Сын тирана (AU по "Возвращению с местью")

[Convollar]

Да, Арунс и его друзья (или подпевалы) мечтают о великих победах, богатой добыче, роскошных одеяниях и забывают, что вблизи война - это кровь, грязь, кишки наружу и смерть близких. Возможно, такой урок и пошёл бы им на пользу, да уж очень высока цена.
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

[Whisper]

Спасибо за продолжение.
Думается, стену теплицы старшее поколение и впрямь воздвигло прочную - теперь романтичная молодёжь мечтает о ратных подвигах и поверженных врагах, слабо представляя себе все ужасы войны, её цену. Сейчас они чувствуют себя бессмертными, и ценить жизнь и мир начнут, лишь схлопотав граблями... И что-то мне подсказывает, что грабли эти в истории будут.

[Артанис]

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, эрэа Whisper, огромное спасибо вам!
Отвечу всем сразу, потому что все комментарии касаются этой темы. Боюсь, что удивляться тут нечему - и в наше время бывает, что сначала родители спасают страну, а потом подросшие детки считают их неправыми и разрушают все, что было сделано. За примерами далеко ходить, кажется, не надо. Ну да, может быть, им еще вправят мозги вовремя? Иногда и граблями, если понадобится, не без того. Не всем удается своевременно получить по-настоящему важное и полезное дело, как поколению Турна, да и Виргиния и Арпина, чтобы изначально воевать за правое дело. Ну а молодым что остается? Личный пример не на каждого подействует. Это только деньги копить "хорошо, когда это сделали за вас родители", а подвиги совершать - совсем наоборот.

Рядом с Турном сидела его жена, царица Эмилия, спокойная с виду, но на самом деле переживавшая не меньше Ареты. В отличие от мужа, ее сильно изменили прошедшие годы, а еще больше - пережитые испытания. Она оставалась стройной, как молодая женщина, и могла быть принята за нее издалека, но волосы ее давно полностью поседели, вокруг глаз навсегда пролегли темные тени, а все еще высокая грудь странно сочеталась с высохшими, ставшими хрупкими, как у девочки-подростка, плечами и руками, угловато вырисовывающимися под белым платьем. Она походила на цветок, не успевший увянуть и засохнуть от естественных причин, но замороженный в одночасье внезапной стужей.
Зато царевна Ютурна, сидевшая рядом с матерью, была теперь в расцвете сил: высокая и сильная, с роскошными черными кудрями, едва удерживающимися в сложной прическе, с огромными блестящими темными глазами, она считалась прекраснейшей из женщин Рима не только потому что была дочерью царя. Правда, среди молодых римлян иные все-таки считали, что для совершенной красоты Ютурне не хватает женственной нежности. Были люди, которым мускулистая царская дочь, с детства привыкшая лазать по деревьям и стрелять из лука, метать копье и править конем и колесницей, внушала скорее тайное опасение, нежели желание любоваться ею. Но Ютурну ничуть не волновало их мнение. Для нее на свете был только один мужчина, чье мнение о ее красоте волновало своенравную царевну, и он находился рядом с ней и любил ее, какой есть - ее муж, Скавр Арпин, фламин Юпитера. Даже если бы ее отец не сделал Арпина патрицием и жрецом, все равно другой мужчина, менее схожий с ней душой и характером, не мог полюбиться Ютурне.
Он выглядел величественным и грозным  в праздничном жреческом облачении, когда внимательно разглядывал этрусских послов исподлобья сумрачными темно-синими глазами. Никто иной, как его же подчиненные, жрецы Юпитера, верили сами и говорили другим, что фламин умеет читать мысли. Что и говорить, высоко шагнул бывший незаконнорожденный, почти раб, а ныне верховный жрец и царский зять!
Рядом с Арпином сидел его друг Виргиний Руф со своей женой, красавицей гречанкой Амальтеей и двумя старшими дочерьми, пятнадцатилетними рыжеволосыми близняшками. Но сыновья Виргиния сидели поодаль, среди своих друзей, и шептались с ними, не глядя на родителей.
В обществе старших сидела, не присоединяясь к шумной молодежи, еще одна молодая пара - родственник Тарквиниев Люций Коллатин и его жена Лукреция, дочь главнокомандующего Спурия. Они поженились в прошлом году по большой любви, как и Эмилий с Аретой, и были счастливы, несмотря на все насмешки молодежи, еще не знающей истинной силы этого чувства. Рядом с ними сидела и сестра Коллатина, совсем юная девушка, только что вступившая в возраст невесты, но не по-девичьи серьезная. Временами она поднимала взгляд, как будто тянулась куда-то дальше, быть может, к дальнему краю стола, где сидели юноши и молодые мужчины? Но девушка тут же тайно вздыхала про себя, так что даже брат ничего не замечал, и запрещала себе глядеть в ту сторону. "Нет! Ничем я не выдам своей любви, я сумею скрыть ее, как свечу под колпаком, и там она угаснет, умрет за недостатком воздуха. Я не позволю ей разгореться, не помешаю его счастью с другой". Так мужественно скрывала свою тайну эта почти девочка - истинная дочь гордого Рима.
За тем же столом сидели и другие семьи сенаторов, знатных воинов и жрецов; многие главы семейств привели с собой молодых сыновей и дочерей на выданье, так что не одна лишь юная Фульвия украдкой поглядывала в сторону собрания молодых людей, другие девушки даже делали это более смело.

