Сын тирана (AU по "Возвращению с местью")

[Артанис]

Когда я заканчивала "Возвращение с местью", совершенно не думала писать продолжение этого фика. Но в разговоре с одной из читательниц увлеклась, представляя, как могли бы сложиться дальнейшие события; и она же подсказала мне идею, что было бы, если бы сын Тарквиния остался жив и был воспитан при дворе ставшего царем Турна. Таким образом, этот фанфик получается альтернативным продолжением. У Тарквиния с Туллией родился не один сын, а двое, и второй выжил. Каким он вырастет, и какую роль сыграет в последующих событиях?
Заранее благодарю всех возможных читателей, и прошу оставлять комментарии!

Пролог
Когда войска восставших вместе с присоединившимися к ним горожанами окружили дворец Тарквиния Суперба, тот понял, что надеяться не на что, наступает конец. Но в его власти еще оставалось, как именно принять его. Он не хотел живым попасть в руки врага, его воображение красочно рисовало, каким мукам может его подвергнуть заклятый враг - вернувшийся из царства мертвых Турн Гердоний, человек, у которого он отнял все: семью, имущество, уважение сограждан, даже человеческий облик. Теперь Турн пришел, чтобы отомстить.
Тарквиний злорадно усмехнулся. Он-то, по крайней мере, не отдаст свою жену и детей в руки врагов, как это сделал Турн. На это ему еще хватит времени...
И вот на кровати стонала и задыхалась смертельно раненая жена тирана, красавица Туллия, а сам Тарквиний обернулся с окровавленным мечом к рожденным ею всего несколько месяцев назад сыновьям-близнецам, лежащим в одинаковых колыбелях из орехового дерева. Один удар - и маленький царевич Секст навсегда уходит из своего небывалого будущего царства. Тарквиний с трудом высвободил меч, застрявший в дереве колыбели, и обернулся ко второму сыну. Тот отчаянно плакал, будто понимал, какую судьбу уготовил ему отец, разбудил своим плачем и сестру Арету, дочь Тарквиния от первой жены. Их плач подтачивал его решимость.
- Арунс... - прошептал Тарквиний, вновь наклонясь над колыбелью еще уцелевшего сына. Но это имя тоже лишало его сил, необходимых для убийства.
Как, почему он, узнав, что вместо одного долгожданного маленького царевича родились двое, назвал второго в честь своего скоропостижно умершего брата, бывшего, к тому же, первым мужем его жены? Правда и то, что он никогда не любил брата, даже в детстве, презирал его, считая ни на что не способным слабаком, мямлей, и даже не особенно сожалел о его смерти. Тем более, что она сделала свободной прекрасную и обольстительную Туллию, которую Люций Тарквиний любил гораздо больше, чем ее скромную сестру, свою первую супругу.
Он никогда не спрашивал Туллию об обстоятельствах смерти своего брата, и даже не хотел думать об этом, хотя был почти уверен, что именно она отравила Арунса. Но смерть брата не казалась ему высокой ценой за обладание женщиной, манящей, как яркий цветок на колючем стебле. И все-таки где-то в глубине души тирана жило смутное сожаление, и если бы ему суждено было дожить до старости, оно могло бы привести к еще более печальным последствиям, чем его нынешние злодейства без зазрения совести. Но дожить до старости Тарквинию было не суждено, и он понимал это. И все-таки медлил убить ребенка, носящего имя его брата...
Но, пока он медлил, за дверью послышались шаги, лязг мечей и громкие возбужденные голоса. А затем с грохотом рухнула выломанная дверь, и во главе целого отряда в комнату вошел высокий воин в полном вооружении, но без шлема, с гривой седых волос, рассыпавшихся по плечам. Его лицо, изборожденное жуткими шрамами, выглядело воплощением гнева...
Спустя некоторое время  Турн Гердоний, отвернувшись от изрубленного тела в золоченых доспехах, склонился над вопящим младенцем в колыбели.
- Мальчишка, - проговорил он спокойно. - Ну что ж, пусть растет. Эй, кто-нибудь, успокойте детей, пока они не изошли криком! И унесите их, пока не наведут порядок.
Ободренные его властными распоряжениями, из каких-то неведомых закоулков выползали рабыни и слуги. Пока во дворце шел бой, они прятались, боясь попасть под горячую руку, но теперь первыми почувствовали, что появился настоящий хозяин.

