_____________________________________________________________________________
Избранные места из дневника Жерара Шабли, магистра описательных наук, младшего ментора Королевской школы оруженосцев
(397 – 398 гг. круга Скал)

ПРЕДИСЛОВИЕ ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА.
Те любители истории, кто уже начал знакомиться с данными дневниками, наверняка вспомнят, что рукопись, увидевшая свет под названием «Записки мэтра Шабли», изначально являла собой тринадцать однотипных пронумерованных тетрадей, однако четыре первые были либо утрачены, либо, что вероятней, уничтожены самим автором.

Представляемые на суд публики фрагменты десятой и одиннадцатой тетрадей вряд ли заинтересуют тех, мимо кого прошли предыдущие публикации, а пересказ уже известного вызывает у думающего человека заслуженные нарекания. Желая их избежать, издатель предлагает всем желающим самостоятельно обратиться к началу сего примечательного документа, благо труда это не составляет , и переходит к необходимым пояснениям относительно финала «Записок».

Публике интересны события, свидетелем и участником которых являлся Шабли, но не сам мэтр и не его пространные рассуждения, поэтому было решено отказаться от издания заключительных тетрадей рукописи в полном объеме. Чтобы составить представление о пристрастиях и настроениях автора, хватает двух предыдущих публикаций; соответственно тетради, помеченные номерами 7, 8 и 9 (равно как 12 и 13), ценности для широкой аудитории не представляют. Читателю достаточно знать, что мэтр Шабли, несмотря на крайнюю неприязнь, испытываемую им к талигойской аристократии и правящей в Талиге династии, весьма дорожил местом ментора в Королевской школе оруженосцев и не собирался его оставлять вплоть до завершения своих научных и литературных трудов. Которые, впрочем, за время, ушедшее на заполнение трех объемистых тетрадей, практически никуда не продвинулись.

Доверяя свои чувства исключительно бумаге, Шабли сумел сохранить расположение капитана Лаик Арнольда Арамоны и симпатию коллег, как старых, так и пришедших на смену ушедшим на покой или же уволенным Арамоной. Единственным, с кем автору «Записок» не удалось установить доверительных отношений, стал священник Герман Супре, чье присутствие держало в напряжении как мэтра Шабли, так и капитана Лаик, весьма сожалевшего о скоропостижной кончине предыдущего клирика. Тем не менее дела в школе оруженосцев шли ровно и ничто не предвещало трагических событий, которые не только так или иначе коснулись большинства обитателей Лаик, но и оказали определенное влияние на судьбу Золотых Земель.

Предлагаемый читателю документ позволяет взглянуть на вышеупомянутые события с неожиданной стороны и дать собственную оценку участникам разыгравшейся в Лаик драмы. При этом выводы и утверждения, которые делает автор рукописи, следует воспринимать критически, принимая во внимание как неосведомленность Жерара Шабли в ряде вопросов, так и его крайнюю предвзятость.

Напоследок издатель считает необходимым напомнить, что поскольку данная серия публикаций носит исключительно популярный характер, не поддающиеся расшифровке фрагменты документа опущены, равно как и большинство повторяющих друг друга пространных авторских рассуждений на философские, исторические, литературные, политические и личные темы. Все лакуны в публикуемом тексте отмечены соответствующим образом:[ **** ].

ДЕСЯТАЯ ТЕТРАДЬ
(397 – 398 гг. круга Скал)