[Артанис]

Ну а старшему поколению сейчас некогда было следить за молодыми, они сосредоточили свое внимание на переговорах своего царя с послами этрусков.
- Здоровья и долгой жизни тебе, царь Рима, доблестный Турн Гердоний, - проговорил глава послов с самым почтительным видом.
Турн невозмутимо выслушал это пожелание, давая понять, что знает, чего стоят дружеские заверения этрусков.
- И я приветствую тебя, лукумон города Клузиума, благородный Октавий Мамилий! Не сомневаюсь, что ты прибыл к нам с дружескими намерениями, потому что для враждебных тебе, конечно, понадобилось бы куда больше людей, чем ты привел с собой.
- Разумеется, ведь я знаю цену и дружбе, и вражде с Римом, - согласно кивнул лукумон. - Большинство моих союзников и соседей давно заключили с тобой мирный договор; наконец, я решил, что и мне полезнее быть твоим другом, царь.
Лукумон безошибочно нашел верный тон в обращении с Турном: четкий и деловой, без лести и фальшивых заверений. Один воин и правитель приехал заключить договор с другим, не больше и не меньше; это могло сработать. Но, как и подобало воинам, им надлежало сперва "прощупать" друг друга, оценить противника со всех сторон. Царь и лукумон говорили спокойно, даже мягко, но окружающим слышался лязг металла и виделось сверкание мечей в их руках.
- Для нас большая честь - дружба этрусских князей, - проговорил Турн. - Мудрый правитель знает, когда надо воевать, когда - заключать мир. Особенно если нет больше повода для вражды. Ты согласен со мной?
- Разумеется. У нас и наших государств уже давно нет никаких причин для вражды, - охотно согласился Октавий, явно намекая на Арету, только сейчас осмелившуюся вздохнуть свободнее. Но он не взглянул на нее, всем своим видом демонстрируя, что его не волнует нарушение римлянами брачного договора.
Турн уловил, как легко этруск соглашается со всем, что он говорит, как уступает, пусть и сохраняя достоинство. Следовало выяснить, что кроется за такой уступчивостью. Не сразу, конечно.
- В таком случае, не следует договариваться о делах немедленно, иначе наши друзья станут говорить, что римляне негостеприимны, - заметил царь. - Сегодня мы празднуем ваше прибытие; веселитесь и вы вместе с нами. Кто же обсуждает важные дела на пиру и в присутствии женщин? А завтра утром поедем на охоту - уж кабаны и олени у нас точно не уступают этрусским.
- Благодарю тебя, царь, но прежде прими наши подарки для себя и своей семьи, - ответил лукумон, делая знак воинам, сопровождающим его. Те принесли какие-то предметы, обернутые дорогой тонкой тканью.
- Возьми в подарок этот меч, он выкован специально для тебя и богато украшен.
Октавий передал в руки Турну меч, лезвие которого было украшено витыми узорами, напоминающими волнующееся море, а рукоять в виде волчьей головы и богатые ножны украшены бирюзой. Царь коснулся лезвия пальцами, проверяя заточку клинка.
- Благодарю тебя за этот подарок, благородный Октавий! Я тоже сделаю тебе ответный подарок: возьми мой меч.
Турн отстегнул от пояса и протянул этруску меч, выглядевший куда скромнее подаренного - обычный воинский, без лишних украшений, только длиннее и тяжелее обычного, так что лукумон, хоть и был крепким мужчиной, поначалу даже пошатнулся под его тяжестью. Те, кто видел эту сцену, заметили, что меч Турна явно не по росту этрусскому князю.