[Артанис]

Так царем Рима стал Турн Гердоний, чье чудесное спасение после изобретенной Тарквинием чудовищной казни и возвращение в мир живых уже стали темой для множества самых невероятных легенд, еще более странных, чем подлинные события, известные лишь немногим. Римляне видели в нем героя, посланного богами, чтобы свергнуть Тарквиния, и никому другому после победы не могли дать царскую повязку. Турн, хоть и не стремился к власти, согласился ее принять.
В его правление первым советником был Юний Брут, а главнокомандующим Спурий Лукреций; это они вместе с Турном подготовили восстание. Втроем они сумели сделать Рим гораздо сильнее, чем он был не только при Тарквинии, но и при его предшественнике, слишком мягком и слабом для роли царя Сервии Туллии. Турн знал, каких ошибок не следует допускать. В первый же год своего царствования Турн отбил нападение этрусков, явившихся отомстить за Тарквиния, их союзника. Ошеломленные так быстро восстановившим силы Римом, этруски откатились обратно, сообщить своим, что силой Турна не свергнуть.
Это была единственная значительная война за последующие двадцать лет правления Турна. Мелкие пограничные стычки с соседними племенами и просто разбойничьими шайками случались регулярно, и им не придавали значения. Но все же молодое поколение Рима выросло, не зная настоящих войск.
Выросли и царские дети - Эмилий и Ютурна, а также и взятые царем под опеку дети Тарквиния Суперба, мальчик Арунс и девочка Арета.
Разными были судьбы этих детей, все сильнее расходились по мере их взросления. Первой покинула родительский дом царевна Ютурна, раз и навсегда определившись с выбором еще в детстве - она вышла замуж за своего родственника Арпина, ставшего по воле Турна верховным жрецом Юпитера, фламином-диалис. Впрочем, Ютурна и после замужества бывала в царском дворце почти каждый день, приводя с собой двух сыновей, родившихся с разницей в три года, так что ее вступление в брак только укрепило род Гердониев и Скавров.
А за год до начала нашей истории и Эмилий женился на Арете, этот брак тоже давно был решенным делом. Никого не удивляло, что сын Турна женится на дочери давно поверженного Тарквиния, тем более, что Арета выросла тихой и скромной девушкой, и царица Эмилия любила ее как родную дочь.
Ну а царь гораздо больше заботился о том, чтобы вырастить из сына Тарквиния достойного человека и гражданина, не похожего на своих бесчестных родителей. Среди многочисленных царских обязанностей Турн находил время следить за воспитанием юного Арунса наравне с собственным сыном; по правде говоря, Эмилий доставлял ему гораздо меньше хлопот. Арунс, в свою очередь, считал, что Турн ему не доверяет, и сам часто был недоволен его требовательностью.
В таких обстоятельствах и начинается действие нашего нового произведения.

[Convollar]

Что-то мне кажется с маленьким Арунсом Турна и Рим ждут большие проблемы!
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

[Эйлин]

Как бы  маленький Арунс  не оказался  похожим больше на  своего отца, чем на дядю, имея которого он носит.
Спасибо за   начало новой  истории, эреа Артанис!

[Артанис]

Большое спасибо всем, кто начал читать этот новый фик!

Что-то мне кажется с маленьким Арунсом Турна и Рим ждут большие проблемы!
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

Не без того, особенно когда Арнус подрастет. А кто сказал, что будет легко? Не дадут Турну даже под старость пожить спокойно. Ну да он еще не такой древний мамонт, рано списывать его со счетов.

Как бы  маленький Арунс  не оказался  похожим больше на  своего отца, чем на дядю, имея которого он носит.
Спасибо за   начало новой  истории, эреа Артанис!

По канону так и было, там из трех сыновей Тарквиния именно Арнус (которого мне пришлось сделать старше, чем там, потому что по канонному порядку он бы не успел еще родиться), был больше всех похож на отца, и внешностью, и характером. Но тем интереснее будет представить, что все-таки возьмет верх - природные задатки или воспитание Турна?