I
Талиг. Лаик
1
24-й день месяца Весенних Скал 397 года круга Скал
Павсаний Кипарийский в своих «Рассуждениях о природе именуемого судьбой» силится доказать, что пресловутая судьба является результатом столкновения предначертанного звездами и человеческих усилий, отягощенных так называемыми случайностями. Кипариец во многом прав, однако, говоря об отягощении, он не упоминает родственников, чье влияние чаще бывает зловредным нежели благотворным. Поэты и драматурги не перестают живописать сиротскую долю, но так ли она ужасна в сравнении с долей тех, кто рождается и умирает в семейном рабстве, не совершив того, что совершил бы, будучи одиноким?
Наш покойный аспид во время возлияний с Арамоной порой возглашал «враги человеку домашние его». Редкий случай, когда я готов признать правоту Книги Ожидания. Навязываемые родней союзы и занятия, отцовский деспотизм, материнская и сестринская любовь, докучливая и глупая, все это тянет вниз, подрезая и так дарованные лишь единицам крылья. Сиротство при всех его горестях и оскорблениях несет свободу, но разве я свободен? Нет, я привязан к заурядному мещанскому семейству, причем даже не кровью. Конечно, в моем нынешнем положении – много более высоком, чем могло представить убогое воображение моих приемных родителей, и при этом ничтожно меньшем, чем я бы обрел по праву происхождения, окажись мой истинный отец не столь труслив – я мог бы отбросить не красящее меня родство, и… не делаю этого.
Приходится признать, что по-своему я привязан к Николь и ее смешному верноподданному мужу, чье низкопоклонство перед короной в некоторой мере искупается преклонением перед разумом и знаниями. К тому же в Талиге полное одиночество могут позволить себе знатные мерзавцы вроде пресловутого Алвы, но не ученые и не драматурги. Пусть у меня есть некоторые сбережения, и я занимаю завидное по мнению многих место, нельзя не принимать в расчет внезапную болезнь и возможные неурядицы как в Лаик, так и в Талиге в целом. Одинокий ученый рискует быть ограбленным в первой же гостинице, а доверять слугам и тем паче нанятым охранникам можно, лишь впав в слабоумие. Дом Николь – та гавань, которая меня всегда ждет, и где я могу оставить свои вещи с наименьшим риском. Да, моя названная сестра глуповата и суетлива, но ее любовь мне не только полезна, но и приятна при всей своей нелепости. Увы, одной лишь Николь семейство Шабли не исчерпывается.
О приемных родителях, к счастью для меня не покидающих свою глушь, я вспоминал дважды в год, передавая Николь некоторую сумму на подарки к Зимнему Излому и дню рождения «матери». Это не было обременительным, но чудовище по имени семья меня все же настигло. Муж Николь, несомненно под ее диктовку, написал, что Адель, самая старшая и самая скаредная из моих «сестриц», выдает замуж уже свою дочь. Свадьба приурочена к Летнему Излому, поскольку я в это время свободен и смогу украсить собой сие выдающееся событие.
Отказываться под предлогом неких срочных дел смысла не имеет: жаждущие увидеть, а верней – показать соседям ментора из Лаик глупцы скорее перенесут празднество, чем смирятся с моим отсутствием, а те доводы, которые они в состоянии понять, не годятся. Ложь о здоровье слишком часто оборачивается правдой, а ни диссертация, ни пьеса для провинциалов средней руки – не аргумент. Итак, нынешнее лето, по крайней мере его начало, я теряю. Это становится каким-то проклятьем, кажется, некто незримый воздвигает на моем пути препону за препоной. Но я не сдамся, у меня останется четыре месяца, этого довольно, чтобы завершить если не вступительную часть диссертации, то первый акт.

2
1-й день месяца Весенних Ветров 397 года круга Скал
Разумный человек, обдумав неприятную ситуацию, почти всегда отыщет в ней нечто полезное. В точном соответствии с советами Лахузы я не стал оплакивать грядущую утрату месяца или двух и сразу же осознал, что наверняка ставшая еще толще и крикливей Адель дает мне возможность приблизиться к тайне моего происхождения. На свадьбах пьют и распускают языки. На свадьбы съезжаются те, кто иначе не встретился бы годами. На свадьбах говорят о семейных делах, а мои «отец» и «мать» выпивки не чураются. Что ж, я их расспрошу, причем поврозь.
Разумеется, мои истинные родители не могли доверить свою тайну провинциальному торговцу, но лавочники и трактирщики при всей своей ограниченности наблюдательны. Мои «родители» должны помнить достаточно, чтобы навести пытливый разум на след, и след этот должен привести если не в Агарию, то в поместье какого-нибудь вечно пропадающего на войне грубияна. Вряд ли я, уподобившись героям Дидериха, обрету счастье, прижав к сердцу некогда предавшую меня мать, но знать правду я должен. Поездка в Эпинэ необходима для моего душевного спокойствия, а значит, и для будущих книг.
Осознав это, я почти успокоился, хоть и отдаю себе отчет в том, что мне потребуется призвать на помощь всю мою выдержку, ибо путешествовать с Николь и ее семейством удовольствие весьма сомнительное. Наемные повозки из тех, что предпочитают господа вроде Форе, тесны и неудобны, а мои родичи и вовсе превратят ее в клетку с курами. Ночевать придется в грязных придорожных гостиницах, наблюдая, как перчаточник торгуется с трактирщиком, и как трактирщик поворачивается к нему спиной, устремляясь навстречу животному со шпагой, которое с порога начинает требовать лучшие комнаты и лучшее вино. Конечно, я мог бы этого избежать: средства у меня есть, но путешествовать в одиночестве опасно, а выказывать свою обеспеченность перед одержимым мечтой о перчаточной мануфактуре Форе – опрометчиво.
Супруг Николь – сносный ремесленник, но он слишком глуп и восторжен для серьезного дела, сестра же не сомневается, что ее мужу для успеха не хватает лишь некого количества таллов. Если Николь заподозрит, что я располагаю подобной суммой, нашей дружбе придет конец, поскольку я не просто не хочу, я не вправе выбрасывать в придорожную канаву свое будущее гнездышко, а с ним и все, что будет в нем создано. Разорившийся Форе только разведет руками и под кудахтанье Николь вернется к своим кожам и канители, а я потеряю то, что обрел чудовищной ценой. Каждый лаикский день, каждая омерзительная здешняя тайна – это не просто дурной сон и кашель, это ненаписанные строки. Золото кривого глупца не возмещает и десятой доли того, что я здесь уже растратил и растрачу впредь, но иного выхода у меня нет. Тот же Капотта может не скрывать источник своего благополучия, к тому же он никогда не подавал особых надежд. Дидерих пользовался покровительством своего блудливого отца, а Веннен не только родился дворянином, но и успел поучаствовать в Двадцатилетней бойне, что его и вознесло на запредельные для довольно-таки заурядного поэта высоты. Мы бы с этим господином друг друга не поняли: пробивающийся сквозь камень росток кипариса вряд ли найдет понимание у безбедно цветущей в своей кадке герани, но, пробившись, он вознесется своей живой кроной выше самых высоких башен. Это стоит любых жертв.