[Артанис]

Октавий, конечно, тоже понял значение такого подарка, но с самым невозмутимым видом достал из другого свертка роскошное золотое ожерелье с подвесками в виде дубовых листьев из прекрасного золотистого янтаря, ценившегося в то время очень высоко, потому что его доставляли с большим трудом из далеких северных земель.
- Это для твоей супруги, царицы Эмилии - единственная драгоценность, достойная ее красоты и высокого звания, - произнес этруск.
Эмилия склонила голову, выражая благодарность, а главное - скрывая грустную усмешку, потому что была не из тех женщин, что радуются любым комплиментам мужчин, даже откровенно льстивым.
- Вот эти парные кольца - для царевича Эмилия и его супруги Ареты. Лучший златокузнец Этрурии выковал их, как только узнал об их свадьбе! Они украшены сердоликом - камнем любви и жизни, а, если их соединить, оба камня образуют сердце.
- Благодарю тебя, любезный союзник, - Эмилий один подошел за своим подарком и сам надел на руку жене ее кольцо; надо сказать, оба украшения так подошли им, словно были заказаны специально по размерам.
Этруск не выглядел ни разочарованным, ни польщенным отношением римлян к его подаркам; он умел владеть собой.
- Подарки для царевны Ютурны и ее супруга нельзя было ввести сюда - они ждут во дворе, и за ними смотрят наши рабы. Это прекрасная белая кобылица для царевны и богато отделанная колесница с упряжкой из трех коней для фламина Арпина. Если бы на улице уже не стемнело, вы могли бы разглядеть их в окно.
- Даже не видя их, я не сомневаюсь, что твои подарки должны быть замечательны, - отозвался Арпин, внушительно поглядев на жену, вскинувшуюся было при упоминании лошадей; дочь царя не имела права поддаваться женскому любопытству и бежать смотреть подарок немедленно.
Остался последний подарок, самый маленький. Лукумон, кажется, специально медлил, разворачивая ткань, ни на кого не глядя, и окружающие невольно затаили дыхание, глядя на него и ожидая.
- И последний мой подарок - последний по очереди, но не по значению - для царевича Арунса Тарквиния. Это древнее украшение этрусской работы, и сегодня оно возвращается законному владельцу.
На жесткой ладони Октавия лежал изумительной красоты золотой браслет, тяжелый и массивный, в виде змеи, в несколько витков оборачивающей руку, и под конец кусающей себя за хвост. Глазами змеи были два сверкающих красных камня.
Арунс изумленно ахнул при виде этой драгоценности; во всем Риме не было подобной, ни у кого, при всех своих мечтах о наследии предков он и представить не мог такой красоты, а теперь она досталась ему в подарок! Или не досталась? Он поглядел на Турна, пытаясь понять, как тот отнесется к такому дару от этрусского посла. Арунс сам не мог представить, что он сделает, если Турн запретит принять браслет.
По лицу Турна, как всегда, трудно было понять, о чем он думает: его искаженные черты не могли менять выражение в зависимости от владевших им чувств, а высказывать своего отношения к этрусскому подарку он не спешил.
- Что же ты, Арунс, не благодаришь нашего высокого гостя за подарок? Или ты не рад? - с притворным удивлением сказал он воспитаннику.
Тот рассыпался в благодарностях, с бьющимся сердцем чувствуя холодное прикосновение золотой змеи к своей коже. Об одном только жалел Арунс - вряд ли у него найдется наряд, подходящий к такому великолепному браслету.
После вручения подарков начался пир, затянувшийся глубоко за полночь. Римляне доказывали своим гостям, что они умеют благодарить новых союзников не хуже этрусков.

[Артанис]

Спасибо всем, кто не читал!  