Глава I. Урок военной подготовки
В саду царского дворца на утоптанной песком площадке упражнялись в поединке на мечах два воина, совсем еще молодых - шлемы закрывали их головы, но оставляли открытыми лица. Оба были в полном воинском облачении, и все же заметно было по их непринужденным движениям, по раздающимся то и дело веселым шуткам и даже смеху, что это друзья устроили учебный поединок. Да и вряд ли враги осмелились бы сражаться возле самого дома царя.
Долго ни один из противников не мог взять верх. Наконец, тот, что был выше и шире в плечах, нанес другому прямой, резкий удар в грудь. Сейчас это был легкий укол, но в настоящем бою, при необходимой точности и силе, он становился смертельным для любого врага.
Однако второй юноша, смуглый, изящный и гибкий, с живыми темными глазами, легко уклонился, словно бы не замечая своего поражения, и, изогнувшись, как кошка, внезапно выпрямился, взметнув руку с мечом к горлу высокого. Тот судорожно глотнул, ощутив холод железа незащищенной кожей.
- Признайся, Эмилий, я тебя "убил"! - воскликнул его победитель, срывая с себя шлем и вкладывая меч в ножны. - Пожалуй, на сегодня хватит, в такую жару-то. Послушай, может, съездим к реке, немного поплаваем?
Второй молодой человек тоже снял шлем, и его каштановые волосы рассыпались по плечам. К предложению своего приятеля он отнесся с неодобрением.
- Ты же знаешь, Арунс, что отец приказал нам научиться переносить любые условия. Жара есть жара, а на войне не всегда вовремя найдешь реку, чтобы нырнуть туда. А что до поединка, то сначала я "убил" тебя.
Арнус насмешливо фыркнул,  уселся на высокую каменную ограду и замурлыкал легкомысленную песенку, бывшую в большом ходу у римской молодежи.
- Подумаешь! В настоящем бою я все равно справлюсь получше. Вряд ли хоть один наставник скажет, что мне еще есть чему учиться. Почему только твой отец снова отказался дать мне под команду хотя бы тысячу воинов? - юноша вздохнул и отвернулся, может быть, не желая выдать свои тайные чувства, скрываемые под напускной бравадой.
Эмилий искал слова, желая сказать что-то ободряющее своему самолюбивому другу, но так и не нашелся с ответом. Потому что ветви зарослей по ту сторону площадки раздвинулись, и из-за них появился высокий седой воин; его обезображенное давними шрамами лицо в Риме мгновенно узнал бы каждый, а не то что родной сын и воспитанник.
- Говоришь, почему я не ставлю тебя тысячником, Арунс? - произнес царь великого Рима с плохо скрываемым раздражением. - Теперь я вижу, что ты и до сотника не дорос.
За прошедшие годы своего царствования Турн Гердоний почти не постарел. Ему было теперь, несомненно, за шестьдесят лет, и все-таки он еще оставался прежним грозным богатырем, и во всем Риме до сих пор один лишь его зять Арпин не уступал ему силой, а во владении оружием он и по сей день не знал равных. Правда, много лет назад изобретенная узурпатором Тарквинием пытка изуродовала его, придав облик старика, но обманчивая видимость никак не затронула его жизненных функций. И сейчас Турн подошел к обоим юношам, как охотник к оленям в лесу, так осторожно, что они ничего не заметили, пока он сам не выдал свое присутствие.
Арунс и Эмилий приветствовали его с почтением, как царя и старшего в роду, собственном или приемном. Потом замерли, ожидая приказаний, словно в строю.

[Артанис]

- Эмилий, оставь нас с Арунсом вдвоем, - велел Турн. - Вечером должны прибыть этрусские послы; подготовься к приему. Вместе с Аретой. Этруски должны раз и навсегда понять, что она твоя жена, и это не подлежит обжалованию.
- Вместе с Аретой? Отец, может быть, позволишь ей остаться в своей комнате и не идти на прием? Я скажу, что она больна; она и вправду может захворать от стыда, если этруски напомнят, что ее когда-то хотели продать им, как рабыню, пусть это было еще при Тарквинии.
Турн сурово взглянул на сына; тот был высокого роста, но все же на голову ниже отца и заметно уже в плечах.
- Арете придется потерпеть. Ей нечего стыдиться, она сама выбрала тебя, вот и пусть покажет, что счастлива с тобой. Ладно, теперь иди к ней, сын, а мне нужно поговорить с Арунсом.
Эмилий ушел, а Арунс остался стоять перед Турном, чувствуя, как в детстве, неприятный холод в груди и тоскливое опасение, с которым не мог ничего сделать: "Что теперь будет?" Кроме того, он успел отметить, что царь не велел ему явиться на прием этрусков, и это еще больше огорчало юношу.
- Я видел, как вы дрались, - сказал Турн ровным, но строгим голосом. - Эмилий прав: в настоящем бою ты был бы уже мертв. Ты хочешь командовать тысячей, но тысячник должен превосходить тех, кого ведет. У тебе еще слишком мало опыта.
- А по чьей милости у меня мало опыта? - вскинулся Арунс; задетый за живое, он даже решился возразить Турну, имевшему над ним неограниченную власть, и как царь, и как опекун, старший в семье. Он знал, что, по римским законам, рискует головой, проявляя непослушание, но в его душе слишком долго кипела, только умножаясь с годами, обида на Турна, и, наконец, выплеснулась. - Кто же, если не ты, царь, не позволяет мне показать, на что я способен? Дай мне тысячу воинов, позволь сделать набег на сабинян или на вейентов, и все увидят, как я умею воевать!
Турн глядел на Арунса так, словно не узнавал его, или, вернее, узнал в нем кого-то другого. Он понимал, что юноша не помнит своего отца, беззаконного узурпатора Тарквиния, но поразительное сходство сына с отцом замечали все. И не только внешне - даже интонации Арунса очень напоминали сейчас Тарквиния Суперба, и та же самоуверенность, с какой он говорил о войнах и завоеваниях, как о самом простом деле. Люцию Тарквинию всегда сопутствовала удача, так что ему в самом деле удавалось выдать себя перед старым царем Сервием за нечто большее, чем много о себе мнящий мальчишка. Но Турн Гердоний - не Сервий, чтобы полагаться на наглого честолюбивого юнца.
- Ты хочешь, чтобы я позволил тебе втянуть Рим в войну с соседями, которые захотят отомстить за твой набег? - глухо, с притворным удивлением поинтересовался царь. - Хочешь, чтобы римские граждане погибали в никому не нужных битвах, лишь бы ты мог доказать, что чего-то стоишь? Нет, Арунс, воевать мы будем, когда я прикажу, не раньше! Если я узнаю, что ты высказываешь такие мысли еще кому-то, быть тебе под судом. Понял?
Арунс слушал, угрюмо уткнувшись глазами в землю, как бык, только что не взрывал ногой желтый речной песок. Он, как и вся римская молодежь за последние двадцать лет, вырос в мирное время, знал, что такое война, лишь по рассказам старших, и, как и многие его ровесники, не находил выхода своей энергии. Ему и другим юношам казалось, что такая же война, что прославила поколение их отцов, сделает и их не менее великими; при этом мало кто мог представить, в чем разница между войной за освобождение отечества и разбойничьим набегом на чужие земли. По их мнению, старшие мешали им действовать свободно, потому что завидовали их молодости и отваге. Железная воля Турна еще удерживала молодежь в повиновении, но все с большим трудом.
- Ты не пускаешь меня на войну, потому что не доверяешь мне, - выдавил он. - Ты думаешь, что я предам тебя при первой возможности, да? Не беспокойся, я не собираюсь.
- Что?! - Турн стремительно шагнул к Арунсу, и тот испуганно отшатнулся, думая, что он сейчас собьет его с ног. - Глупый мальчишка! Ты еще глупее, чем я думал! Я всего лишь хочу, чтобы тебя не убили в первом же бою, с твоей дурацкой самоуверенностью. Ты получишь тысячу воинов, когда научишься драться лучше их всех. Не раньше!
- Я умею драться! - гордо произнес Арунс, вскинув голову. - Спроси об этом своего сына.
- Я сейчас проверю это сам, - сказал Турн, выхватив меч из ножен. - Покажи мне, как ты умеешь драться.