[ **** ]

3
23-й день месяца Весенних Ветров 397 года круга Скал
Судьбе было угодно избавить меня от наемной колымаги и детского писка, ниспослав взамен другое испытание. Прежде чем оказаться на свадьбе племянницы, чье имя я очередной раз запамятовал, мне предстоит провести неделю под крышей капитана Арамоны, который внезапно решил взять меня с собой и познакомить со своим семейством. Вышло все достаточно случайно. Арамона зазвал менторов обсудить предстоящие испытания, хотя обсуждать там нечего и некого. После получаса никчемной болтовни нас привычно ждал стол. Кто-то завел разговор об уже не столь далеком лете, и я обмолвился о поездке на свадьбу. Поглощавший под тинту кусок за куском Арамона осушил очередной стакан, издал свое любимое «Ха!» и осведомился, на какой день назначено празднество. Скрывать было нечего, и я сказал, как есть. Капитан хрюкнул еще раз и объявил, что я еду с ним в Кошоне, после чего меня доставят к родне в его карете. Мне оставалось лишь поблагодарить. Это приглашение по крайней мере избавит меня от дорожных мытарств, а платой за удобство станет громогласное бахвальство Арамоны, с которым я уже свыкся, хотя пара часов за столом отнюдь не равно совместному путешествию.

[ **** ]

4
4-й день месяца Весенних Волн 397 года круга Скал
Выдерживать болтовню глупца легче, чем сюсюкаться с навязчивыми детьми под взглядом гордой своими отпрысками Николь. Приглашение капитана Лаик, персоны в глазах Форе почти божественной, поразило перчаточника в самое сердце. Николь тоже разволновалась, но иначе. Мою сестру заботило, достаточно ли хороши моя ночная сорочка и колпак для путешествия в столь блистательном обществе, и довольно ли у меня носовых платков. Я как мог ее успокоил, но мои заверения Николь не удовлетворили, и она немедля бросилась к знакомой швее. Обижать ее отказом было бы с моей стороны дурно, к тому же обновить белье и впрямь не помешало бы. Обычно подобные мелочи меня не заботят, но мне предстоит провести несколько дней в чужом малоприятном доме. Гость всегда становится предметом обсуждения слуг, которые имеют обыкновение подмечать все, так что озаботиться кипарисовым гребешком и ардорским дорожным набором мне, видимо, придется. Трата довольно-таки бессмысленная, но я не хочу, чтобы какая-нибудь Жанна или Тереза, хихикая, доносила хозяйке, что гость хозяина оборванец.
Что до самой хозяйки, то Арамона женат на внебрачной дочери графа Креденьи, чему и обязан нынешним высоким положением. У графа достало совести пристроить свое потомство от безродной любовницы, на что способен мало кто из наших дворян, впрочем, раздавать дочерей очевидным скотам благодеяние сомнительное. Пара, тем не менее, прижила пятерых детей, из которых счастливый отец особо благоволит к старшему сыну и младшей дочери. Жену, судя по его пьяным разглагольствованиям, особу страшную и сварливую, Арамона переносит с трудом, а тещу откровенно ненавидит. Видимо, это взаимно, но здесь я на стороне женщины, всю жизнь зависящей от прихоти развратившего и похитившего ее юность знатного мерзавца. Подозреваю, что ненавидит она не только зятя, но и аристократа-любовника. Моя неведомая мать в ее положении тоже бы ненавидела, но все указывает на то, что она не простолюдинка, а изменившая скоту-супругу дворянка, то есть ее ненависть безраздельно принадлежит мужу. Хочу ли я знать ее имя? Несомненно, и я его узнаю! Кажется, в Эпинэ меня толкает сама судьба.

