смотрят на него марикьяре не враждебно, а, скорее, с любопытством, всё равно сердце дёргает. Друг – другом, а война войной. Впрочем, чёрная беспросветность постепенно отступила, сменившись усталым равнодушием. Будь, что будет… если снова придется выбирать, он поступит так, как велят долг и совесть, лишь бы не пришлось опять расплачиваться за свои, личные долги чужими жизнями. Не мог Олаф не признавать, что Бермесссер своё заслужил, давным-давно заслужил, только случилось всё слишком внезапно и слишком страшно. А другие? Была ли их вина так велика? Ротгер утверждает, что Вернер нёс с собой… как же у него после бутылки кэналлийского вырвалось – скверну, что ли… но несли ли её другие?
Руппи ни в чём не сомневается, и это сидело в душе ещё одной иглой. Такая преданность и любовь, заслужил ли он их? Сам Руперт, после того, как Ротгер все-таки вытряс из адмирала подробности «суда» Фридриха, ходит пришибленным и рвется защищать Олафа от всего, чего можно и чего нельзя. Кажется, забыл обо всех обидах и недоумении…
Ещё эти сны-несны, в которых она приходит, вытаскивая из души всё то, в чем сам себе признаться боишься. Сны, после которых кажется, что жизнь ещё не кончена.
Олаф отнял руку от изуродованной морисской саблей щеки, одернул жилет и, сжав зубы, вышел из каюты. Он, может быть, последний раз на борту линеала. И пусть чужого! Просидеть все время в каюте, потакая своей боли и страхам? Ну уж нет.

[Мирилас]

…С одной стороны, Руппи было стыдно навязывать Олафу свою заботу. Мало приятного в том, чтобы чувствовать себя слабым и беспомощным! С другой, страх потерять, не помочь, не оказаться вовремя рядом в душе угнездился прочно. Парень пытался справиться с собой – получалось плохо. Он упёрся и остался рядом с адмиралом, когда его по настоянию Вальдеса врач осмотрел, и увиденное то и дело перед глазами всплывало. Руки сразу сжимались в кулаки, а в голове начинали роиться кровожадные замыслы. Да, клевета и сплетни, да, балаганный суд и казнь… но до какой степени низости надо дойти, чтобы, не сломив дух адмирала, начать ломать тело!
«Сволочи! Попадётесь мне…» - Руппи тряхнул головой, пытаясь прогнать из головы сладостное видение Фридриха с дырой посреди лба. Или с парочкой кинжалов в жизненно важных местах. Прав Бешеный, шпагу марать об этого… недопринца, он не будет! Только рано об этом думать. Сначала надо второй визит в Хексберг пережить, домой вернуться (посложнее будет, чем из Седых Земель), Олафа в себя привести…
Парень вздохнул и поднял глаза на купающиеся в солнечном свете паруса. Моряк, если это правильный моряк, знает, что нет ничего прекраснее, чем идущий под всеми парусами корабль. С ним может сравниться только родной порт на горизонте! Но Метхенберга и Ротфогеля им долго не видать.
Свет и белые громады, соперничающие с облаками… Вальдес сказал, что кэцхен провожаю «Звезду Веры». Но Руппи всё равно ждал, что вот-вот зазвенят колокольчики, запоёт ветер и станет видно, что же за танец пляшут солнечные зайчики на волнах. Знал, что не будет этого, ругал себя последним дураком – но ждал. Бешеный скалился и уверял – потерпи, дойдем до дома, всех ведьмы твои будут. И фельпца подначивал, что девочки на его меланхолию обидятся и к Руперту убегут… ну, это он зря…
- Руппи.
- Простите! – лейтенант вздрогнул, возвращаясь из мира танца и ветра – Я задумался.
- Понимаю, - а ведь Олаф сейчас почти улыбается.
У Руппи радостно подскакивает сердце, ведь он с самого спасения не видел той самой, теплой и родной улыбки, которой ему так не хватало. Которая когда-то намертво привязала молодого адъютанта к своему адмиралу. Даже эта бледная тень, призрак той улыбки – это уже хорошо!
- Руперт, - Олаф отвел взгляд и теперь внимательно изучал горизонт – Что ты будешь делать, когда вернешься?
«С вами останусь!» - едва не брякнул Руппи, спохватился и подкорректировал:
- Останусь на флоте. Если, конечно… меня туда вернут.
- Штарквинды? Вернут, - задумчиво проговорил Кальдмеер, не отводя глаз от одному ему ведомой точки.
Знакомое тарахтенье под ногами разговор прервало. Руппи обреченно вздохнул – и изумленно вскинул брови, поняв, что ластится Гудрун вовсе не к нему. Кошка самозабвенно обтирала сапог адмирала, всячески напрашиваясь на ласку. Ну ещё бы, Руппи её никогда не пинал, Вальдес, которого трехцветная принцесса закатного племени почтила вниманием, тоже был предельно вежлив – и от Кальдмеера теперь ожидали того же. То есть ласки и внимания.
- Предательница, - укорил её Руперт.
- Мр-мр-мрррр, - Гудрун ни в чем не раскаивалась и смотрела хитрым зеленым глазом. Кто, дескать, тебе полночи колыбельные пел? То-то!
Олаф опустил глаза, усмехнулся, но гонять кошку не стал. Следом за Гудрун, подтверждая репутацию «закатной твари», подтянулся Вальдес. Присвистнул, довольно улыбнулся, сам став похож на кота:
- Приходит? – вполголоса спросил у Олафа.
- Приходит, - нехотя подтвердил тот, помрачнев и опять уставившись на горизонт.