[Эйлин]

 Да, юноша  напоминает  папашу.  Честолюбие, самолюбие, амбиции... Но   у того было и  стремление  унижать и обжать слабых  и беззащитных. Надеюсь, что у Арунса таких качеств  все же нет.
А пока   глупый и  самолюбивый юнец мечтает о битвах и  войнах, уверенный в том, что лучший. что ж, жизнь  может и обломать круто.  Надеюсь, что наука здесь природу  одолеет, да и природа не так уж дурна  окажется.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Convollar]

Странно устроены люди - на словах все стремятся к миру, а побеждают всегда сторонники войны!

[Артанис]

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, большое спасибо вам, что продолжаете читать!

Да, юноша  напоминает  папашу.  Честолюбие, самолюбие, амбиции... Но   у того было и  стремление  унижать и обжать слабых  и беззащитных. Надеюсь, что у Арунса таких качеств  все же нет.
А пока   глупый и  самолюбивый юнец мечтает о битвах и  войнах, уверенный в том, что лучший. что ж, жизнь  может и обломать круто.  Надеюсь, что наука здесь природу  одолеет, да и природа не так уж дурна  окажется.

В каноне Арунс, вроде бы, не проявлял сознательной жестокости - эта черта, похоже, вся досталась старшему брату, Сексту, которого здесь поэтому пришлось списать в утиль - этого бы вряд ли какое воспитание сделало человеком. А Арунс скорее мог по легкомыслию причинить кому-то вред, не задумываясь, что из этого выйдет - так в каноне получилось с одной девушкой; мы и здесь еще ее увидим. Впрочем, у него и случаев не было таких, как у отца, не было и врагов уровня Турна. А за власть над Римом он вполне собирался бороться в будущем, и, если бы их семью не свергли, вероятно, между сыновьями Тарквиния возникла бы междоусобная борьба. Но все-таки мне он не кажется совсем конченым человеком, в отличие от Секста, поэтому и решила показать его в этом фике. Что выйдет в итоге, пока не обещаю, но одну могу сказать точно: дров Арунс наломает еще немало!

Странно устроены люди - на словах все стремятся к миру, а побеждают всегда сторонники войны!