Глава III. Царь и советник
Уже глубоко за полночь, наконец, закончился пир. И хозяева, и гости разошлись отдыхать, чтобы наутро быть готовыми  ехать на охоту.
Только самому царю великого Рима было не до сна. Мрачный и раздраженный, он закрылся один в кабинете и принялся мерить его широкими шагами, от одной стены до другой. Тяжелые подозрения  не давали ему успокоиться и заснуть, и Турн Гердоний не находил себе места, в одиночестве осмысливая всю цепь странных событий последнего времени.
Он ненавидел и даже, можно сказать, боялся этого ощущения неизвестности, когда чувствуешь, как лесной зверь чует надвигающееся бедствие, что происходит нечто важное и значительное, может быть, опасное, но что, откуда? Нельзя дать бой невидимому врагу, отразить угрозу, о которой не знаешь, откуда она исходит. Такое ощущение было Турну знакомо, и это была не беспричинная тревога расшатанных нервов, но чутье опытного воина. Такое же смутное предчувствие терзало его, когда Тарквиний и Руф готовили ловушку, в которую он должен был попасть. Точно так же он не находил себе места, когда скрывался в болотах, считаясь казненным, и не мог ничем помочь готовившим в Риме восстание Бруту и Спурию. И вот теперь это мучительное ожидание неизвестности вернулось снова, когда Турн полагал Рим в безопасности, а себя - вправе спокойно прожить остаток дней. Уж лучше было бы выйти сражаться без оружия и доспехов - там хотя бы знаешь, откуда ждать смертельного удара...
Внезапно в дверь постучали. Турн, поглощенный своими мрачными раздумьями, вздрогнул от неожиданности и мысленно упрекнул себя: "Просто позор, хорошо хоть, за меч не схватился еще..."
- Кому это не спится ночью? - поинтересовался он, позволяя войти.
- Если царь Рима не спит ночью, разве его советник может спать? - весело и лукаво прозвучал голос вошедшего.
- А, это ты, Юний! - воскликнул Турн. - Мне как раз надо поговорить с тобой.
- Я это знал, потому и пришел к тебе, не откладывая до утра, - ответил Брут, садясь у стола и освобождая Турну место напротив.
В отлисие от царя, первый советник сильно изменился за прошедшие годы. Правда, он, приняв значительное участие в свержении беззаконной узурпаторской четы,  вновь обрел свободу и подобающее патрицию достоинство. Даже больше - он, по заслугам ценимый новым царем, теперь пользовался уважением у всего Рима, и сограждане сами искали его дружбы. И некогда данная ему царицей Туллией презрительная кличка "Брут", означавшая "Дурак" или "Безумец" теперь обрела совсем иной, почетный смысл, выражавший восхищение его умом, позволившим взять верх над самым коварным противником. Так воины носят следы от ран, полученных в бою, как награду, знак отличия.
Но своего прошлого Брут не забыл. Не мог забыть, как рабствовал перед Туллией, терпя унижения и глядя, как гибнут невиновные люди от рук тиранов. Прошлое навсегда запеклось в его сердце кровавой раной, более мучительной, чем для Турна следы пыток. Напротив, последний, оправившись от ран, отбросил и все, что мешало ему, идя вразрез с его правилами жизни, которых он придерживался всегда - и в пещере Инвы, и на царском троне. Но для Брута, как и для Эмилии, пережитые испытания не прошли бесследно. Он быстро постарел, его волосы давно побелели, плечи - согнулись, и при ходьбе он все чаще опирался на палку, которую и теперь оставил в углу. Рядом с Турном он выглядел самым обыкновенным стариком, хилым и слабым. Но, по общему мнению, в Риме по-прежнему было не найти человека умнее, хитрее и проницательнее его, и царь полагался на Брута не меньше, чем в первые годы правления.
И сейчас он сразу понял, чем вызвано беспокойство Турна.
- Что ты думаешь об этрусках? - спросил он, удобно устроившись в кресле.

[Артанис]

Турн бросил на стол украшенный бирюзой меч, подарок этрусского посла; тот зловеще звякнул от удара.
- Я не доверяю им. Их несвоевременной дружбе, их пожеланиям, их подаркам. Обрати внимание, с каким значением они подобраны - этруски дают понять, что знают о нас все. Уж лучше бы этот Октавий, или как его зовут по-настоящему, продолжал негодовать, что мы отказались отдать за него Арету.
- Октавий - человек дела, он не станет вздыхать о несбыточном. Да ему и не особенно нужна была девушка, он за весь вечер даже не взглянул на нее, я специально следил. Я уверен, что для него  гораздо больше значит нарушение договора, заключенного Тарквинием.
- Ты прав. Но, если он  считает себя обманутым, мы не можем ему доверять. Однако меня беспокоит не только Октавий.
- А кто же еще?
- Арунс! - Турн поднялся из-за стола и вновь прошелся по комнате; его шаги гулко отдались эхом от вымощенного каменными плитами пола. - Стыдно сказать, но этот мальчишка, похоже, отбился у меня от рук. Он совсем не похож на моих детей, я не знаю, что сделать, чтобы он понял, что я желаю ему добра. Могу только приказывать, но так можно нажить врага. Он, кажется, и без того считает меня слишком жестоким.
Никому, кроме Брута, не мог бы Турн высказать этих мыслей, даже жене, слишком любившей детей, своих и приемных. Только Брут мог понять его и дать хороший совет.
- Что, не всегда помогает военная дисциплина? - усмехнулся он. - Я тебя понимаю, ведь и мои сыновья не лучше Арунса. Видел бы ты, что они творят, когда приезжают домой в отпуск! Хозяйничают в родовом доме, как в завоеванном городе, бросают на ветер будущее наследство. Они говорят, что вознаграждают себя за муки армейской муштры.
Турн грозно скрипнул зубами.
- Не были они на настоящей войне - тогда бы узнали, что такое муки, и что пить вино и развлекаться с красивыми рабынями - не главная радость в жизни. Впрочем, я думаю, что война нам еще предстоит. Ну что ж, может,  хоть чему-то научит глупых мальчишек. А вот с кем тогда будет Арунс - я не уверен...
Брут пристально глянул на своего царя и друга.
- Ты думаешь, что он способен предать?
- Я вынужден ждать чего угодно, - Турн тяжело сел в кресло, словно вместе с ним опустился и весь груз забот римского царя. - Он смотрел на подарок этруска, как блудливая девчонка, и теперь с радостью пойдет у него на поводу, стоит тому поманить. Пожалуй, надо было вовремя отправить Арунса на границу, проветрить голову. Но теперь уже поздно, это будет выглядеть так, словно я его сослал.
- И ты веришь, что он может пойти против тебя? Ведь ты его воспитал, что ни говори.
- Мальчишка горд и честолюбив, только сегодня он возмущался, что я мало его ценю. Если этруски захотят его переманить, он может и поддаться.
- А если это случится, - осторожно проговорил Брут, как бы избегая называть вещи своими именами, прибегая к расплывчатым формулировкам, - если он и вправду поступит так, что ты сделаешь с ним?
Царь Рима взглянул прямо в глаза своему первому советнику.
- Я сделаю с ним то, чего заслуживает предатель, кем бы он ни был, будь то даже мой родной сын. Разве ты не сделал бы того же, если бы твои сыновья предали Рим?
Брут нехотя опустил голову в знак согласия.