- Адмирал Вальдес…
Косые вечерние лучи стелются по волнам, заливают расплавленным красным золотом адмиральский салон. Руппи смущается, что так долго проспал… с другой стороны, Олаф спит до сих пор, ну и хорошо, ему отдохнуть надо.
Бешеный поднимает глаза от карты, в которую только что задумчиво тыкал чистым, не испачканным чернилами пером. Что он таким загадочным образом отмечал, непонятно, да Руппи и не собирается спрашивать, его другое волнует.
- Ну? Лейтенант, не мнитесь, как девица на выданье, вам не идет.
- Адмирал Вальдес, в кого оборачиваются кэцхен? – собравшись с мыслями, единым духом выпаливает Руппи. У Бешеного уголки губ ползут вверх, Руппи торопливо добавляет: - Не как на суде. В кого они оборачиваются, когда просто приходят?
- А! – щурится талигоец – Значит, вам она в истинном обличье явилась?
Замявшийся лейтенант едва слышно бурчит, что – наверное, да, в истинном. С крыльями и нечеловеческим звездными глазами… Откуда только узнал!..
А Вальдес перестает щуриться, бросает перо на карту и серьезно объясняет:
- В того, кого человек больше всего ждет. О ком думает. О ком мечтает…
- Понятно… - бормочет под нос Руперт.
Мало адмиралу досталось, ещё и с этой стороны! Руппи не знает, что и думать. Маргарита для него всегда была бледной тенью, он кесарину и видел-то всего ничего. А когда видел – не присматривался к тихой девушке, старающейся не привлекать к себе лишнего внимания. Когда же Олаф успел? Неужели тогда, когда её из Флавиона вёз? И, получается, все шесть лет?..
Но, если Олафу она небезразлична, значит, в Маргарите что-то… такое… есть?..
- А вы её знаете, - догадывается Бешеный.
- Знаю. Но ничего не скажу!
- Замечательно, обе мои половины с вами согласны, - хмыкает в ответ, и вспоминает, что зимой они успели перейти на «ты» – Только, Руперт… я за вашей неведомой общей знакомой в Дриксен не поеду. Вернешься – проследишь?
Лейтенант обалдело кивает. З-замечательно! Извольте, Руперт, свести своего адмирала с кесариной… а, впрочем… Марте же она помогла?

…Неловкое молчание прервалось не сразу. Вальдес задумчиво смотрел туда же, куда Кальдмеер, чуть слышно насвистывая, Руперт разглядывал кошку, мучаясь неисполнимостью задачи, Олаф держался за фальшборт, и оборачиваться не торопился.
Но, как ни странно, первым заговорил именно он.
- Ротгер… - голос у Ледяного был каким-то странным – Надо сменить курс…
- Что? – встрепенулся Вальдес, и Олаф повторил тверже:
- Надо сменить курс. Мель впереди!
- Так, - глубокомысленно изрек Ротгер, ухватил Олафа за рукав и без лишних слов поволок друга к рулю.
Руппи, волей-неволей, пошел следом, за Руппи увязалась Гудрун – и такой делегацией явились к рулевому.
- Альмиранте? – марикьяре посмотрел на них круглыми глазами и что-то растерянно добавил на своём языке.
- Меняем курс, - на талиг скомандовал Бешеный, перехватил руль и кивнул Кальдмееру – Куда?
Олаф прикрыл глаза и начал объяснять, Ротгер тут же отдавал приказ не терпящим возражений голосом. Рисунок парусов медленно менялся…

…Юхан опустил трубу и смачно ругнулся, в конце добавив:
- К крабьей тёще они наладились, что ли?
- Что там? – старик Йозев после суда моря стал совсем неразговорчивым, открывая рот, только когда без слов совсем нельзя было обойтись. Но уж прущий не туда, куда надо, линеал он обойти молчанием не мог.
- Они таким курсом прямо в Дырявую Гряду впишутся! – страдал Добряк – А там скалы, любого сжуют и не подавятся! Ну куд… а! Всё. Очухались, - довольно закончил он – С моря обходят… Эй, зубаньи дети, живо за ними!..

- …А теперь, Олаф, объясните мне, КАК вы её заметили?
Кальдмеер помолчал. Пожал плечами неловко:
- Я эти воды знаю.
Вальдес оперся руками о стол, пристально глядя на врага-друга-пленника:
- Олаф… вы в море смотрели. Там не было ориентиров!
- Боюсь, вы посчитаете меня сумасшедшим, если я скажу правду.
- Не посчитаю, - очень серьезно, не отводя глаз – Я посчитаю вас сумасшедшим, если вы ничего не объясните.
Руппи молчал, обнимая довольную жизнью кошку, только отчаянные глаза с одного адмирала на другого переводил. Если Бешеный о чем-то и догадывался, то лейтенант вообще ничего не понимал.
- Хорошо, - ровно отозвался Олаф – Если так настаивайте – я их услышал.
- Скалы?
- Да, скалы гряды. Только, прошу, не надо просить пересказа – что именно. Вы довольны?
- Более чем… - Ротгер опустился на стул, подпер руками подбородок – Всё к одному.
- Простите… к чему? – тихо подал голос Руппи.
- А, так, - талигоец привычно заухмылялся – Примите мои поздравления, адмирал цур зее, вы – эорий Дома Скал.
- Кто?!

[Полярная Звезда]

Вях!
Только приехала час назад, а тут ПРОДА! Замечательная, волшебная и несравненная! И неоднозначная! Спасибо вам за них за всех огромное!    За наших и хороших!  Пусть они будут вместе и счастливы!
А этим уродам... так и надо!

А что Фридрих посчитал её сломавшейся, неопасной, и не потрудился приставить к Маргарите охрану – ну, кто ж ему виноват…

- Отпускаю тебе этот грех, дочь моя, - вздохнул аббат – Ибо кара была заслужена…
«Давно заслужена» - мстительно подумала Марта, аббат же прокашлялся и продолжил

ППКС под обеими фразами!

[Мирилас]

Вях!
Только приехала час назад, а тут ПРОДА! Замечательная, волшебная и несравненная! И неоднозначная! Спасибо вам за них за всех огромное! За наших и хороших! Пусть они будут вместе и счастливы!

да, это я, наконец-то, до форума доползла, ведь "Сказка" пишется и выкладывается снаала на дайри, а сюда я уже готовыми главами перетаскиваю.
А этим... да! Так им и надо! И, Если БеМе уже в книгах получил всё заслуженное, то и прочие... нехорошие личности... не уйдут от справедливой мести!

[Мирилас]

9.