[ **** ]

II
Талиг. Эпинэ
1
24-й день месяца Весенних Волн 397 года круга Скал
Соглашаясь на общество Арамоны, я уповал исключительно на скоротечность поездки, но путешествие оказалось заметно приятней, чем думалось. Для нелепых монологов, к выслушиванию которых я мысленно готовился, бравому капитану требуется тинта, однако на второй день пути он внезапно впал в воздержание.
Объяснение столь примерному поведению имеется лишь одно. Повелитель Лаик боится своей супруги, вернее не ее, а графа Креденьи. Прямо он этого не говорит, но чем ближе Кошоне, тем красноречивей становится его сопение. При этом капитанского бахвальства хватает на то, чтобы брать для нас отдельные комнаты, так что мне удается высыпаться на чистых простынях, счастливо избегнув начальственного храпа. Имей я возможность подобным образом путешествовать по собственному желанию, я бы мог написать, а, оказавшись недосягаемым для Сильвестра и его клевретов, издать путевые заметки, которые заставили бы задуматься многих. Вещи, на первый взгляд обыденные, будучи должным образом преподнесены читателю, способны произвести ошеломляющее впечатление. Живописуя провинцию вплоть до возлежащих в лужах на церковных площадях свиней, можно создать портрет Талига во всем его бессмысленном безобразии. Возможно, когда-нибудь я сделаю это, но сегодня меня волнует собственная загадка. Мои приемные родители уже немолоды, и я вряд ли увижу их обоих еще раз, значит добиться ответа нужно сейчас.
2
3-й день месяца Весенних Молний 397 года круга Скал
То ли наш кучер не проверил должным образом карету, то ли нерадение проявили местные власти, чьей обязанностью было следить за дорогой, но на съезде с очередного моста нас сильно тряхнуло, раздался омерзительный скрежет, и меня бросило на дремавшего Арамону, изо рта которого вылетело заковыристое проклятье. Во избежание недоразумения я принудил себя извиниться и услышал, что дело не во мне, а в содравшем с господина капитана запредельную цену баране, с которого сейчас будет содрана его паршивая шкура. Вступаться за бездельника, слишком услужливого для того, чтобы быть честным, я не стал, пожалуй, я даже испытал некоторое удовлетворение от последовавшего затем торжества справедливости.
Тот, кто способен лишь возить, убирать, подавать должен это делать хотя бы старательно. Страха на кучера и его помощника Арамона нагнал, но мы застряли в безлюдной низине, по которой протекала речонка столь жалкая, что ее не было ни на одной известной мне карте. Получивший заслуженный выговор бездельник с помощью сопровождавших капитана Лаик солдат занялся каретой. Признаться, я думал, что Арамона встанет рядом, по своему обыкновению упершись руками в бока, и начнет давать бессмысленные советы, однако он ухватил меня под локоть и увлек на змеящуюся вдоль берега тропку.
Удивиться я не успел. Господин капитан, громогласно чихнув, обрушил на меня чувства, которые он испытывал к своей супруге. И чувства эти за время нашего пути успели изрядно измениться. В Лаик Арамона сетовал то на костлявость жены, то на ее склочность и придирчивость, теперь же он исходил семейным счастьем. Мне оставалось лишь слушать, и я слушал, отгоняя набросившихся на нас комаров. Покончив с речью, слегка охрипший супруг набычился и уставился на меня. Он ждал ответа, и я едва удержался от того, чтоб прочесть отрывок из «Счастливого вдовца» Лахузы. Увы, капитан приобрел привычку посещать уроки словесности и мог вспомнить конец этого очаровательного монолога. Пришлось радоваться чужому счастью в прозе. «Благодарю, – просипел он. – Мэтр… Мы же свои… то есть я вам верю… После смерти отца Эразма только вам и верю… Вы же понимаете…»
Разумеется, я понимал. Пьянчуга припомнил свои излияния и испугался, что они дойдут до его жены. Это и впрямь было б забавно, но я не намерен покидать Лаик иначе, чем по собственной воле, завершив мою работу и сделав все, что полагаю важным.

[ **** ]