"Хочешь мира - готовься к войне. Хочешь войны - готовься к войне. Короче, хочешь - не хочешь, а война будет!" (с))  

Поединок, как и следовало ожидать, длился недолго. Правда, Арунсу удалось, пользуясь большей подвижностью, поднырнуть под меч Турна и полоснуть по груди - массивный железный нагрудник зазвенел, как гонг.
- Молодец! - одобрил его Турн и сам обрушил на воспитанника серию ударов, в результате которой Арунс, получив несколько чувствительных уколов, каждый из которых в настоящем бою был бы смертельным, под конец остался безоружным, держа на весу и бережно растирая онемевшую кисть руки.
На глазах юноши сами собой наворачивались слезы, не от боли - от унижения. Почему, ну почему он не сумел даже хоть еще раз задеть противника, по которому сложно было бы промахнуться?! Арунс стоял перед Турном, ссутулившись и часто моргая, как сова днем, чтобы не выдать перед ним свою слабость.
- Итак: один раз ты меня задел, но не настолько, чтобы в настоящем бою враг с такой раной не смог сражаться. Зато ты сам "убит" пять раз и напоследок обезоружен. Притом, что ты втрое моложе меня и втрое быстрее. Но ты слишком самонадеян: бросаешься в атаку, забывая, что у противника тоже есть меч в руках. Теперь ты понял, почему из тебя не получается воин?
Каждое слово царя, точно камень, придавливало к земле бедного Арунса. "Не получается воин" - ему было невыносимо принять эти жестокие слова, поверить им. Но он был самоуверен не только в бою; и на сей раз уже успел своим быстрым умом найти объяснение такой несправедливости царя. Это помогло Арунсу успокоиться, и он даже сумел улыбнуться, сверкнув белозубой улыбкой:
- Тебе, мой царь, проиграет даже самый искусный воин! Но в сражении мне встретятся не такие, как ты, с ними-то я сумею справиться.
Но Турн не поддался на лесть.
- Обычный воин на моем месте достал бы тебя три раза, пусть два. По-моему, для тебя этого хватит.
Арунс молчал, не смея поднять глаз. Он в эту минуту боялся самого себя и того, что мог бы сказать или сделать.
А Турн продолжал:
- Я прикажу Спурию изгнать из армии тех, кто обучал вас с Эмилием бою на мечах. Жаль, что у меня не было времени самому заниматься с вами! Но я постараюсь это исправить, и лишь тогда поставлю тебя командовать другими, когда ты сам будешь сражаться лучше всех. Сейчас Ютурна владеет мечом лучше тебя!
"Да уж конечно, о своей любимице ты позаботишься лучше, чем о сыне своего врага!" - пронеслось в голове Арунса, но он не мог так сказать, не мог допустить окончательного разрыва с Турном и его семьей, потому что это значило бы разрыв со всем Римом. Ему еще предстояло жить в этом городе, с этим царем, по крайней мере, до поры до времени. И он сделал вид, что все в порядке, и вообще, произошедшее сегодня нисколько не волнует его.
- Как прикажешь, мой царь, - беззаботно ответил юноша. - Ты продолжишь меня учить сегодня же?
- Нет. Сегодня вечером прибудут этрусские послы. Кстати, тебе тоже надо быть на приеме. Приведи себя в порядок, но не наряжайся, как уличная девка!

[Артанис]