Душная, тяжелая жара всё никак не могла разродиться грозой. Ночное беззвездное небо давило, как подушка, липкий воздух еле-еле проталкивался в легкие, даже распахнутое окно не помогало.
- Невозможно!
Маргарита, тихо плетущая на кровати косу, подняла взгляд.
- Надеюсь, гроза пройдет до утра. Здесь, конечно, не побережье… - опустила глаза, чуть слышно вздохнув - …Но я в Эйнрехте к такому привыкла. Гроза будет. Скоро.
- Я не про жару, - Марта развернулась, всплеснув руками, нервное движение повторили взметнувшиеся от резкого движения расплетенные волосы – Это потерпеть можно, но я… но мы же должны ехать в Гаунау, а мы куда?!
- А мы уходим от ловчих отрядов, - глядя на недоплетенную косу, напомнила беглая кесарина. Прикусила губу и принялась завязывать волосы помятой лентой.
- Мы таким курсом скоро в Талиг уйдем! Или к морю развернемся…
- Марта, прошу тебя… не кричи.
Девушка замолчала, передернула плечами и присела рядом, виновато сгорбившись:
- Прости… пожалуйста … я просто не хочу в Талиг.
- Я тоже.
Маргарита обняла подругу, зарывшись лицом в черные волосы. Она за последние пятнадцать дней страшно устала, но адриановцы не позволяли себе останавливаться где-нибудь дольше, чем на ночь. Гнали они беспощадно, меняли лошадей, плутали – лишь бы уйти от тех, кто искал их следы. Окончательно замороченная Маргарита давно потеряла направление, полностью положившись на спутников, но дочь адмирала запутать было не так-то просто. Марта, ещё дома, в Метхенберг, от скуки вызубрившая карту Дриксен, направление в уме держала – и оно ей совсем не нравилось.
- Я… я боюсь, - честно призналась она – Там же война, в Марагоне. И фельдмаршал тоже там. А если нас, правда, к морю развернут? В море, там вовсе… Альмейда! – нахохлилась и прижалась к Маргарите крепче, сама обнимая старшую, словно пытаясь её защитить от всех морских и сухопутных врагов.
- Ты же слушала, что брат Юстиниан говорил, - Маргарита не торопилась разрывать объятие – От главной дороги к границам Гаунау мы отрезаны, будем пытаться найти другой путь. Будем надеяться, они своё дело знают.
- Раз до сих пор не попались, знают, надо полагать, - сердито пробурчала Марта в ответ.
Маргарита погладила её по волосам и промолчала о том, что, в самом крайнем случае, они свернут к Штарквиндам. Об этом ей ещё Луциан с Орестом сказали перед отъездом, объяснив, что выслать Маргариту из страны, конечно, намного надежнее и безопаснее, но, если выхода не будет…
Промолчала, потому что знала – Марте перспектива гостить у герцогини Элизы понравится немногим больше, чем шанс «случайно заехать» к талигойской границе.

…Марта уснула, трогательно обняв подушку и сердито сбросив одеяло, по такой жаре превратившееся в орудие пытки. Обычно они засыпали, едва улегшись в постель – чаще всего одну на двоих, потому что уходили из Эйнрехта едва не проселочными дорогами, не рискуя выбираться на более-менее торные тракты. Где в таких местах найти приличных гостиниц! Останавливались, где могли, стараясь не привлекать внимания. Но сегодня, не смотря на сводящую мышцы усталость, сон к Маргарите не шел. Она всё ворочалась и ворочалась, не смыкая глаз из-за заползшего в душу смутного беспокойства.
Наконец, Маргарита не выдержала, встав потихоньку (Марта сердито сдвинула брови, но не проснулась), и потянувшись к оставленным на столе свечкам. Платили адриановцы щедро, для гостей хозяева не пожалели дорогих свечей. Раз, два, три, четыре… четыре ласковых огонька вспыхнули успокаивающими золотистыми звездочками. Вычитанный в книге древний заговор сам просился на язык…
Ласковый свет вырывал из темноты чистый стол, кувшин с водой, несколько стульев… обвисшие в безветрии занавески, распахнутое окно, окончательно зарывшуюся в подушку Марту скрадывал полумрак. Тишина… тревога улеглась, но в сердце что-то по прежнему свербело. В голову лезли то мысли об оставшемся в Эйнрехте муже (жив ли он ещё?), то скорбь по Ольгерду (каким бы он ни был, это её сын, ею выношенный, её единственный ребенок… был…), то беспокойство о других беглецах (Олаф, Олаф, где же ты сейчас!).
«Нет, надо лечь, надо… надо!» - уговаривала себя Маргарита, иначе завтра ей придется тяжело. Но напряженное ожидание невесть чего, пришедшее на смену смутному беспокойству, не позволило ей двинуться с места.
И, когда в ответ на ожидание чего-то распахнулась, вроде бы, накрепко запертая дверь… её это почти не удивило. Что-то должно было случиться – и случилось.
- Кто здесь?.. – Маргарита вскочила со стула, невольно отступая назад, к кровати.
То ли свечи загорелись ярче – она не снимала нагара – то ли ещё из-за чего-то, но того, кто стоял в дверях, Маргарита видела ясно. И слова замерли, заткнув горло, потому что ЕГО здесь быть не могло никак!
- Что… как… - едва выговорила девушка непослушными губами.
- Ты – моя смерть. И ты уйдешь за мной.
Подземный холод полз от двери, захлестывая ноги, пояс, плечи, но не принося облечения, наоборот – стягивая тело смертной пеленой, лишая воли.
- Нет! – пронзительно выкрикнула Маргарита прямо в застывшее лицо Амадеуса фок Хохвенде – Никуда и никогда я с тобой не пойду, тварь!
- Меня ведет память холода, и не остановит жилой порог. Идем! – ТАК он при жизни никогда не говорил.
Да он ли это?! Можно ли то, что приходит после смерти, быть человеком, которого знали живые?
- Уходи, ты умер!
- Я убит и заберу убийцу.
Маргарита вцепилась в стол, из последних сил, понимая, что её ведет… туда, к нему… ещё чуть-чуть, ещё миг – её воля сломается под давлением древней жути, и тогда не поможет никто и ничто. Четыре огонька бьются под нездешним ветром, пытаясь защитить, но их уже не хватает, не хватает, не…
- Пусть Четыре Ветра развеют тучи, сколько бы их ни было – уходи!
Звонкий голос разрывает морок, крайняя свеча выравнивает огонь и теперь горит ровно, не бьется, не грозится потухнуть.
- Пусть Четыре Волны унесут зло, сколько бы его ни было - уходи!
Ещё один огонек выравнивается, а выходец, словно в сомнении, подается назад.
- Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько бы их ни было, уходи! – Маргариту хватают за плечи восхитительно живыми, горячими руками, буквально отталкивая от стола, назад, к кровати, а выходец с утробным рычанием пытается прорваться вперед.
- Пусть Четыре Скалы закроют от вражеских стрел, сколько бы их ни было, уходи! – заканчивает заговор Марта, закрывая собой Маргариту.
И, словно в ответ на последние слова, плотный мрак режет первая, далекая молния. Выходец пятится к двери, тает в темноте.
- Не поможет. Не поможет… память холода приведет, где бы вы ни были… - шорохом змеиной чешуи замирают слова, въедаются в уши.
- Ещё посмотрим! – кричит Марта вслед.
На её груди, выбившись из-под нижнего, ночного платья, отблеском молнии и огня светится адрианова эспера.