[Эйлин]

Встреча  прошла на весьма    высоком  уровне и не без подколок, как и подобает. Подарки какие-то все со смыслом да не недобрым. Так и ждешь нехорошего. Арунс, конечно, избалованный,  дурной  мальчишка, но пока  еще  никого не предал. Хотя, полагаю, его попробуют переманить на другую сторону. Но может быть найдется сила, что повлияет на  него. У Турна не слишком  получилось добиться  его доверия, да и  вряд ли  он добивался. Брут в этом прав, что военная дисциплина не  всегда    помогает. Его отпрыски тоже  хороши, но они просто бесятся по   молодости   и от слишком  сытой жизни. а  вот с Арусном  труднее. Жаль, что нет никого из окружения Турна, кто пользовался его уважением.
Но будем жать, что же будет дальше.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Convollar]

Арунс опасен именно своей непредсказуемостью и мечтательностью, если можно так сказать. В сочетании с упрямством и неумением слушать и пониматьокружающих, получается оружие массового поражения. Я уж как-то говорила - он живёт в мире несколько нереальном и слышит только самого себя. К тому же, этот проклятый подарок - это же очевидно.
"Вот здесь меня не ценят и не понимают, а там ценят и одаривают. Авансом" Вопрос - а за что, собственно, такие авансы выдаются, ему в голову не приходит и прийти не может - не тот склад характера.
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

[Whisper]

Спасибо за продолжение.
Бойтесь данайцев, дары приносящих. Помпезные и со скрытым смыслом.
Обиду этруски, быть может, и не таят, но вот укусить при возможности - это святое. В дружеские намерения и впрямь верится с трудом.
Как мне кажется, Турн слишком категоричен - говорит так, словно предательство со стороны Арунса неизбежно. Не столкнёт ли он сам неприкрытым недоверием юношу на неверный путь? Красивая побрякушка (ну или ооо-очень красивая побрякушка) - не причина "с радостью идти на поводу, стоит тому поманить". Арунс хоть и непредсказуем и в чём-то инфантилен, но не несмышлёный ребёнок же он, которого так просто можно "поймать" конфеткой! Но подобный жест вполне может стать решающей песчинкой на весах, когда он задастся вопросом "кто мне друг на самом деле, а кто - враг?". Этрусские (или какие другие) "искусители" вполне могут спровоцировать ситуацию, когда вопрос сам всплывёт в его голове.

[Артанис]

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, эрэа Whisper, огромное спасибо, что читаете!
Арунс, помимо канонных и книжных ассоциаций, отчасти напоминает молодежь не таких уж далеких времен, радостно рушащую "Железный Занавес", веря, что за ним начинается Светлое Будущее, и они-то смогут сделать жизнь лучше, если им покажут умные и богатые дяди за границей. Потом, когда увидит, каковы настоящие последствия, поумнеет. Лищь бы не было поздно.