3
5-й день месяца Весенних Молний 397 года круга Скал
Ученики Капотты оценили его услуги дороже, нежели граф Креденьи свои грехи, тем не менее дом, в котором обитает семейство Арамона, неплох. В город, если, конечно, Кошоне заслуживает этого звания, мы въехали, когда начинало смеркаться, однако я успел рассмотреть как центральную площадь с неизменными церковью, фонтаном и уродливым олларовским обелиском, так и окружившие ее особнячки. Тот, к которому в итоге подкатила наша карета, был не хуже, разве что выходил не на саму площадь, а на примыкающую к ней улицу.
Распахнулись деревянные с медными накладками ворота, и мой спутник в ожидании воссоединения с обожаемой половиной сразу и приосанился, и напрягся. Встретила нас, однако, мужеподобная мещанка, живо напомнившая мне укрощающую дикого коня пейзанку работы Сабелия. «Скульптура» из Кошоне по имени Дениза как-то сумела укротить Арамону, и теперь он косится на нее с той же опаской, что и на святошу Германа. Мы услыхали, что госпожа Луиза нездорова и легла, младшие дети просто легли, а повар и кухонные слуги ушли домой, так что ужин будет холодным. Тон, которым это было объявлено, мне показался мстительным. Громов и молний в ответ не последовало. Арамона хлопнул меня по спине, велев не чиниться, и исчез.
Разговаривать с низшими сословиями я умею, будь иначе, мне бы не удалось поддерживать отношения с Николь и ее перчаточником, но несколько минут в обществе Денизы показались мне часом. Дворяне отвратительны, но в сравнении с возомнившей о себе прислугой выигрывают даже они. Эта Дениза смотрела на меня так, словно я был не гостем хозяина, а вознамерившимся обшарить буфет воришкой. Не отпусти мы карету, я бы отправился в ближайшую гостиницу, но порой нам остается лишь ожидание. Желая избавиться от буравящего меня взгляда, я принялся рассматривать гостиную и с удивлением отметил, что домашнее гнездо Арамоны выгодно отличается от его лаикских апартаментов. Комната была убрана довольно мило, а подсвечники в виде виноградных лоз и синие, подвязанные черными с серебром шнурами шторы подбирал кто-то со вкусом. Я почувствовал себя слегка заинтригованным, поскольку было очевидно, что столь необычным для подобного захолустья убранством дом обязан хозяйке.
Становящееся нестерпимым ожиданье прервали хозяин со старшей дочерью. Признаться, это было еще удивительней портьер и подсвечников. Девица не только ничем не напоминала своего пучеглазого родителя, но и была на редкость хороша собой. Я не забыл, как выглядела в том милом возрасте, когда девочка уже не ребёнок, а ребёнок ещё не девушка, некогда любимая мною Ортанс. Селина Арамона принадлежит к сходному типу, но, что я отметил с определенным удовлетворением, много красивей и еще не овладела омерзительной наукой жеманства.
Девица под горделивым взглядом урода-отца сделала книксен и сообщила, что у маменьки болит голова, и об ужине с папенькиного разрешения позаботятся они с Денизой, после чего красота с безобразием нас покинули. Арамона тут же извлек из буфета пузатый графин, полный золотистой жидкости, оказавшейся агарийской померанцевой настойкой. Ожидание ужина могло бы стать даже приятным, не заговори Арамона о своем наследнике. Как оказалось, приглашая меня в Кошоне, господин капитан преследовал собственные цели. Мне предстоит проверить знания юного Арамоны, после чего, видимо, придется дать ему несколько уроков. Разумеется, бесплатно, но еще отвратительней то, что господин капитан счел себя вправе распоряжаться моим временем. Да, я вынужден хоронить себя в Лаик, но даже Оллары не покушаются на мое лето, и что же? Меня лишают возможности работать сперва родственники, а затем и винный бочонок в сапогах с отворотами.

[ **** ]

4
6-й день месяца Весенних Молний 397 года круга Скал
Отведенная мне спальня была чистой, в меру прохладной, а постель удобной, так что к завтраку я вышел насколько возможно отдохнувшим. Семейство Арамоны уже было за столом. Двое детей, мальчик и девочка, обещавшие стать точными копиями щеголявшего в парадном мундире родителя, очаровательница Селина в голубом платье с белой оторочкой, глуповато разулыбавшийся юнец, похожий на сестру, но не на отца и не на мать – сухопарую белокурую даму с несколько лошадиным лицом. Впрочем, к концу завтрака я согласился с нашим берейтором: лошадь – существо благородное и свинье не пара. Госпожа Арамона умеет себя вести. Чтобы ее оценить, достаточно иметь несчастье знать две крайности – мою несносную при всем ее добродушии сестру и насквозь фальшивую жеманницу Ортанс.
Завтрак был хорош, его портили разве что хвастливые разглагольствования хозяина. Когда на столе появился пузатый тизанник и вызолоченные чашки, Арамона оперся на стол и уставился на сидевшего напротив него сына. Именно так он таращился на «своих» унаров, видимо, полагая это величественным и грозным.
– После завтрака, – возвестил он особым «капитанским» голосом, – мы с мэтром Шабли проверим, насколько ты хорош в его науках. Ха! Мой сын не должен уступать моим унарам. А когда со двора уйдет солнце, займемся шпагой… – теперь он смотрел на жену. – Я желаю знать, кому платит твой отец.
Госпожа Арамона спокойно поднялась и принялась разливать смородиновый тизан.
– Господин граф, – заметила она, – предпочитает сержантов. По его мнению, они всегда оправдывают возложенные на них ожидания.

[ **** ]