[Мирилас]

* * *

Утро наступало в Хексберг позже – из-за горы, тенью накрывающей просыпающийся город. Глубокие тени кутали город, над которым сияло утреннее небо, и лишь в ненастные дни облака сравнивали его с землей. Но сейчас небо было ясным, ветер – ровным, и впереди горели кончики шпилей, первыми поймавшие утренние лучи. Темнели громады фортов, рыжели едва виднеющиеся из-за них черепичные крыши.
Красивый город Хексберг, красивый и неприступный.
На себе проверили…
Олаф стоял у фальшборта, стиснув руками дерево – только эти, стиснутые намертво, побелевшие пальцы и выдавали в нем живого, чувствующего человека. В остальном адмирал напоминал воплощение своего прозвища, то есть статую ледяную. А Руперт стоял рядом и мысленно лез на стену. Или – на мачту. Или куда там ещё можно залезть от горя и бессилия? Ведь в дороге Олаф если не оттаял, то успокоился, задышал свободней – и вот опять, стоило им только войти в гавань…
Да и у самого Руппи при виде проплывающих мимо однообразных берегов сжималось сердце, и комок вставал в горле. Зепп… капитан Шнееталь… мы отомстили, мы восстановили справедливость, скажите, вам – теперь – легче? Успокоило ли вас это? Эта катастрофа отгрызла у Руппи изрядный кусок жизни и души, и никакой местью не заполнить пустоту. И если ему так горько и тошно, то каково Кальдмееру?
- Мой адмирал, может, нам стоит спуститься вниз?..
Конечно, Руппи и не подумал отговаривать Олафа от мысли посмотреть на Хексберг с моря. Ледяной из той породы людей, которые не прячутся от боли, а идут ей навстречу. Но сколько ж можно себя мучить!
Адмирал вздрогнул и глухо ответил:
- Ты прав. Не стоит мешать…
Он склонил непокрытую голову – Создатель, Руперт до сих пор скрипел зубами, видя его абсолютно, до последней прядки седые волосы! – и, четко развернувшись, ушел в свою каюту. Руппи, как привязанный, потащился следом.
Не удержался и оглянулся на приближающийся город.
Хексберг! Надежда и поражение, враги и друзья, боль потерь и ведьмина любовь… чем-то на этот раз встретишь?

* * *

Вряд ли можно сразу, без раздумий назвать место более унылое, чем морское побережье Северной Марагоны. Медленно понижающаяся земля постепенно размягчается под ногами, лужицы становятся глубже, и, не успеешь оглянуться, окажешься среди неприветливого болота, где шагу не сделаешь, чтобы не провалиться по уши. А ведь когда-то эта земля была приветливой и плодородной! Давно умерший кесарь наказал не столько вольнолюбивых марагонцев, сколько себя и своих потомков – да, после разрушения дамб сопротивление было сломлено, но заплатить за это пришлось не только человеческими жизнями, но и превращением значительной части столь желанной земли в бесплодное и бесполезное болото.
Вильгельм фок Клеффис презрительно усмехнулся – жадность всегда выходила «гусям» боком, но они это понимать не желали, исправно разевая рот уже на Южную Марагону, и Хексберг заодно. Ну, Хексберг им не дался, на то он и Хексберг… отец, генерал-интендант, так рассказывал о сражении, что Вильгельм даже пожалел, что пошел по его стопам и предпочел сухопутную армию флоту. Но – поздно сожалеть. Тем более для этих самых сожалений был куда более веский повод, ведь ему приходится патрулировать границу вместо того, чтобы сражаться вместе с маршалом, отстаивая марагонские земли!
Нет, конечно, молодой капитан понимал, что кто-то должен стеречь и эти болота, а бергерская основательность не позволяла относиться к службе пренебрежительно. Но  молодость жаждет подвигов и битв, а не тайных разъездов в тумане!
Туман, кстати, уже начал развеиваться – утро вступало в свои права, и он потихоньку отползал в болота, успев перед этим пропитать влагой одежду и осесть на волосах. Сыро, мерзко, неуютно. Одно слово – болота!
- Капитан, слышите?..
Ещё бы ему не слышать! В утренней тишине хлюпанье копыт по грязи, выкрик и пара выстрелов разнеслись далеко.
- Вперед. Скрытно! – скомандовал Вильгельм.
Надо же проверить, кто в кого стреляет, и кто за кем гонится у самой талигойской границы. Хербсте – за спиной, не так уж далеко, болота – впереди и слева, кого же могли загнать в этот узкий, острый угол относительно твердой земли?

…Зрелище оказалось более чем неожиданным. Не каждый день увидишь у вражеской границы, почти на территории боевых действий, женщин! Двое на усталых, взмыленных лошадях… одна – женщина несомненно, в платье и дамском седле, второй всадник сидит в седле по-мужски, фигуру не разглядеть, но, если Вильгельм не ошибся, то разглядел заправленные под легкий плащ косы. Беглянки летели, не разбирая дороги, но должны были понимать, что обречены – здесь им некуда было бежать и негде укрыться, либо лошади падут от усталости, либо нагонят их, либо… Капитан разведки прикинул направление, припомнил местность – да, скоро их загонят в тупик между непроходимыми зарослями кустов и озерком с болотистыми берегами.
А вот и преследователи показались. Дриксы, да не из тех военных частей, что сражаются в Марагоне, а откуда-то из тыла. Зачем же они за двумя беззащитными женщинами гонятся? Женщины, которые пролетели мимо талигойцев, спрятавшихся в зарослях тонких и невысоких, но богатых листвой деревцев, уже скрылись из виду, дриксы их не заметили пока – и не заметят! – и фок Клеффис мгновенно оценив численность врага, принял решение:
- Приготовиться к атаке! – прищурился, вглядываясь в приближающийся маленький отряд – И офицера – живым.
Обсуждать приказ было некогда, враг уже подходил. Вильгельм понимал, что есть шанс того, что это – капкан на разведчиков, но шанс был таким крохотным… слишком уж не походило это на известное «приглашение», которым так славились фульгаты Лионеля Савиньяка. К тому же, вряд ли даже дриксы станут рисковать женщинами, такие «приглашения» устраивая.
Первый дрикс уже поравнялся с деревьями, в которых разведчики затаились…

- Разрубленный змей!.. – в сердцах ругнулся Вильгельм, оглядывая поле недолгого боя.
Да, офицера хотели взять живым. Он был нужен живым. Ах, как он был нужен! И, конечно же, Леворукий направил случайную пулю так, чтобы она главного дрикса не миновала. Отряд загадочных загонщиков полег полностью, не так много их было. Для женщин, в общем-то, много и не надо… но число какое-то неровное, кому, как не разведчику, знать численность дриксенских подразделений и отрядов. Но, если их было больше – где остальные?
…Додумывал это Вильгельм уже на ходу, ведя свой отряд по следам беглянок. Упускать их было никак нельзя, дело могло оказаться важным.