Повисло тяжелое, мрачное молчание. Наконец, Брут, почувствовав, что они дошли уже до темы, о которой страшно даже думать, проговорил беззаботным тоном, желая разрядить обстановку:
- Э, хватит нам тревожиться о том, что еще не случилось и, даст Юпитер, не случится и впредь! А что до намерений этрусков - если ты разрешишь, я завтра же попробую подпоить Октавия и расспрошу, с какой целью он приехал. Он выглядит крепким орешком, но я с ним справлюсь.
Но Турн не одобрил такого предложения.
- Не надо. Лучше береги себя, Юний. Твое здоровье мне дороже их замыслов, в конце концов.
- Вот как? Значит, ты считаешь меня слишком старым, чтобы выполнять свои обязанности? Хочешь, чтобы я сидел спокойно, заботясь только о своем здоровье, как положено старику? - по голосу Брута невозможно было понять, говорит он всерьез или шутит.
- Вовсе нет! Ты знаешь, как я ценю тебя; именно поэтому ты нужен мне живым и здоровым, особенно сейчас. Кто же меняет коней на ослов?
Неизвестно, что ответил бы его советник, но в это время в дверь снова постучали, и женский голос весело проговорил:
- Найдет ли царь великого Рима немножко времени для своей дочери и внука?
- Ютурна! - радостно воскликнул царь, распахивая дверь.
Царевна ворвалась, словно вихрь; в семейном кругу она не считала нужным заботиться о правилах, предписывающих женщинам показную чинность и скромность. Но мальчик все-таки на несколько шагов опередил мать и бросился к деду, который подхватил его на руки и поднял наверх, так что мальчик завопил в восторге.
Старший сын Ютурны и Арпина рос таким же рослым и крепким, как в свое время его отец, как дед, чье имя он носил. Маленький Турн, которого дома звали Львенком, в отличие от царя, выглядел подростком лет десяти-одиннадцати, хотя на самом деле ему едва пошел восьмой год. Он уже искусно владел маленьким мечом, уступающим настоящему только размером, но не остротой, и мог подстрелить из лука птицу на охоте. Мальчик был черноволосым и смуглым, как мать - истинный потомок древнего рода Гердониев; это сходство и сохранившаяся с детства привязанность Ютурны к отцу давали повод для римских и иностранных недоброжелателей Турна распускать грязные слухи. Младший из внуков царя, четырехлетний Публий, именуемый Медвежонком, пошел в Арпина, тут при всем желании ничего заподозрить бы не удалось.
Но ни царю, ни его родным тогда еще не было известно, что кто-то пытается опорочить их честь, и в этот вечер они встретились с ничем не замутненной радостью; даже изуродованное шрамами и омраченное заботами лицо Турна на один миг разгладилось, и он вновь стал тем, кто двадцать лет назад брал на руки маленькую Ютурну.
- Ну что, мой Львенок, поедешь завтра с нами на охоту? - спросил царь, отпустив внука.
Мальчик весь встрепенулся, его глаза ярко вспыхнули.
- На охоту? Да, мне можно? Ты возьмешь меня вместе со всеми?
- Возьму. Уж лучше взять на охоту тебя, чем всех этих разнаряженных женщин, которые своим визгом распугают всю дичь. В мое время охота была сугубо мужским делом.
При этих словах Ютурна усмехнулась, подкралась к отцу и положила голову ему на плечо, ластясь как кошка, точно в детстве.
- Что, и даже для меня великий и грозный царь не смилостивится сделать исключение? Обещаю быть тихой, как мышка, и молчаливой, как рыбка!
- Ну, ты особое дело, ты-то сумеешь, если надо, подстрелить оленя и даже вепря, - ответил Турн, к восторгу мальчика, считавшего вполне естественным, что и его мать должна быть самой сильной и храброй, самой лучшей во всем. - Но куда суются девчонки, пытающиеся тебе подражать? На месте их родителей я запретил бы им; впрочем, это их дело. Вы можете ехать, только отдохните сначала. Усталому, невыспавшемуся нечего делать на охоте.
- А я не хочу спать, - заявил мальчик, уже завидевший этрусский подарок на столе деда. - Меч! Новый! Ты теперь будешь драться им?
- Нет, мой Львенок! - римский царь подошел к стене, увешанной оружием, выбрал себе меч по руке, значительно проще подаренного гостями. - Вот этим я буду драться, когда понадобится, а этот, с бирюзой, возьми себе, если хочешь.
- Можно? - мальчик поднял меч и даже смог им взмахнуть; при этом его руку повело, но он с усилием довершил замах и сумел не уронить меч на пол, после чего залюбовался бирюзовыми инкрустациями и волнистыми линиями на лезвии. - Какой красивый!

[Артанис]