5
Экзамен, который Арамона устроил своему наследнику, был обставлен со всей возможной торжественностью. Мы проследовали в уменьшенное подобие лаикского кабинета, однако с изрядно меня позабавившим отличием. Логово капитана в Лаик украшают портреты Франциска, его правящего потомка и Первого маршала. В Кошоне марагонец с Фердинандом были на своих местах, однако третьим был отнюдь не Алва. Из толстой вызолоченной рамы на нас с умным видом взирал Квентин Дорак. Мундир и сутана для Талига одинаково вредоносны, но я с удовольствием убедился, что мои удары достигли цели. Я не просто отучил Арамону с придыханием вспоминать своего бывшего ученика, но и посеял семя ненависти. Жаль, что Арамона, даже чувствуя себя смертельно оскорбленным, не рискнет задеть сильнейшего – низкие натуры в принципе не готовы отстаивать свою так называемую честь.
Хозяин кабинета то ли заметил мой взгляд, то ли заранее придумал объяснение. Оказалось, его высокопреосвященство спасает отечество лучше самого Франциска, так что дети капитана Лаик просто обязаны мужать под его мудрым ликом. Монолог закончился водружением на стол массивных песочных часов, точной копии лаикских. Я был усажен за стол, Арамона в своем мундире развалился в кресле возле окна, и испытания начались.
Не скрою, я был удивлён. Некоторые вещи Арамона-младший знал не хуже лаикских «головастиков», правда лишь некоторые. В том, что касается изящной словесности и философии, этот Герард проявляет полнейшее невежество, однако грамматику, начатки землеописания и то, что в Талиге называет историей, освоил вполне приемлемо. Я уже готовился вынести свой вердикт, однако испытания были прерваны самым нелепым и возмутительным образом.
За дверью послышались какая-то возня и царапанье, казалось, в комнату силится войти крупная собака. Перечислявший последних кабитэлских императоров Герард замялся и покосился на отца, чья физиономия расплылась в глупейшей улыбке. Господин капитан торопливо распахнул дверь, и в кабинет вкатилось на редкость уродливое создание, оказавшееся той самой «манюсенькой Циллой», о которой я столько слышал в Лаик. Круглолицая, с хитрыми глазками-щелочками и большим ртом, она таращилась на меня, а за ее спиной сопел счастливый отец. Мне ничего не оставалась, как растянуть губы в улыбке и спросить, как зовут юную барышню.
Мои племянницы при всей их неотесанности обучены здороваться и называть свое имя. Люцилла Арамона почесала круглую, словно надутую, щеку и пискнула:
– Ты чего тут?
Положение было глупейшим. Арамона с сыном молчали, и я сдержанно ответил, что был приглашен, как тут выражаются, папенькой. Ответом стало требованье подарка.
– Манюсенька, – ожил Арамона, – папенька привез подарочки, много подарочков. Цилла их получит, если будет хорошей девочкой и вернется к Терезе.
Хорошая девочка топнула ногой в спущенном чулке и завопила, что всё хочет сейчас и чтобы я шел вон.
– Ах ты, ромашечка… – Оказалось, терпение капитана Лаик может быть неиссякаемым, – идем… Давай папеньке ручоночку, идем за подарочками… А вы, мэтр, продолжайте. Я скоро вернусь, и…
Попытка ухватить ромашечку за ручку оказалась тщетной. Люцилла с неожиданной для толстушки ловкостью вывернулась, явно нарочно сбросив со стола песочницу, и с воплями запрыгала передо мной, прижав к носу растопыренную пятерню.
Отвратительные дразнилки, которые были на меня извергнуты этим существом, оказались на удивление прилипчивыми. Они преследовали меня до вечера и в итоге мне пришлось их записать.

Замыхрыш, лопай мышь!
Замухряк, вот червяк!
Замухряшка, ты дворняжка!
Замухрон, пошел вон!

Развитый разум порой ведет себя удивительно. Я уже давно заметил за собой одну особенность – стоит мне перенести на бумагу то, что по «изящному» выражению Николь вертится в мозгах и не дает покоя, и оно тут же забывается, ведь мозг свою работу исполнил. Рукопись – это остановленная и сохраненная мысль, она не требует бесконечного повторения, как не требует овса мраморная лошадь. Обычно я записываю то, что хочу сохранить для будущей работы, однако сегодня мне пришлось перевести некоторое количество чернил, чтобы избавиться от звучащего в моей голове настырного детского голоса. Это помогло, мало того, я нашел импровизациям Люциллы достойное применение. Я не знаю и не желаю знать, как выглядят дети Ортанс, о рождении которых меня любезно уведомляют, но сама баронесса в моей трагедии заплатит за все. Мне долго не приходило в голову, как аллегорически показать все безобразие сделанного этой особой выбора, но сегодня я нашел. Жеманство, погоня за титулом и супружество с тупым верноподданным убийцей породят визгливое кривляющееся уродство Иссерциал и Лахуза выпускали на сцену озерных дев с их полными смысла песнями, наши времена заслуживают лишь нелепых, оскорбительных стишков.