Только этого и надо было Арунсу! Он очень хотел повидать этрусков, своих дальних родственников и по отцу, и по матери, познакомиться поближе с представителями этого более культурного, развитого, чем римляне народа, но не решился просить Турна, зная, что в этом почти наверняка будет отказано. Но теперь царь сам позволил ему придти, и обрадованный Арунс даже был готов простить ему сравнение с уличной девкой, тем более что сам сознавал свою слабость к ярким, красивым нарядам. Он поднял глаза с благодарностью:
- Мой царь, я не решался даже надеяться, что ты позволишь мне встречать этрусков.
Но Турн ответил с суровостью, мгновенно уничтожившей все шевельнувшиеся было теплые чувства юноши:
- Я надеюсь, ты не вынудишь меня пожалеть об этом разрешении, Арунс. Не опозорь ни Рим, ни меня. Теперь иди к себе - и чтобы до вечера я тебя не видел, - он повернулся и скрылся в зарослях, бесшумно, как лесной зверь, даже железо плотно пригнанных доспехов ни разу не лязгнуло.
А Арунс вынужден был направиться к себе, все еще сжимая кулаки от бессильной ярости. Да, к себе - в комнату в том самом дворце, которым когда-то владели, один за другим, два его деда - Тарквиний Приск и Сервий Туллий, и его отец Тарквиний Суперб. Арунс никогда не забывал вполне, что это его домом владел Турн Гердоний, хоть у римлян любой гражданин мог быть избран царем.
От Арунса никогда не скрывали событий прошлого, да и как можно было скрыть то, о чем знали все, вплоть до рабов и уличных мальчишек? Ему с детства было известно, что его отец и мать были жестоки и несправедливы, и поэтому народ сверг их. Но и другое он знал - они правили Римом, и эта мысль пьянила его, кружила легкомысленную юную голову, как восхождение на белоснежную сверкающую гору. Арунс не знал, как бы ему жилось при родителях, но был уверен, что лучше, чем сейчас, когда из всего рода Тарквиниев остались только они с Аретой, да и та стала женой Эмилия Гердония. А ведь он мог бы расти царевичем, наследником римского престола, коль скоро его отца обвиняют в намерении изменить закон о престолонаследии. Он мог бы в свое удовольствие развлекаться и носить красивые наряды, и никто не посмел бы поучать его и оскорблять его за это. И он командовал бы армией по праву рождения, если бы... если бы Турн не убил его отца!
Такой круг проделывали мысли Арунса всякий раз, стоило ему задуматься о своей семье. Он не мог по-настоящему сожалеть о своих родителях, потому что не помнил их, но о той жизни, что у него могла быть, он не забывал никогда. Впрочем, он был еще слишком юношески легкомыслен и беспечен, чтобы мечты о потерянных возможностях сподвигли его  к настоящим действиям. Жажда деятельности лишь смутно бродила в нем, и задуманный набег на соседей должен был стать первым самостоятельным подвигом юного Арунса. Но и здесь Турн не дал ему отличиться!
Иногда Арунс все-таки пытался представить своих родителей. Отца он легко мог увидеть в собственных чертах, стоило ему пристальнее поглядеть в воду, как греческий Нарцисс, или в зеркало из полированного серебра, в то время уже входившее в обиход. Дворцовые рабы часто говорили подрастающему юноше о его сходстве с Тарквинием Супербом; царский советник Юний Брут как-то с горечью сказал, что он - вылитый отец, а однажды и царевна Ютурна заявила об этом во время ссоры. Представить, какой была мать, оказывалось гораздо труднее. Даже в детстве, как только Арунс закрывал глаза, ему виделась вместо матери царица Эмилия, единственная из царской семьи, к кому Арунс был по-настоящему привязан. Но он слепо протестовал против такой подмены, его мать быть, конечно, ничуть не похожа на нее!
Расспрашивать кого бы то ни было о родителях Арунс не хотел, и без того наслушавшись историй, рассказанных ему напрямую, а еще больше - подслушанных или выведанных у кого-нибудь. Он знал о своей матери - мужеубийце и отцеубийце, об отце, убившем свою первую жену, мать Ареты, о жестокой казни, измышленной Тарквинием для Турна и осуществившейся, если бы боги не спасли нынешнего царя. Это, наверное, было правдой - шрамы, избороздившие лицо Турна, ничуть не думали разглаживаться с годами. Но ведь Турн был жив, а Тарквиний мертв уже много лет. А сыну побежденного пришлось учиться с детства смотреть в лицо победителю, не выдавая своего страха.

[Артанис]