- Смотри на него, но будь с ним осторожен и, когда вырастешь, иди в бой с римским оружием, - сказал Турн одноименному с ним внуку. - На чужеземные сокровища можно любоваться безопасно лишь человеку твердой воли и чистого духа. Другого они околдуют, лишат воли - и уже не он будет владеть сокровищами, а они им. Но в тебя я верю, ты выдержишь.
Дочь и внук слушали царя с интересом, не зная, понимать ли им его слова прямо или в иносказательном смысле; примолкнувший в углу Брут тоже прислушался. Даже он, один из умнейших людей своего времени, был подвержен его предрассудкам и вполне допускал, что меч, как и другие подарки, может быть заколдован, тем более что этруски как раз считались искусными колдунами. Но Турн, видимо, говорил о другом, раз не сомневался, что над его кровью не властно чужеземное наваждение.
- Колесница и лошадь, по крайней мере, хороши, - заметила Ютурна. - Мы уже осмотрели их, потом Арпин ушел отдыхать, а мы с Львенком заглянули прежде пожелать тебе спокойной ночи. И заодно развеселить тебя перед завтрашней охотой.
Турн с благодарностью взглянул на дочь.
- Спасибо Вам, что зашли. С вами я снова стал молодым. Но сейчас вам пора ложиться спать. На рассвете выезжаем на охоту!
- Ты прав, отец. Идем, - Ютурна взяла сына за руку, но тот ловко выкрутился и проговорил с надеждой, полагая, что уж в присутствии царя  она не откажет в его просьбе:
- Мама, а вы с отцом покажете мне пещеру Инвы? Там, где жил отец, и дядя Виргиний, и вы все потом? И болото, где дрались с Тарквинием? Ну, в тот день, когда ты привела помощь?
Ютурна вздохнула, понимая, как трудно в свое время приходилось ее родителям, пока она была ребенком.
- Покажем, если будем поблизости, Львенок. Лес ведь большой, мы можем туда и не попасть. Если хочешь, мы потом специально съездим к пещере Инвы.
- Если твои родители не захотят показать тебе ее, я сам тебя приведу, и ты увидишь своими глазами, как мы жили, когда скрывались на болотах, - серьезно пообещал Турн.
- О, я очень хочу увидеть все места, о которых вы рассказывали! - воскликнул мальчик. - Хотел бы я жить тогда, сражаться вместе с вами! Я бы вам не помешал!
- Если бы ты был с нами, Тарквинию бы сильно не повезло! - усмехнулся Турн, взъерошив черные кудри внука. - Иди спать - и не вздумай завтра показать, что не выспался ночью.
Ютурна с сыном ушли. Турн с Брутом снова остались вдвоем.
Брут несколько мгновений смотрел вслед ушедшим, наконец, задумчиво произнес:
- Самые лучшие времена для человека - когда он видит, как растут его внуки. Не дети - тогда ты еще молод и воспринимаешь факт их существования как должное. По-настоящему дорожишь своей семьей, только когда поймешь, что ее могло бы и не быть.
- Да, - Турн даже вздрогнул от воспоминаний о прошлом. - Я понял это, вновь увидев Эмилия и Ютурну, а теперь боги позволили мне увидеть, как растут дети моей дочери, будут внуки и от сына. Но что мешает тебе последовать моему примеру? Жени поскорее своих сыновей, и наслаждайся снова родительским счастьем.
Но Брут только досадливо усмехнулся, качая головой.
- Не скоро они поумнеют настолько, чтобы становиться отцами семейств. А сейчас я пойду спать. Скоро уже утро, а мне понадобится свежая голова. Да и ты отдохни хоть немного.
Турн кивнул, но спать ему не хотелось. Слишком много мыслей и сомнений обуревали его, чтобы можно было отдыхать.

[Эйлин]

Милая семейная сцена   - появление Ютурны с  сыном - немного разрядила обстановку, но тревога  все равно не оставляет.
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис!

[Convollar]

Меня эта сцена скорее встревожила. Может быть, из-за этрусского меча? Видно, я тоже становлюсь суеверна!
А вот это

Мальчик был черноволосым и смуглым, как мать - истинный потомок древнего рода Гердониев; это сходство и сохранившаяся с детства привязанность Ютурны к отцу давали повод для римских и иностранных недоброжелателей Турна распускать грязные слухи.

Когда у людей нет своего счастья, они, бывает, стараются заляпать грязью чужое! 
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис! 

[Артанис]

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, огромное спасибо вам!
Извините, что вчера не смогла написать.

Когда у людей нет своего счастья, они, бывает, стараются заляпать грязью чужое!  

Угу, особенно те, кому для счастье не хватает только царского трона или хотя бы непосредственной близости к нему.