Поднявшийся ветер шуршал камышами, крохотное озерцо отражало небо и легкие облака, постепенно затягивающие чистую голубизну, под копытами чавкала влажная земля, а по оставленному двумя лошадьми следу можно было идти хоть ощупью.
…А похоже, что гнали их давно и упорно, одного взгляда на лошадей достаточно, чтобы это понять. Всадницы выглядели ничуть не лучше – взъерошенные, напряженные, похожие на двух загнанных зверьков. Да, вторая, как фок Клеффис убедился, тоже девушка. Совсем юная, одетая по-мужски, если бы не две толстые черные косы – сошла бы за юношу. И не только из-за худощавой фигуры – едва завидев талигойские мундиры, девица зашипела истинно по-гусиному и выхватила пистолет. Мало того, сноровисто перехватив поводья одной рукой, она толкнула свою замученную лошадку пятками, заставляя ту сделать пару шагов, чтобы загородить спутницу. Та была постарше, светловолосая и какая-то обреченная. Даже не дернулась, лишь скользнула по талигойцам равнодушным от усталости взглядом и бессильно сгорбилась, выпустив поводья.
- Девочка, - по-дриксенски обратился к чернявой беглянке Вильгельм – Он у тебя хотя бы заряжен?
- З-заряжен! На вас хватит! – выдохнула она в ответ. Рука у неё тряслась, дуло ходило туда-сюда, и опасаться выстрелу следовало не капитану разведки, а людям за его спиной. И ещё, пожалуй, камышам.
- Успокойтесь, сударыня, - он старался говорить спокойно и мягко, чтобы не испугать, не заставить в истерике нажать на курок – Вам никто не причинит вреда, слово талигойского офицера.
- Да? Тогда вы могли оставить нас в покое!
- И позволить тем, другим, вас поймать? Пожалуй, вы слишком плохого о нас мнения. Быть может, вам нужна помощь? Мы не могли не заинтересоваться, почему вас преследуют свои же соотечественники…
Девица зыркнула исподлобья, а глаза у неё были светлые. Перемазанное пылью и потом лицо было бы симпатичным, если его отмыть и дать девушке отоспаться, как следует. Странная она, для варитов такая внешность… мягко выражаясь, необычна. Даже если забыть о цвете волос.
- Враг моего врага – мой друг? – девушка попыталась усмехнуться, вторая по-прежнему молчала – Ещё бы… им не гнаться. За дочерью государственного преступника, - она жалко скривила губы и уронила руку с оружием, видимо, оценив бесполезность возможного сопротивления – Я – Марта Кальдмеер, дочь осужденного по приказу регента адмирала цур зее. Теперь, я думаю, вам всё понятно?
О да. Теперь Вильгельму было понятно всё. Кроме одного – куда деть столь неожиданную… добычу.

[Мирилас]

* * *

- Госпожа Вайсфедер?
Дриксенская «гостья» талигойской заставы очень спокойно обернулась на оклик. Сложенные на коленях руки сжались, сминая ткань, но осунувшееся личико было мертвенно-спокойным. Вильгельм только восхищаться мог выдержкой старшей беглянки – младшая, хоть и держала себя в руках, была заметно настороженней и дерганей.
Историю свою «госпожа Вайсфедер» изложила сразу же: жена незнатного дворянина, которому не повезло в свое время примкнуть к противникам принца Фридриха. После смерти мужа молодая вдова осталась одна, беззащитная, ни связи, ни денег не доставало, чтобы надежно защититься от неприятностей, а потому-де она с готовностью согласилась на предложение адриановцев сопровождать в Гаунау дочь осужденного адмирала. Воспользовалась единственной возможностью сбежать. Но им не повезло, сначала пришлось плутать, потом, при попытке свернуть к владениям Штарквиндов, их заметили, и началось не просто тайное бегство, но бегство от висящей на плечах погони. Которая и загнала девушек в болото. Сопровождающий отряд весь полег, пытаясь их защитить…
В том, что касается беззащитности и единственной возможности бежать, Вильгельм фок Клеффис был склонен ей поверить. А вот насчет мужа – третьеразрядного «гуся» - он сильно сомневался. Все-таки ему доводилось вместе с отцом бывать при дворе Рудольфа Ноймаринена, и на знатных дам и девиц Вильгельм насмотрелся достаточно, чтобы опознать такую же, только чужую.
Впрочем, пусть с этим другие разбираются, к которым он эту… Маргариту доставит. В общем-то, об этом капитан разведки и пришел поговорить.
- К сожалению, мы вынуждены ненадолго задержаться, прежде чем решим, куда вас доставить. Идет война, и надо найти не только людей, которые вправе… определить вашу дальнейшую судьбу, но и наиболее безопасное место.
- Хорошо, - равнодушно кивнула молодая женщина – Я приму любое ваше решение, только… господин капитан, у меня будет к вам просьба.
- Всё, что в моих силах.
- Это не трудно, - Маргарита отвернулась к окну, едва заметно нахмурилась – Через три… или четыре дня, простите, я сбилась с точного счёта… я должна оказаться под надежной крышей с четырьмя свечами и, если это возможно, рябиной. Понимаете, - извиняющимся тоном пояснила она – За мной выходец придет.
Сказано это было с такой обезоруживающей прямотой и с таким невозмутимым спокойствием, что не поверить было трудно. Да, пусть талигоец, родившийся где-нибудь в пределах Кольца Эрнани, не поверил бы. Но Вильгельм был бергером.
- Вы… боюсь предположить… это ваш муж?!
- Нет, - Маргариту ощутимо передернуло – Нет. Защищая Марту, я убила одного человека, который мог вывести на нас… регента, - нервно сглотнула, сильнее стиснула руки – Он был последним мерзавцем при жизни и привязался к нам после смерти. Поэтому… - пожала плечами и замолчала.
Офицеру неприлично таращиться на женщин, но как же сложно удержаться! Вот эта – убила?! Вот эта – кого-то защищала?! Эта?!
Однако… какой ей смысл врать? А проверять не хочется, велика ли радость обнаружить поутру пропавшую пленницу и поросшие плесенью стены.
- Тогда мы выезжаем сегодня же, - отрезал достойный сын своего народа – Думаю, за три дня мы успеем доскакать до Хексберга. Если поторопимся…