[ **** ]


6
9-й день месяца Весенних Молний 397 года круга Скал
Младшая дочь госпожи Арамона обещает вырасти столь же отвратительной, сколь прелестна ее старшая сестра. Средние дети, насколько я успел заметить, предельно заурядны, чтобы не сказать скучны. Они не унаследовали ни отцовского тупого фанфаронства, ни определенно имеющихся у матери достоинств. Отдельного упоминания заслуживает Герард, ради которого Арамона и привез меня в Кошоне. Я провел с этим провинциальным недорослем три полных дня, не скажу, что это было трудно, скорее смешно. Мой негаданный ученик изрядно позабавил меня своим мнением о «Проклятом эпиархе», которого он осилил всего за одну ночь. По мнению Герарда, которое он подкрепил расчетами, Эпий не успевал сообщить Ивиглию о решающей битве, а значит, стратег не мог появиться на поле боя и разбить саймуров. Отличить правоту поэта от правоты счетовода юноша не в состоянии, тем не менее, я готов признать, что он старателен, вежлив и по-своему неглуп. Пожалуй, я бы согласился иметь такого помощника, которому поручал бы вещи несложные, но требующие времени и исполнительности. У Герарда хорошая память, он в состоянии не только читать, но и внятно пересказывать прочитанное, так что обучить его делать нужные выписки труда не составит. При этом в нем не ощущается той высокомерной суетности, которая столь свойственна титулованным головастикам.
И все же я вынужден признать этого молодого человека безнадёжным, поскольку он буквально одержим армией, то есть самым дурным и самым бессмысленным порождением человеческой натуры. Герарда не занимают ни изящная словесность, ни философия, а в истории влекут лишь войны. Он готов со всем старанием учить гальтарику, но лишь для того, чтобы читать жизнеописания анаксианских стратегов.
Проще всего эту противоестественную склонность приписать отцовскому влиянию, однако Арамона ценит не войну как таковую, а то, что можно с ее помощью получить. Я выслушал немало его рассуждений, как пьяных, так и трезвых, и готов присягнуть, что господин капитан, затрещи, наконец, Талиг Олларов по швам, сбежит с казенными средствами в первый же день. Герард же рвется именно воевать, причем чины, ордена и даже слава его не заботят.
Еще одно наблюдение, которое я сделал, касается его сестры. Герард и Селина исключительно похожи друг на друга и очень дружны. При этом от своей довольно-таки неординарной матери они унаследовали разве что цвет глаз и волос и ничем не напоминают ни отца, ни омерзительное маленькое создание, которое всех донимает гнусными поэтическими импровизациями. Было бы много лучше, унаследуй склонность к стихотворчеству кто-то из старших детей госпожи Арамона. Да, я убеждён, что отцом Герарда и Селины стал некто, чья природная воинственность отчасти уравновешивалась необычным для дворянина умением мыслить. Ничем иным приверженность юноши одновременно и к чтению, и к войне не объяснить.
Однако не рога Арамоны стали открытием, которое стоит недели, потраченной в Кошоне. Я поинтересовался источником знаний Герарда по землеописанию и тот без задней мысли принялся перечислять книги, которые ему привез папенька. По описанию я сразу же понял, откуда они были взяты. Библиотека Лаик! Что ж, теперь я знаю, как при необходимости объяснить отсутствие некоторых фолиантов. Если часть пропажи найдется в доме Арамоны, логично будет предположить, что и остальное или находится там же, или давно продано укравшим их капитаном Лаик.

[ **** ]

7
11-й день месяца Весенних Молний 397 года круга Скал
Сегодня во время завтрака мерзкая Люцилла подложила мне на стул треснувшее яйцо, по счастью не тухлое. В Лаик я, памятуя об унарских каверзах, никогда бы не попался в подобную ловушку, но осматриваться, находясь в гостях, дурной тон. Я доверился хозяевам, а доверчивость по большей части наказуема. Арамона заржал, а его жена, коротко извинившись, вызвала Денизу, которая и вынесла колотящее ее по спине кулаками существо прочь. Мне пришлось пойти и переодеться.
Обращая внимание на детские выходки, подаешь повод для насмешек, и я ограничился замечанием о погоде, которая в самом деле была хороша. Последующие несколько часов я провел со своим учеником, к которому неожиданно присоединились сама госпожа Арамона со старшей дочерью. Внезапно мне захотелось проверить свою догадку, и я заговорил о Дидерихе, вернее, о его незаконнорожденных героях. По окончании урока брат с сестрой ушли, но их мать задержалась. Ее желание узнать мое мнение о способностях сына казалось естественным, но нечто неуловимое заставляло меня заподозрить, что лишь предлог. Тем не менее, я объяснил, что Герард усидчив, способен осознавать прочитанное и более или менее логически мыслить и запоминать. Здесь я позволил себе заметить, что тягу к знаниям и военной карьере сын, несомненно, унаследовал от отца.
Ответом стала полностью подтверждающая мою догадку улыбка и вопрос о том, что бы я посоветовал такому ученику, как ее сын. О, эта женщина умеет хранить свои тайны, к тому же у нее прекрасные зубы. Госпожа Арамона ждала ответа и я, не кривя душой, рекомендовал определить Герарда в университет, выразив осторожное опасение, что в армии среди невежественных товарищей он загубит свои природные способности.
– Благодарю вас. Вы в самом деле думаете, что Герард…
Ученые имеют обыкновения сравнивать, и я сравниваю мать Селины с матерью Ортанс, которую помню в тех же годах. Супруга ректора щеголяла в бархате и атласе всех цветов радуги, похоронившая себя в Кошоне незаконная дочь графа и совращенной им красавицы, похоже, носит траур по самой себе. Первая в юности была не менее смазлива, чем ее дочь, и у меня нет сомнений, что Ортанс превратится, если уже не превратилась, в такую же жеманную груду тряпья, как и ее мать. Только что обсохшие цыплята вызывают умиление, но кто, кроме повара, восхитится раскормленной курицей? Птенцы лебедя уродливы и нескладны, зато взрослая птица великолепна. По большому счету мне следует благодарить бергерского негодяя за избавление от союза с пуляркой, хотя Арамона был бы рад именно такой жене, дебелой, разряженной, болтливой, сдержанность и необычность не для него. Графу Креденьи следовало выбрать для своей дочери другого мужа, способного оценить не только и не столько приданое.