Глава IV. Охота
Утро взорвалось веселым гомоном множества горячих, возбужденных голосов, лаем собак, бряцанием охотничьих копий и стрел, ржанием лошадей и скрипом повозок, что должны были везти убитую добычу. Если, конечно, как мрачно заметил Турн, глядя на эти сборы, охотники не распугают сами всю добычу ненужным шумом.
Царь великого Рима не любил больших придворных охот, где собирались чуть ли не все патриции. Они брали с собой шатры на случай непогоды, вино в драгоценных сосудах, провиант и рабов, чтобы прислуживали им. А загонять дичь предоставляли посланным в лес рабам и собакам, которые пригоняли обезумевших от ужаса зверей к удобно устроившимся господам, так что тем трудно было промахнуться. Турн, став царем, запретил излишние удобства на охоте, как и на войне. Он ценил только честную охоту, предпочитая, как древний человек, выслеживать зверя в лесу, а там уж - что возьмет верх: силы и быстрота зверя против оружия человека. Лишь такую охоту он считал развлечением, достойным мужчины и воина, а заодно и хорошей боевой подготовкой.
Часть римской аристократии принялась подражать царю на охоте, такие люди  высмеивали любителей роскоши, сравнивая их с греками-сибаритами и напоминая, чем закончил Сибарис, разрушенный луканцам лет за семьдесят до описываемых нами событий. Это действовало,  хотя были и такие, особенно среди молодежи, кому и охота казалась дополнительной возможностью показать себя, и совсем не в том, чем, по мнению Турна, надлежало гордиться мужчине. И эти-то люди, к числу которых принадлежал Арунс Тарквиний и его легкомысленные друзья - молодые Юнии, Виргинии и другие юноши из благородных фамилий, радовались приезду этрусков, ради которых царь вынужден был поступиться своим обыкновением.
На охоту отправились и женщины - их деятельное участие было еще одним новшеством, появившимся во многом благодаря Ютурне. Та с детства увлекалась мужскими занятиями, и сначала отец, а затем и муж позволяли ей, зная, что она способна постоять за себя. Сейчас Ютурна уверенно правила своей белой этрусской лошадкой, а рядом с ней держался ее сын, переживавший пьянящее, кружащее голову чувство, сравнимое разве что с тем, какое лет через десять вызовет у него первая битва. Он больше не маленький мальчик, он - мужчина, и может то же, что могут старшие, у него уже есть лук со стрелами и копье, хоть и поменьше, чем у других, но совсем настоящие. Родители и дед верят в него, одна только бабушка тревожится. Но и она будет рада, когда он привезет богатую добычу! И мальчик победно оглядывал следующих за царевной верхом и в повозках девушек и молодых женщин, оживленно беседующих даже на охоте. Он полностью разделял мнение деда: нечего им здесь делать! Мама может, конечно, охотиться, но она одна такая, а остальные просто неумолчные трещотки, которым следовало бы оставаться дома за прялкой. Маленький Турн, Львенок семейства Гердониев и Скавров, находился еще в том возрасте, когда презрение мальчика к женственности и слабости является вполне искренним, а не напускным, не маскировкой для скрытого интереса, и он нисколько не стремился узнать лучше этот совершенно чужой, скучный для него мир; то ли дело охота!
Иные из девушек и вправду приехали вовсе не ради кровавых охотничьих подвигов, но желая повидаться с подругами, а то и встретиться с приглянувшимися молодыми людьми там, где старшим родственникам труднее было уследить за ними. И сейчас не одна пара темных, карих или светлых глаз устремлялась вперед с робостью, тайной нежностью, скрытой печалью, а то и с более смелыми чувствами. Но юноши, распаленные охотничьей страстью, сейчас не обращали на них внимания: и в самом сибаритствующем лентяе сегодня проснулись более мужественные наклонности, чем обычно, и все стремились  попытать охотничьего счастья, не отставая от своих отцов и старших братьев.
Повозки и лошадей оставили у опушки, там, где начинались леса и болота, куда было не проехать дальше, под присмотром рабов;  там же остались и большинство женщин, однако Ютурна с сыном храбро двинулись дальше, не отставая от мужчин. Далеко впереди, но постепенно приближаясь, доносился лай собак, глухие удары о дерево, вой и рычание лесных зверей, крики загонщиков.
И вот, грозно хрюкая и ломая кусты, выбежало стадо кабанов: секач с огромными кривыми клыками, два вепря поменьше и помоложе, да десяток свиней с выводком полосатых поросят. Один поросенок отстал, не поспевая за старшими, и тотчас к нему бросился выскочивший из зарослей огромный пес. Поросенок испуганно завизжал, и мать-свинья тотчас развернулась и кинулась к нему, подбросила собаку рылом и принялась топтать острыми копытами; в отличие от вепря-самца, который, сбив жертву с ног, может на этом и успокоиться, свинья спешила с ней расправиться наверняка. И в своей жажде мести забыла, что собаки - не единственный враг.
Турн выстрелил первым, начиная охоту, и свинья рухнула с торчащей из бока стрелой. Остальное стадо тем временем уже добежало до выстроившихся цепью охотников, и те встретили их копьями.
Стоя плечом к плечу, Арпин и Ютурна уложили двух свиней и одного из молодых кабанов; причем последний, легко раненый, уже почти прорвался мимо них к спасительной чаще, но рухнул на краю поляны со стрелой в глазу, пущенной маленьким Львенком, ни в чем не отстающим от родителей.