* * *

Ротгер влетел в Адмиралтейство, как весенний ураган – взъерошенный, с растрепавшимися волосами, в расстегнутом мундире и с неизменной улыбкой до ушей. Под этими улыбками так удобно прятаться истинные чувства, но сейчас Бешеный, в самом деле, был рад, предвкушая много веселого впереди. К Альмейде он сорвался, как только услышал, КОГО молодой фок Клеффис приволок в Хексберг, на ночь глядя. Во-первых, на приемную дочку Ледяного было очень интересно взглянуть (а заодно проверить, точно ли она приемная), а во-вторых, вторая, кхм, «гусочка», её сопровождающая… на неё тоже надо посмотреть. Вдруг – та самая?
Но даже если не та – всё же, стоит отдать Олафу его дочку. Пусть порадуется, а то совсем скис. Его бы домой надо, и дело в зубы, такое, чтобы вспоминать некогда было, но какое там «домой», пока Фридрих в регентах!
- Альмиранте, вы меня звали?..
Вальдес сам забыл, когда его в последний раз подводила интуиция. Одного взгляда хватило, чтобы понять – да, она. Уставшая, осунувшаяся, в простеньком дорожном платьице, но она! Вице-адмирал прищурился. Теперь надо выцарапать девочек у Рамона. Злой он в последнее время, может и не отдать. Исключительно из природной вредности.
- Не звал, - огрызнулся Альмейда.
Альмиранте был мрачен и зол, как четыре мокрых кошки. Ротгер прекрасно помнил точно такое же выражение лица Рамона и его рык: «Вальдес, опять?!» - когда он докладывал об успешном рейде к вражеским берегам. Скольких слов стоило уломать альмиранте, что и ему, и Талигу без разницы, на каком берегу сидит Кальдмеер, ведь всё равно в море он не выйдет, а достучаться до больного кесаря в принципе невозможно! Рамон рвал и метал, заявляя, что ещё прошлой осенью желал бы видеть Ледяного в гробу, и громко жалел, что прямо тогда не устроил маленький показательный суд и расстрел. В ответ Ротгер вспылил и в лоб заявил, что поздно метаться, а под суд он своего друга не отдаст. И в тюрьму тоже не отдаст. Или пусть тогда альмиранте их в соседние камеры сажает, да, и Фельсенбурга заодно – туда же! А не посадит, Ротгер сам туда придет и сам же запрется. Изнутри. На четыре замка. Поорали они тогда друг на друга знатно, но, в конце концов, Альмейда успокоился и со всем согласился, хотя Ледяного невзлюбил ещё сильнее.
И сейчас на дриксенских беглянок взгляды кидал куда как нелюбезные. Русоволосая любовь Олафа под этими взглядами застыла, как птичка при виде змеи, а вот младшенькая (как там её, Марта?) явно приготовилась кусаться.
- Ну, раз я всё равно пришел, может, пригожусь? – жизнерадостно продолжил вице-адмирал – Простите за бесцеремонность, сударыни, разрешите представиться – Ротгер Вальдес, вашими соотечественниками прозван Бешеным. Ваше имя мне известно, - он лихо улыбнулся Марте, не давая Рамону вставить ни слова, да тот и не стремился, судя по всему – А ваше... простите, запамятовал.
- Маргарита Вайсфедер.
Ага, так он и поверил. Судя по выдержке и… и вообще – по всему, она такая же Вайсфедер, как он – Вейзель. Из какой же ты, красавица, семьи? Штарквиндам каким-нибудь, случаем, не родственница? Но не хочешь говорить – значит, не надо. Подыграем.
- Господин адмирал… - подала голос Марта – А можно, вы нас уже в какой-нибудь каземат посадите? Мы… устали очень. В дороге.
О! Надо же, какая смелая, злому Рамону дерзит.
- Какой ещё каземат? – искренне опешил не такой уж злой, как выяснилось, Рамон.
- Не удивляйся, - Ротгер привычно уселся на широкий подоконник адмиральского кабинета – Это, наверное, из тех же… э… очаровательных заблуждений, вроде того, что мы захваченные корабли сжигаем.
- Вальдес-с-с!
- Что?
- Прошу прощения за этого… ненормального… - адмирал бросил на своего подчиненного свирепый взгляд – Конечно же, вас устроят не в каземате. Я думаю…
- Зачем думать? Альмиранте, пусть живут у меня. Мне не привыкать, - и весело подмигнул.
- Ротгер, тебе зачем столько «гусей»? – на родном языке спросил Альмейда – На развод?!
- Почему бы и нет? – так же, по-марикьярски, ответил Бешеный и мгновенно посерьезнел, став очень задумчивым и… строгим. Его взгляд метнулся куда-то над плечом Рамона, в пространство. Тут же Ротгер встряхнулся, снова заулыбался и, как ни в чем не бывало, продолжил: - Рамэ, ты только представь, что будет, если через двадцать-тридцать лет у нас по морю буду сплошные Бе-Ме крылышками хлопать! – сложил ладони крест-накрест и изобразил означенное хлопанье крыльями – Это же смертельно скучно!
- А, так ты решил нашим возможным детям веселье обеспечить, на годы вперед, - язвительно прокомментировал Альмейда – Ненормальный!
- Бешеный, - с оттенком гордости поправил Ротгер – Рамо-он! Тебе жалко, что ли?
- Нет! Забирай, на здоровье! – и снова перешел на талиг. По-дриксенски Альмейда прекрасно разговаривал, но постарался в разговоре подчеркнуть, что милые девушки находятся отнюдь не на родных берегах – Ещё раз прошу прощения. Вице-адмирал Вальдес, кхем… сумел меня убедить, что остановиться вам лучше всего будет в его доме. Пока наши страны в состоянии войны, ваше возвращение на родину откладывается на неопределенный срок. Но вы сейчас туда не стремитесь?
- Да, - ровно ответила Маргарита – Пока у власти Фридрих, возвращаться нам не имеет смысла. Господин Вальдес, благодарю вас за гостеприимство, надеюсь, мы вас не стесним.
- Ничуть, - с готовностью заверил её полукровка и добавил то, что Олафу когда-то говорил – У меня вечно кто-то гостит…
Спор двух марикьере Маргарита слушала со спокойным достоинством обреченности. Если и гадала, о чем и в каком ключе идет речь, но не показывала виду – дескать, раз всё равно не понимаю язык, к чему дергаться? Как это было похоже на Олафа! Можешь сражаться - сражайся, а не можешь – прими свою участь с достоинством. Вот дочка его поглядывала на исторических врагов исподлобья, с упрямством и недобрым огоньком в серых глазах. Её готовность драться до последнего и искать выход даже из безвыходного положения Ротгеру очень понравились. И тоже кое-кого напомнили. Одного «кое-кого» он привык в зеркале видеть, а другого… Леворукий его побери, если эта девочка не связана с отцовским адъютантом, по меньшей мере, крепкой дружбой!