[ **** ]

8
12-й день месяца Весенних Молний 397 года круга Скал
Я не имею обыкновения исполнять просьбы ничтожеств и тем более разгадывать их намеки, но порой это дает возможность сказать то, что в противном случае было бы неправильно понято.
Арамона расписывал свое уважение к супруге из страха потерять расположение Креденьи. Главным для него было стереть из моей памяти его лаикские откровения, хотя и от доведения своего вранья до сведения жены он бы не отказался. Этим я и воспользовался.
Я успел понять, что днем хозяйка занята либо со слугами, либо с детьми, однако сегодня мне удалось застать ее в одиночестве за сменой букетов в гостиной. Я совершенно искренне похвалил коралловые паонии, она немногословно поблагодарила и спросила, как я нахожу Кошоне.
– Для внутренней Эпинэ, – ответил я, – город заурядно приятен. Признаться, меня удивляет, что вы ради него оставили столицу.
– А разве вы сами не предпочли бы жизнь в провинции, если б это зависело от вас?
– Да, – не стал отпираться я. – Мне в самом деле хотелось бы жить в глухой провинции неподалеку от моря. Это было бы полезно для моих легких, а ученым для работы требуется уединение.
– Не только ученым, – она отступила назад. Возможно, чтобы разглядеть свои паонии, но теперь мы стояли рядом. И молчали. Первым тишину нарушил я.
– Ваш супруг часто рассказывает о вас. Он вас ценит исключительно высоко.
– Да, – откликнулась она, – наш брак довольно удачен, ведь мы оба получили то, чего искали. Впрочем, вы ведь уже все знаете.
Да, я знал всё, хоть о главном Арамона или молчал или не знал сам. Трус и мерзавец желал сбежать из армии и получить прибыльную должность. Что ж, он сбежал и получил. Не слишком красивая девушка с роскошными волосами хотела избавиться от клейма незаконнорожденной. В столице это было невозможно, и она отправилась в провинцию. Имей Луиза Кредон возможность покинуть Талиг, она бы его покинула с не меньшей радостью, чем это сделал бы я, но ей пришлось отдать руку тупому скоту. Мне пришлось согласиться на должность в Лаик. Мы похожи.

[ **** ]

9
14-й день месяца Весенних Молний 397 года круга Скал
После завтрака я огласил свой окончательный вердикт. Арамона не просто остался доволен, он осчастливил меня каретой с лаикским эскортом и объявил, что желает меня видеть на обратном пути. Мне обещан некий серьёзный разговор. Я сделал вид, что заинтригован, но причину понял бы даже берейтор – от меня потребуется прочесть сжатый курс описательных наук не-унару Герарду. И здравый смысл призывает согласиться.
Да, я потеряю остаток лета, но возвращение с семейством Николь в самый разгар жары представляется куда более невыносимым. Очевидно, что я буду совершенно разбит, и восстановление займет те же несколько недель, что и здешние лекции, во время которых я смогу перечислить обязательные для прочтения книги. И пусть «Трактат о самом поразительном» и «Поучительные диалоги» отправляются в Кошоне, это позволит, не опасаясь последствий, вывезти из Лаик «Философические письма издалека», «Краткие комментарии к вопросам языкознания» и оба тома Фациесовых «Изысканий». Полтора месяца в провинции не столь и высокая плата за подобные сокровища. Кроме того, меня все сильней интригуют юная Селина и ее немногословная мать.
Девушка тоже на редкость молчалива, однако она раз за разом приходит на мои уроки, которые вызывают у нее неподдельный интерес. Понаблюдать некоторое время за этим юным созданием имеет смысл хотя бы для того, чтобы героиня моей трагедии не повторяла бесчисленных Клодин и Лидий с их овечьей бестолковостью и пристрастием к красавцам со шпагами. Сестра молодого ученого, молча присутствующая при его беседах с наставником, это воистину находка, как и признание Герарда в том, что его сестра видит во сне страны и города, о которых он ей рассказывал. Девичья мечта о недоступных прекрасных краях может быть подана совершенно невинно, но тем, кто способен понимать, скажет много.