Это была еще одна причина, и, пожалуй, самая ранняя, для ненависти Арунса к Турну. Одно из самых первых его детских воспоминаний было об одном из редких, пока дети не подросли, приходов Турна в детскую. Войдя в комнату и на мгновение закрыв собой весь проем, Турн тогда склонился над занятыми своими немудреными играми детьми, и... Арунс взвыл от ужаса, увидев его изрытое шрамами, как будто кем-то изгрызенное лицо, темное и неподвижное, как уродливая маска.
В тот жуткий час Арунс не плакал, а выл, и никак не мог успокоиться, не слушал никого. Рядом с ним заплакала Арета, которой передался страх брата, и Эмилий успокаивал ее; она доверчиво послушалась, взяла его за руку и улыбнулась. А Арунса никто не мог успокоить: он катался по полу и выл, отталкивая бросившуюся к нему царицу и служанок. Но в то же время он еще успел заметить, как Ютурна, в этот день почему-то не поспешившая сбежать из детской, как обычно, с радостью бросилась к страшному человеку, повисла у него на шее и целовала те самые шрамы, на которые Арунс смотреть не мог без ужаса и отвращения. Мальчика чуть не стошнило при этом, но зато новое потрясение помогло успокоиться.
В тот же вечер он узнал, что испугавший его человек был царем Рима и отцом Эмилия и Ютурны. Узнал, и в дальнейшем научился при встрече с ним "вести себя прилично", как говорила царица. Но своего первоначального страха перед Турном Арунс так и не мог изжить окончательно. В детстве, пока няня еще рассказывала ему на ночь сказки и мифы, он, слыша от нее про злобных уродливых великанов, не сомневался, что живет в логове одного из них, и его лишь успокаивало, что в сказках великана всегда удавалось обмануть и убить отважному и находчивому герою, с которым мальчик приучился отождествлять себя.
С тех пор прошло много лет, и Арунс давным-давно понял, что у него нет никакой разумной причины бояться Турна, но то ощущение из раннего детства напоминало о себе всякий раз, стоило ему взглянуть в лицо своему царю. Это было неправильно, ему не хотелось бояться, однако приходилось переживать это мучительное чувство почти каждый день, так что для Арунса становились почти праздниками дни, когда его вместе с Эмилием и другими знатными молодыми людьми отсылали к армии - для охраны границ или просто для ежегодных тренировок. Как бы ни было скучно в армии без девушек, вина, развлечений и нарядов, каким бы изнурительным занятиям не подвергал подопечных главнокомандующий Спурий, он все же не был Турном, и вполовину не был так суров, не требовал от юношей больше, чем они могли совершить. Когда сам царь изволил заняться подготовкой своего воспитанника, Арунс выматывался, как последний раб после целого дня непосильной работы. Только в последние годы он достаточно окреп, чтобы справляться с заданными Турном боевыми приемами, но раньше после учебных боев, наподобие сегодняшнего, он кое-как доползал до постели, будучи абсолютно уверен, что у него переломаны все кости, и что Турн, конечно, намеренно хотел его убить. Сейчас стало легче, но царь все равно оставался недоволен, как будто и не замечал всех стараний юноши.
Семья Турна тоже так и не стала для Арунса Тарквиния родной. К царице Эмилии он был привязан, но считал эту маленькую хрупкую женщину покорной тенью мужа, пусть доброй, но неспособной лично от себя ни на какой поступок. Ее сын стал приятелем Арунса, ведь они выросли вместе, и со стороны могли казаться настоящими друзьями, но Эмилий Гердоний не мог быть тем человеком, которому мог бы вполне доверять молодой Тарквиний, для которого друг детства был прежде всего сыном своих родителей. Ютурна вообще казалась Арунсу женским вариантом своего отца, разве что не была уродливой, и ее он тоже опасался. И даже собственная сестра Арета не была ему по-настоящему близка, слишком разные у них были характеры. Сестра даже в детстве никогда не дралась, как Ютурна, не искала никаких приключений - наоборот, когда он, еще мальчиком, задевал или дразнил ее, она только плакала, и тогда Эмилий вступался за ее защиту, и вот они с Арунсом уже дрались по-настоящему, случалось, в кровь, пока их не растаскивали по углам. Арета была благодарна Эмилию за защиту; ничего удивительного, что она и взрослой так и не смогла с ним разлучиться. И все-таки Арунс не мог простить сестре окончательного слияния с царской семьей, которую он так и не научился считать своей.

[Эйлин]

 Страх и ненависть испытывает Арунс  к Турну. С одной  стороны, все  понятно, а  с другой  стороны жаль. К тому же   юноша  сожалеет о   том, что не наследник и  не   может делать все, что его душа  пожелает. Пока от него   предвидятся только очень и  очень большие  проблемы.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Convollar]

Понять Арунса можно, но, мне кажется, здесь есть доля вины и Турна и даже Эмилии. Проблем от юноши будет немало, это ясно. Если уж его так тянет подраться, стычку с соседями он может и сам спроворцировать - дабы отличиться. К тому же в Риме достаточно молодых людей, готовых его поддержать - у меня вот создалось такое впечатление.  И ещё - чем-то он напоминает незабвенного Ричарда Окделла, какими-то отдельными чертами характера.
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

[Артанис]

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, и другие читатели, большое спасибо вам!
Эрэа Convollar, как и в любом конфликте, обе стороны оказываются "хороши". Конфликт отцов и детей - вообще обычная вещь даже в более простых условиях, а здесь и семья - не настоящая, и почва для конфликта весьма богатая. Посмотрим, чего ждать от Арунса, и что может получиться в итоге!
И среди римской молодежи не только он мечтает о подвигах, это правда. Старшее поколение сделало все, чтобы они могли расти как за каменной стеной, а подросшие детки теперь мечтают, чтобы стена была менее каменной. Может, и поумнеют со временем - если доживут и если сами не перевернут Рим вверх дном.