[Мирилас]

* * *

…Олаф всю жизнь считал, что проходной двор и уют суть вещи несовместимые. Но Бешеный Вальдес с легкостью стирал границы невозможного, и его дом совмещал оба эти ощущения. А ещё – здесь хотелось жить. Этот дом, как и его хозяин, сами были полны жизни, бьющей через край и согревающей своим теплом всех вокруг, хотели они этого или нет. Здесь разъедающие душу мысли и воспоминания пусть не отступали, но хотя бы не так сильно мучили. Олаф глубоко сомневался, что в любом другом месте в Хексберге он смог бы… не то, что жить спокойно, а вообще – жить.
Кальдмеер даже не подозревал, что ему будет так тяжело. Понимал, вспоминал, готовился… да к такому разве приготовишься? К тяжелой, холодной лапе, сдавившей сердце, как только «Астэра» вошла в гавань. К ветру и прибою, внятно шепчущим: «А помнишь?..». К воспоминаниям, стучащим ночью в окна руками мертвецов.
Стены вальдесова дома были слишком непрочной преградой, а любовь золотоглазой ведьмы – слишком слабым противоядием. Как долго он сможет противиться вытягивающей жилы тоске, прежде, чем сдастся на её милость и сломается окончательно?
Он должен сопротивляться. Должен! Это слово столько раз помогало Олафу выстоять там, где других давно бы размазало по стеночке, поможет ли сейчас?
- Мы обязательно вернемся, - упрямо говорит Руппи, а взгляд у него острый и хищный – Вы только вытерпите. Мы вернемся, и тогда!..
- Надеюсь, это не случится слишком поздно, - откровенно отвечает Кальдмеер.
В конце концов, его мальчик видел столько, что нет смысла прятать от него свои боль и сомнения. А разговоры с Рупертом отлично помогают бороться с вцепившейся в адмирала безнадежностью, так же хорошо, как шуточки Ротгера. Эти двое все-таки почти заставили его поверить, что жизнь не кончена. Почти…
- Олаф, то, что истинники про эориев говорят – чушь собачья и четыре ящика вяленых кошек. Берд Пегой Кобылы в лунную ночь! – Вальдес нервно нарезает круги по каюте, его тень мечется по стенам и потолку в дикой пляске – Потомки демонов, ха!
- А кто же?
- Они… то есть вы… поверьте, эории Кэртиане нужны. Очень нужны. Особенно на Изломе.
- Почему?
- Не спрашивайте, просто поверьте – это важно!
- Ротгер! Вы или объясняете, или я считаю бредом уже ваши слова!
- Объяснить?! – Бешеный зло усмехается – Попросите объяснений у перелетных птиц – как они находят дорогу. Или у рыб, идущих нереститься – откуда они знают, куда им идти! Эории хранят Кэртиану на Изломе, а почему да отчего, и откуда я это… чувствую… при случае спросите, хоть у Рокэ Алвы. Это он у нас книжек умных начитался. А я знаю. Просто – знаю. Чую!
Знает, как знал, где ловить Бермесера, чует, как чуял, когда упадет штиль и откуда подует ветер, понимает так же, как угадывал, какая будет завтра погода.
- Ротгер?.. А вы сами?..
Олаф встряхнулся, отгоняя воспоминания. Сколько раз он прокручивал в памяти этот разговор, сомневаясь, стоит ли к нему возвращаться – и каждый раз приходя к выводу, что не стоит. Больше, чем сказал тогда, Вальдес не скажет, нечего ему добавить.
А Руперт и Луиджи говорят о Фельпе. Новоявленный принц собирается на днях туда отплыть, и Олаф, наверное, хотел бы уехать с ним, но Рамон Альмейда его не отпустит. Он вообще с радостью отпустил бы Кальдмеера только в два места – на дно морское или в расстрельный двор. Олаф его не винил, и где-то понимал, и старался держаться подальше. Радость встречи ни одному, ни другому адмиралу не приносили. Марикьяре своих чувств не скрывал, Олаф же… Олафу просто тяжело было его видеть. Сразу вспоминался тот проклятый день, трясущаяся от выстрелов, покалеченная «Ноордкроне», летящий навстречу вражеский флагман – и все те, кто не сумел уйти от талигойских пушек и разгневанного моря.
- Вы словно рады, что они уехали, - замечает Руппи.
О чем они? Ах да, о знаменитой тетушке Ротгера и её подопечной, знакомство с которыми Ротгер обещал, да промахнулся – Юлиана и Мелания уехали раньше, да так и не вернулись.
- Можно сказать, рад… - хмурый Луиджи не отводил взгляда от бокала с вином, но не пил – Мне было бы тяжело прощаться с… с Меланией, - и сердито нахохлился, показывая, что дальше обсуждать это не хочет.
А мысли Олафа свернули в другую сторону. Если будущему жениху тяжело было бы прощаться с юной баронессой, то ему рано или поздно придется встречаться с Маргаритой. Если… Создатель, Леворукий и четыре демона! Если она вообще уцелеет там, в Эйнрехте. За Марту он, после рассказа Руппи, беспокоился не так сильно, в конце концов, Орден Славы – именно те люди, которым можно безбоязненно доверить своё дитя, но Маргарита совсем одна в змеином гнезде. А ничем не мог – и не может! – ей помочь. Что может быть хуже для мужчины, чем понимание своего полного бессилия и невозможности защитить любимую женщину.
Это было едва ли не хуже воспоминаний. Ведь то, что было – уже случилось, и тогда Олаф мог хотя бы бороться. Маргарита же в опасности сейчас!
Когда он понял, что не жалеет несчастную девушку, не уважает за смелость, а – любит? В тюрьме ли, цепляясь за последнее светлое пятно в сжимающем кольцо мраке? На корабле, когда золотоглазая астэра показала ему глубоко запрятанные желания? Олаф не знал и знать не хотел, ему казалось, что чувство, греющее и рвущее сердце, было с ним уже очень, очень давно.
Пусть будет. Слишком поздно он понял, что жив и будет жить, слишком сильно отпустил поводья, но закрыть душу на замок успеет всегда. Ледяной Олаф хорошо умел это делать. Может быть, даже слишком хорошо. Лишь бы было, от кого…

* * *

- …И воду согрейте, обязательно!
Слуга кивнул и умчался выполнять, а Вальдес сделал своей спутнице большие глаза:
- Такой переход за три дня – это ужас кромешный. Вы голодны?
- Нет, - Маргарита с явным усилием покачала головой – Благодарю. Горячая вода и чистая постель – это всё, что мне сейчас нужно, я слишком устала.
- Заметно, - хмыкнул в ответ.
Марта до его дома вообще не дотянула – начала спотыкаться прямо на лестнице Адмиралтейства, и Ротгер просто-напросто посадил её в седло перед собой. Девочка быстро пригрелась и уснула, то ли сочла его достойным доверия, то ли ей было уже всё равно. Маргарита держалась лучше, не только доехала, не заснув, но и в дом зашла своими ногами. А Марту Ротгеру будить совести не хватило, так на руках внутрь и занес.
- Значит, горячая вода и здоровый сон, - заключил Вальдес – Но с этим придется подождать. Совсем чуть-чуть, - перехватил удобнее так и не проснувшуюся девушку и пояснил – Надо же вашу Марту отцу показать, чтобы успокоился.
Если Ротгер хотел проверить, как Маргарита к Кальдмееру относится, то цели достиг. Мгновенно побледневшее лицо и потемневшие глаза сказали ему всё.
- Олаф… - еле слышно выдохнула она – Он… он…
- Он здесь. Жив и почти здоров, - пытливо взглянул на неё и очень серьезно спросил – Дойдете?
Маргарита быстро кивнула. Дойдет! Не то, что до гостиной – до края света.
«Не везет в смерти – повезет в любви, а, Олаф?»

Появление Вальдеса в гостиной со спящей девушкой на руках было поистине триумфальным. По крайней мере, трое присутствующих так дружно на него уставились, что умилиться можно.
- А?.. Адмирал Вальдес, это кто? – первым отмер Руперт.
Бешеный осуждающе щелкнул языком:
- Стыдно, дорогой родич кесаря, старых знакомых не узнавать. Олаф? Вы, кажется, о дочке беспокоились? Ну, так можете больше не волноваться, здесь ей точно ничто не угрожает! – и бережно уложил безмятежно посапывающую Марту на диван.
Каким бы Ледяным дриксенский адмирал ни был, а тут и его перекосило. На колени опустился рядом, руку протянул… нерешительно, словно не верил, словно боялся дотронуться – но все же опустил, погладил невесомо по плечу.
- Что… что с ней?!
- Тиш-ше! Спит она. Спит. Устала, три дня до Хексберга скакали без передышки. А, насчет того, как тут оказалась, - невозмутимо продолжил Бешеный, предвосхищая следующий вопрос – Вы лучше спросите, кто с ней вместе убегал. Я-то сам пересказ из третьих рук слышал.
И кивнул в сторону безмолвно застывшей в дверях Маргариты.

…За последние месяцы её жизнь стала такой бешеной круговертью, что Маргарита поневоле стала спокойно принимать все события. После смерти сына, после бегства из дворца ей стало, по сути, все равно. Выходец? Путь выходец. Талигойцы? Значит, талигойцы. Было, разве что, неимоверно стыдно перед адриановцами, которые умирали, пытаясь их спасти, а они не смогли убежать. Перед Олафом, которому она обещала защитить Марту, и не смогла это сделать, как следует. И когда Альмейда их взглядом сверлил, боялась Маргарита отнюдь не за себя, а за девочку – безоглядно смелая, бесшабашная Марта могла так надерзить адмиралу, что их участь стала бы совсем незавидной.
Но спасение пришло, откуда не ждали – а надо было ждать, помня, как этот Бешеный к Олафу отнесся. Маргарита даже успокоилась, и подумала, что все не так плохо – пока её не раскрыли, а новости до Хексберга дойдут быстрее, чем до Липпе. Если они вообще будут, новости эти.
Слова Вальдеса прозвучали, как гром среди ясного неба. Догадался ли веселый черноглазый красавец, что он сказал, нет ли, Маргарите было безразлично. У ног была пропасть, в которую рухнул мир с его правилами и приличиями, тело стало легким-легким, и в ушах звенели колокольчики, заглушая остальные звуки. Олаф жив. Олаф здесь, рядом!
И силы закончились, когда она вошла в какую-то комнату, которую не разглядывала, не могла разглядеть – ведь взгляд прикипел к одному-единственному человеку, самому важному, самому любимому. Пусть он не смотрит на неё, пусть не замечает – жив, жив!
Лишь сейчас – поверила, окончательно.
Кто-то что-то говорит, кто-то куда-то идет, а Олаф резко поднимает голову и смотрит на неё. В глаза. Медленно поднимается и идет навстречу, и время исчезает, всё исчезает вслед за миром, есть только он – и она, есть взгляд – и ответ, и его руки, сжимающие её локти.
- Вы?.. вы…
- Я.
И можно – нужно! – податься вперед, обнять, уткнуться лбом в плечо, вдохнуть запах, идущий от ткани, почувствовать, как мелкой дрожью выходят боль, горе и усталость. Можно дрожать и плакать, можно быть слабой и беззащитной, теперь всё можно.
«Не отпущу. Не отдам. Никому и никогда!».

Луиджи старательно глядел в темное окно – с тоской. Руппи таращился на своего адмирала – с благоговением. Ротгер… Бешеный удовлетворенно хмыкнул и заложил большие пальцы рук за пояс. Кальдмеер вообще никого не замечал, обнимая и тихонько баюкая в руках свою Маргариту. А та мертвой хваткой вцепилась в его камзол и мелко дрожала, но, если и плакала, то беззвучно и незаметно.
В общем-то, замечательно. Даже лучше, чем он надеялся.

[Техна]

Отлично!

[Мирилас]

Техна
Спасибо. Надеюсь, скоро и 10 допишу.

[Техна]

Так вещь не закончена? Ну что ж, будет интересно прочесть продолжение

[Мирилас]

Так вещь не закончена? Ну что ж, будет интересно прочесть продолжение

Нет, конечно, разве можно бросить на самом интересном месте.
Я вообще её хоу "развернуть" в пост-изломную перспективу. Да, понимаю, что это будет кромешное AU, но ведь любимым персонажам так хочется счастья и нормальной жизни...

[Тория]

код:

Я вообще её хоу "развернуть" в пост-изломную перспективу

Не останавливайтесь, пока внуки не переженятся  А то Рассвет вместе с концом скоро совсем.  продолжения хочется 

[Мирилас]

Тория - внуков не обещаю, а вот в эпилоге близнецы опять появятся.... а может, и не только они. Детки кого только можно, в общем, будут.