Глава II. Прием этрусков
В пиршественном зале царского дворца собирались гости. Здесь в этот вечер присутствовал весь цвет Рима, представители лучших его семейств, пользующиеся доверием царя, все, кто в эти двадцать лет были приближены к нему, и молодые, выдвинувшиеся за последние годы благодаря уже проявленным военным и политическим способностям. Турн созвал и мужчин, и женщин - это были еще не официальные приговоры, а только торжественная встреча праздничный пир в честь приехавших послов, и им следовало показать лучших из сыновей и дочерей Рима.
Сам царь встретил послов во главе стола, в большом деревянном кресле, с успехом заменявшем ему  трон. Турн был одет подчеркнуто просто, в белоснежную тунику выше колена, похожую на сенаторскую латиклаву, какие носили его приближенные, собравшиеся здесь, только без пурпурной полосы. Этим одеянием, наиболее удобным и не сковывающим движения, он показывал, что по-прежнему остается воином, даже в старости. Все могли видеть его по-прежнему сильные, мускулистые руки и ноги, не прикрытые "одеянием мудрости", как подобало старикам. Турн не собирался менять своих привычек, по крайней мере, пока остается в силе. На нем не было никаких украшений, кроме ритуальной царской повязки поверх седой гривы его волос.
И каким же контрастом оказалась намеренная простота в облике римского царя с внешним видом этрусских послов! Их одежда была непривычного римлянам покроя, почти до пят длиной, уложенная со множеством складок - красивое, но неудобное одеяние, скорее всего, сугубо празднично-церемониальное. Но все они были из прекрасной тонкой ткани и богато украшены, так что некоторые из римлян, особенно молодых, плохо знающих этрусков, даже залюбовались ими.
- Смотрите! - воскликнул Арунс, сидевший вместе с прочей молодежью в дальнем конце стола. - Чтобы надеть такое и правильно уложить, понадобится помощь нескольких рабов сразу!
Кое-кто из молодежи вполголоса поддержал его восторги; среди таких были Юний и Вителлий, сыновья Брута, и трое молодых Виргиниев Руфов; их отец и мать были некогда среди тех, кто помог Турну свергнуть Тарквиния, но подросшие сыновья устали жить за спиной у старших и мечтали о самостоятельной жизни. Но Эмилий только сурово нахмурился, увидев этрусков, а его друг Валерий ответил Арунсу, понизив голос:
- А к чему такой наряд для воина? Ни надеть самому, ни сражаться в этом нет возможности. Только красоваться на празднествах и годится. Каждый римлянин - это воин. А воин должен быть всегда готов к битве. Кутаться в длиннополые одежды годится только для стариков и женщин.
Арунс презрительно скривился, хотел уже обозвать Валерия "подпевалой стариков" или "невеждой, предпочитающим меч красоте", но в это время этруски уже прошли между двумя рядами выстроенных Спурием вооруженных стражников,  и приблизились к пиршественному столу. Турн поднялся из-за стола, приветствуя почетных гостей, и римские вельможи последовали примеру царя.
Брут, прекрасно знавший нынешних гостей еще в давние годы, называл их имена.
- Лукумон города Клузиум Октавий Мамилий, - он говорил не так, как произносили это имя сами этруски, но римлянам все равно было никогда не выучить правильно этрусских имен; и названный им, хорошо знавший латинскую речь, только недовольно поджал губы, но, в качестве посла, смирился и с искажением своего имени.
Брут называл дальше сопровождающих лукумона этрусских вельмож, тоже произнося их имена для удобства римлян в латинизированной форме. Они кивали, соглашаясь принять эти имена, пока находятся в Риме.
Едва прозвучало первое имя, Арета, жена царевича Эмилия, побледнела как смерть и сжала руку мужа, точно боялась немедленно потерять его. Она глядела расширенными глазами, как оцепеневшая птичка под взглядом змеи, на этрусского лукумона - плотного, коренастого мужчину лет сорока, с резким и суровым лицом воина, явно выдававшим соответствующий характер, причем роскошный наряд только подчеркивал его грубую внешность. Именно этому человеку отец и мачеха некогда прочили ее в жены, и, если бы они остались живы, он теперь стал бы ее мужем. Что он делает в Риме, зачем приехал, хотя царь Турн отказался от всех договоров, когда-то заключенных его предшественником? Арета судорожно цеплялась за мужа, как будто этруск прямо сейчас хотел схватить ее и утащить к себе, в свое северное княжество, где зимой идет снег.
- Успокойся, Арета, - шептал ей на ухо Эмилий. - Успокойся, он ничего не посмеет тебе сделать теперь. Смотри, этрусков совсем мало, и мы, конечно, справимся с ними в два счета, если бы они и попытались. Но он ведь не так глуп, чтобы ссориться с Римом даже ради твоей красоты. Ты - моя жена, и тебе нечего бояться.
Но Арета все равно дрожала, как подстреленная лань, не выпуская руки мужа. Она боялась не только за себя. Когда-то отец и мачеха дали обещание от ее имени, пусть она сама тогда еще была слишком мала, чтобы понимать, но все же считалась законной невестой этрусского лукумона. Полюбив Эмилия и выйдя за него замуж, она нарушила обещание, и теперь ей казалось, что страшные беды должны грозить Риму в наказание за ее вину. Но она не знала, как рассказать мужу о своей тревоге, и могла только верить, что он всегда убережет ее.

[Эйлин]

Арунс все  сразу  хочет - и воевать, и одеваться в   одеяния сложных покроев. Да и другие   юноши тоже  не далеко ушил. Такое впечатление, что родители за делами про чад своих забыли и воспитывали   плохо. Неужели Арета тревожиться не зря? Что-то в этом есть тревожное.
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис!