"И возвращается ветер..." - II

[katarsis]

Да, интересно, куда это принцесса исчезла?

[aiv]

– Нет, вы только посмотрите на нее, Дитрих: приперта к стенке неопровержимыми доказательствами – и всё равно стоит на своем! Право же, я начинаю чувствовать к вам нечто вроде уважения… Ланнерт. Ну, так и будете утверждать, что вы принцесса Хельга?
Она смотрит на соберано серыми глазищами – спокойно и холодно. Она не боится. Она уже по ту сторону страха. Не плачет, рук не заламывает, в обморок не падает. И потому у Родриго само собой получается обращаться к ней как к равному противнику, как к мужчине: Ланнерт.
– Сир, я выгляжу как принцесса, одета в платье принцессы, отзываюсь на имя принцессы и делаю всё, что согласно этикету должна делать принцесса, – значит, в глазах общества я принцесса и есть. Вы же не хотите скандала, сир. И не хотите войны с Каданой, когда еще не добита Дриксен.
– Вот как? – усмехается начальник Разведки и безопасности. – И вы всерьез думаете, что из-за какой-то самозванки…
– Не в том дело, эр Дитрих. Принцесса, не принцесса – дело не в этом. Джеймсу Каданскому, хм, моему дражайшему родителю, важен случай вырвать клок из шкуры Талига – военным путем или дипломатическим, – улыбается дрожащими, побелевшими губами. – Кто помешает каданцам и прочим жителям Золотых Земель сделать из самозванки принцессу-невинномученицу, облыжно обвиненную и убитую, потому что, скажем, на горизонте замаячила более выгодная партия для принца Оллара? Потомок диких морисков сделал то, что Квентин Дорак планировал, да не успел, провернуть с королевой Катариной!
– Потомок диких морисков? Слабовато, Ланнерт, после «мещанина и отравительницы» этим меня уже не удивишь, – все-таки противник слабеет, вот уже и лексикон родной, не принцессин, прорезался: «провернуть», «клок вырвать». Но всё равно, для девчонки неплохо держится. – И вы полагаете, именно так и станут говорить?
– Вернее всего, сир. И даже у эра Дитриха не хватит наемных убийц, чтобы заткнуть глотку каждому мальчишке-газетчику в Кадане и каждой рыночной торговке в Гайифе…
– Знаете, Ланнерт, вы нравитесь мне, – прерывает ее Родриго. – Вы умеете рассуждать, и довольно неплохо для женщины. Если, конечно, это ваши собственные суждения, а не подхваченные хотя бы у того же Карлоса. Он, кстати, знает, что вы это не совсем вы? Впрочем, ему Хельга Каданская с самого начала была безразлична.
– Сир, вы позволите? Итак, эрэа, если роль принцессы играете вы – то настоящая Хельга Каданская сейчас играет роль сестры милосердия при роте каданских гвардейцев, я правильно понял?
Кивнула: «Моя камеристка изъявила такое желание, барон, – и я не стала ей препятствовать».
– Вот так, значит, – Родриго сдвинул брови. – Ну хорошо – вы, камеристке лестно поиграть в принцессу, это вполне понятно. Но – Хельга! Как она решилась изменить своему долгу?
– Насколько мне известно, эта Ланнерт была, так скажем, несколько неравнодушна к командиру каданцев… этому, как бишь там его… ах, да, Хэнсфорду. И, насколько мне известно, не без взаимности.
– Понятно, – кивает Родриго. – и тем не менее. Мы, конечно, не властны над своими чувствами – но властны над своими поступками. Для принцессы долг превыше всего.
– Даже в том, чисто гипотетическом случае, если бы принцесса сделала то, о чем вы говорите, сир, она свой долг выплатила. Обеспечила престолонаследие. Выполнила свою функцию, то, для чего ее и брали в королевский дом Талига, как племенную кобылу на завод. После родов эра Гонсало она стала бесплодна – можете спросить у своего доктора, – и таким образом утратила свою практическую ценность. С принцем Олларом они никогда не любили друг друга – вы сами об этом упомянули, сир. Исчезла она из дворца, опять же, тихо, без скандала…
– Так… А если у принцессы теперь все же появится дитя, милостью Четверых? – Дитрих, как всегда, зрит в корень и предполагает худшее.
Решительно мотнула головой: нет, никогда. Почему? Ладно, это можно и потом выяснить, когда поближе познакомимся. А познакомиться, похоже, стоит.
– И, насколько понимаю, это Хельга приказала вам заменить ее в Альвеаре – ибо по всей логике вещей вряд ли можно предположить обратное? И вы надеялись, что ни я, ни Дитрих ничего не заметим? Ведь она же попросту бросила вас на растерзание, хм, потомку диких морисков.
– Если бы это была правда – это было бы самое меньшее, что Ланнерт могла сделать, чтобы отплатить своей благодетельнице. А потомку морисков, в конце концов, какая разница – Хельга или Хелен? Если пешка стоит на доске где поставлена, и ходит как велено – разве важно, из чего пешка выточена, из слоновой кости или из липы?
– Даже так?
Кивнула. Ясно. Карлос и тут не упустил случай приобрести союзницу.
– Ну а Гонсало? Должен же быть у женщины материнский инстинкт…
– А если ребенок появился на свет по принуждению, от нелюбимого, и его появление едва не отправило женщину в Закат? К тому же, вокруг герцога Марагонского и без принцессы крутится целый батальон менторов, надзирателей и нянек.
– И всё равно: Гонсалито не виноват. Меня можете ненавидеть сколько угодно.
– Благодарю за разрешение. Но ведь вам это все равно безразлично, сир. Для вас люди – пешки.
– Все мы – пешки в руках Абвениев… Хелен… Хельга. И я в том числе. Но все равно, я… не приказываю, я прошу вас, Хельга: будьте, если можете, хоть немного ласковей с Гонсалито…
***
…Вот про это-то и толковали вечером соберано с эром Дитрихом – более никого решили не посвящать в тайну. Постановили: секрет сохранить, принцессу с Хэнсфордом предоставить их собственной судьбе, а с Хельгой-Хелен познакомиться поближе, ибо оказалась личностью, и незаурядной личностью. А Гонсало сидел на полу в потайном ходе у слуховой дырки, слушал во все уши и думал, что соберано старый дуралей: только сейчас прочухал, что Хельга – не Хельга!

[NNNika]

Похоже его высочество одобряет поступок маменьки.

[aiv]

***
…Себастьян уже готовился вскочить в седло, когда из-за ворот послышался дробный торопливый цокот копыт и в ворота въехал маленький отряд. Впереди на низкорослой бурой надорской лошадке трюхал Томми Гарфилд – длинный тощий рыжий малый из местных, что как раз перед тем, как в Коннерштале гарнизон усилили, завербовался в армию Талига, потому как больше ни на что был не годен, по мнению соседей и родни: сильно свободу любил, и верхом ездить, а вот скот ему поручать пасти – нет уж, лучше не надо! А в армии Тому дело нашлось, как раз по нему: почту по Каданке возить. А за Гарфилдом, сопровождаемый четверкой солдат в черно-белых мундирах, следовал… Здрасьте-мордасьте, дикое счастье, давно не виделись! Эр… как бишь там его… этот, ур-Приддхен-цур-Габенхафт-унд-тритату-тритата-по-заднице-а-та-та, которого в Санкт-Бертольде за глаза иначе как Гауптвахтом не величали. Никак, опять приперся, чтобы, как в Санкт-Бертольде, не воевать, а побывать, потому как тут год за полтора идет регулярникам. Улыбается, сладко и ехидненько так. А Том из сумки большой конверт с красными печатями вытянул – и машет им выглядывающему в окно Ноймару. Видно, рад. И Бреха рад. Интересно, что там, в письме – вот номер, коль и впрямь легионеру награда достанется!
Том входит, Гауптвахт с солдатами – за ним. Себастьян видит в окне, как надорец протягивает Альбрехту конверт, как тот взрезает его старым зазубренным ножом, сосланным по старости в канцелярию с кухни. Откладывает – и, выглянув во двор, зовет: «Бастьен!.. Иди сюда!». Идем. Погодите, дор Пабло, Ларс, Лукас – сейчас вернусь, всё расскажу!
И Бреха разворачивает лист гербовой бумаги. Читает про себя. И радость на его лице сменяется недоумением и ужасом. Читает еще раз. Еще. И Гауптвахт улыбается гадко, одними уголками рта. И делает знак четверым солдатам – а эти-то зачем сюда вперлись? Подождать не могли? В дверь заглядывает Лукас – не утерпел, а в окно, перегнувшись с седла, – Пабло Морено. И Ноймар смотрит на Себастьяна пустыми стеклянными глазами, и каким-то деревянным, чужим голосом проговаривает: капитан Веласкес, вы совершили преступление, предусмотренное статьей четвертой воинского устава Талига, и согласно законам военного времени будете расстреляны».
– Альбрехт, ты что?! – Впрочем, не Бреха, а Гауптвахт, вон, скалится, как дохлая кошка… «Взять его!» – пищит своим четверым, Себастьян невольно хватается за саблю – но тут его отбрасывает влево и назад внесшимся в комнату вихрем, нет, двумя вихрями!
– Хрен тебе кошкин, сучара!!
– Коррерсе, Бастьено!
– За нитку, командир, прикроем! Из Легиона выдачи нет!
– А вы, дор Пабло?
– Коррерсе!! Догоним, не бзди! – лязгает затвор, и в ответ сухо щелкает Лукасова выкидуха.
Выхода другого нет. Значит, бежим. Выстрел. Маркиз вскрикнул коротко, схватился за беспомощно повисшую руку, прости, Бреха, но так надо – не хватало еще, чтобы этот закатник гауптвахтный тебя расстрелял как моего сообщника. Выскочить в окно, прыгнуть в седло, пришпорить, давай, Сорито, жми, выноси, родной! Гнедой длинным оленьим прыжком перемахивает через дневные ворота, и летит по Каданскому – на север, к герцогу Джеймсу, а может, к старому медведю Готфриду Гаунаускому – легионер служит тому, кто платит…
Он оглядывается – раз, другой… Друзей не видно. Наконец сзади доносится цокот – но это не Пабло, и не Лукас, и не Ларс. Регулярники. Человек пятнадцать. И где-то сзади – не видно, но вопли слышно – трясется, во всех смыслах слова, Гауптвахт, спрутье закатное отродье, непотопляемое, как дерьмо в проруби. Верней всего, он и наболтал всякой кошатины кому-то наверху. Статья расстрельная – про тех, кто бежал с поля боя и сотрудничал с врагом. «Ну, и куда деваться? Чтобы что-то доказать, нужно, как минимум, быть живым. Сорито устает… Что у нас там впереди? Та-ак… А солдаты у Спрутятины из «старичков»! С местными корешатся. Наслушались от них всего – и значит, вот сюда вряд ли за мной сунутся! А с мертвяками и камнями – договорюсь как-нибудь!».
И капитан, пришпорив усталого коня, решительно сворачивает с Каданского тракта – на Старый Торкский.

[NNNika]

Интересно за чьей подписью приказ? Опять за соберано кто-то поработал?

[katarsis]

Так, похоже, дело идет, если не к развязке, то, хотя бы, к пророчеству, которое Себастьян в Олларии получил.
ЗЫ. То, что Мэйн мстит лично Себастьяну, понять, конечно, можно, но не слишком ли это нагло? По ходу, он всякую осторожность потерял. С горя, что ли?

[aiv]

К пророчеству, да, и не к одному:) А Мейн попросту бьет по тому, до кого может добраться, при этом подзуживает его, из глубин высунувшись, некое лиловое щупальчатое создание, которое ничего без дальнего прицела не делает, как завещали предки:)

[aiv]

Интересно за чьей подписью приказ? Опять за соберано кто-то поработал?

Да, подпись-то соберанья – но Родриго к ее нарисованию именно на этой бумаженции ни малейшего отношения не имел.

[aiv]

– Эй, стой, держи – уйдет!! За ним!! А вот хрен! Присяга!! А я с людьми воевать присягу давал – с выходцами, ваше сковородие, уж как-нибудь сами!! Ржание, истерическое, срывающееся в визг, и так же истошно визжит Гауптвахт, вон, вперед всех выскочил, выхватил пистолет, выстрел, плечо сзади обожгло, как кнутом, ах ты ж сволочь, слизота спрутья! Веласкес сваливается на шею коню: так легче – и ему, и Сорито… Еще выстрел – и тонкий, какой-то заячий вопль Спрутятины, ругань солдатни – в ней смешаны отчаяние и восхищение. Регулярники все же скачут за ним – но придерживают коней. Дальше, скорее – вот уже миновали скалу, у которой вершина – точь-в-точь сидящий Лит… И тут вздрагивает земля, что-то ворочается, рычит там, в глубине – и каменный гигант поднимается с каменного сиденья, и камни катятся, рушатся грудой поперек дороги, преграждая путь преследователям…
…Что это? Какой-то шум? Крики? Цокот копыт? Но Летний излом давно прошел – кто решил воздать почести Ричарду-избавителю в неурочное время? Но – нет. На празднество в честь Исхода это не похоже: ни музыки, ни песен. И.. Что это?! Выстрел? И не один? Сколько же лет Ричард не слышал здесь выстрелов… Что бы это могло быть? Интересно. Нужно посмотреть…
Мысли Первого Герцога Надорского леса текли медленно, как соки в стволе пробуждающейся по весне трехобхватной ели.
Он наконец смог разлепить веки – вниз посыпалась каменная крошка, земля, подгнившая мокрая трава. Со скрежетом повернул туда-сюда голову, чтобы перед глазами рассеялась пыль – послышался треск сломавшегося молодого деревца.
Вгляделся. Внизу по старому, Круг не езженному тракту галопом летел всадник на гнедом коне – черные волосы, связанные в хвост, летели по ветру. Не мундир – кожаная куртка цвета мокрой сосновой коры, а поверх нее – зеленая перевязь. Всадник этот бежал – его преследовали. Маленький отряд солдат в черно-белых талигских мундирах. Что ж, такое раньше случалось на памяти Окделла. Раз пять. Помнится, беглецам тогда удавалось скрыться в лесу… Но этот… Он устал. Он ранен. Ничего. Если выживет – это судьба. Свежая кровь для жителей Леса. Ричарду не пристало вмешиваться. Указывать путь тем, кому больше деваться некуда – дело выходцев. Так сказал Лит. Но этот… Что-то отозвалось звоном в промерзшем за бесчисленные и бесконечные зимы окаменевшем сердце герцога. Что-то показалось Ричарду смутно знакомым в том, как всадник обернулся назад. Когда беглец поднял голову, герцог наконец смог разглядеть его лицо. Алва. Эр Рокэ! Нет, эр Рокэ давно умер, а по тракту скачет, спасаясь от своих же, талигойцев, его далекой потомок. Но всё равно…
Герцог решительно встал, выпрямляясь во весь рост, стряхивая с плеч и спины камни, сухие ветки, перегной – куски скал, какие с вепря, а какие и с быка величиной, с грохотом покатились на дорогу. Вот так! Кошки с две вы теперь этот завал ликвидируете без пушек Курта Вейзеля. Скачите, эр Рокэ или как вас там нарекли – и да будут Лес и Скалы к вам милостивы!

[NNNika]

Ура! Герои наконец встретятся!

[aiv]

…Алан Окделл, виконт Лар, младший сын Эгмонта Окделла, правящего Лесного герцога, ехал по узкой тропке, усыпанной темно-рыжими от холодов и дождей опавшими иглами молодых, не больше ладони толщиной, лиственниц. Их ветки цеплялись за рога Мунто – и лось недовольно мотал головой. Алан гладил друга по шее, успокаивая, и думал, что, должно быть, скоро Мунто скинет рожищи – надо бы выследить, где, и забрать, да припрятать как следует. А то прошлой осенью Алана опередил Реджи – и вырезал себе из Мунтовых рогов отменные рукояти для ножей, да еще смеялся: мол, добыча того, кто первый увидел! Нет, Редж ничего так себе парень – но до того, бывает, бесят эти старшие братья! Ничего, – юноша гордо приосанился в седле, – вот он как пойдет на охоту, и ка-ак притащит такую добычу, что весь Окделл-Хоул вздрогнет, до самых дальних и глубоких пещер! Ладно, не надо, чтобы вздрогнул – еще обвалится что-нибудь, но пусть весь клан глаза выпучит! Весь, то есть и Ричи, и Реджи, и папа с дедушками! Алан всем покажет, что он охотник и воин – и плевать, что ему еще пятнадцати нет!
А, только не сегодня. Нынче Алану не везет, хоть убей. Ну что такое пара рябчиков? А по третьему промахнулся – и сороку спугнул. А та как полетела стрекотать – всю дичь распугала наверняка на десять хорн вокруг, подлая птица сорока, недаром и перья-то у нее черно-белые, как мундир у Лайонела Закатного! Мунто вдруг фыркнул и шарахнулся – Алан чуть не свалился наземь. Тьфу, Леворукий! Алан перехватил поводья, нащупал привычным движением рукоять ножа на поясе. Кто там еще? Волк?! Высунулась из-за сухой сосны страшная физиономия, позеленелая, с ввалившимися глазами и оскаленным ртом. Рука, черная, костлявая, уцепила лося за повод. Мунто испуганно дернулся, потянул – и выволок на тропу чучело в лохмотьях, с саблей ржавой на боку. Вот ведь…Теперь уж точно можно поворачивать домой: от выходцева падального духу всё зверье шарахается еще хуже, чем от сорочьего шума!
– Доброй охоты, капитан Рут!
– Твоя охота будет доброй, самой доброй из всех, младший Окделл! – скрипит-шепчет выходец, как засохшее дерево под ветром, спасибо, конечно, на добром слове – но какая теперь охота? Неужто сам не поймет?
– Торопись, Алан! Исполни то, для чего был рожден! Второго случая не будет… – какого такого случая? Тьфу, дерьмо кошачье, беда с этими мертвяками: вроде не злые, и даже польза кое-какая от них бывает, и дело они частенько говорят – вот только попробуй еще через их болтовню до этого дела докопайся! Делать-то что надо, эр капитан? Но выходец лишь молча тычет высохшим пальцем направо. Это к тракту, что ли, ехать, получается? Старина Рут кивает так усердно, что у него вот-вот отвалится голова. Ладно, съездим, не так уж и далеко, угостим рябчиком Ричарда-Освободителя, попросим отогнать неудачу – может, что путное и выйдет.
Алан дергает повод, ударяет Мунто пятками: давай, друг, поспешай! Лось, торопясь удрать подальше от воняющего мертвечиной страшилища, берет с места размашистой рысью.

[katarsis]

Чувствую, притащит он добычу, что весь клан глаза выпучит. Только я не поняла: если у Алана живы оба дедушки, то почему он сын герцога, а не внук?
ЗЫ. Что-то выходец на земного зомби похож.

[aiv]

А там и деды, и прадед живы - только на пензии:)) чтобы править Лесом, нужна сила, и вообще человек имеет право на заслуженный отдых! а потому герцогу не обязательно отправляться в закат, чтобы передать бразды правления сыну, и при этом преспокойно можно давать сынуле советы в случае надобности, там у них вообще такая демократия и котократия, что ой, и при этом всем хорошо и никто за трон не дерется:)

[aiv]

Сорито скачет, хрипло дыша, и галоп его становится всё медленнее и тяжелее, из-под копыт летит грязь – прямо в морды волкам, и здоровенные же зверюги, их от стаи осталось четыре, хорошо, что собираясь в патруль, Бастьен зарядил оба револьвера! Хорошо, что он стреляет левой не хуже, чем правой. Но патроны полхорны назад кончились – а волки нет. Если б он еще не промазал бездарно пару раз… Ну да теперь всё равно. Руку не поднять. Под курткой справа от плеча до самого пояса всё промокло от крови. Мир перед глазами плывет. Еще немного – и загнанный конь упадет, и тогда… похоже, именно так и погибали все, кто до него поехал старым трактом. Не на эшафоте и не у стенки, не опозоренным – уже и то хорошо, и лучше уж в последний миг видеть перед собой волчью пасть, чем Гауптвахтову рожу. Кстати, что там за морда с рогами выставилась впереди из-за кустов? Тварь? Или чудится от потери крови?
Волк, поравнявшись с конем, прыгает – но, не достав до бедра всадника, жалобно взвизгнув, валится наземь, и, запнувшись о волчью тушу, валится изнемогший Сорито, грязь и камни вдруг совсем близко, паршиво умирать лицом в грязи… Всё рушится во тьму.
***
Один есть! И второй! Арбалет перезаряжать некогда – Алан выхватывает из-за пояса метательные ножи. Раз, два – с правой, с левой, как дедушка Льюис учил! Есть. Так их. Жалко, не зима сейчас, мех у волков нехорош. Ну да ладно. Волки – явно не та добыча, про которую толковал Рут. А добыча, значит, вот она, физией в луже. Это что же Рут своей дохлой башкой думает, что Алан и на свет родился только затем, чтобы этого малого спасти от волков? Тогда – кто же этот малый такой? Не из наших, слава Литу! И не из затрактовых. Чужой. И конь у него совсем не похож на надорских. И волосы не как у надорцев – длинные, черные. Из-за Черты пришел. Отец рассказывал – бывает такое. Ну-ка, что там с ним? Жив? Дышит. Хорошо. И, похоже, ничего не сломано. А справа в кровище всё. Куртка добротная, хоть и ношеная. Стащить попробовать? Может, еще пригодится ему? Раненый стонет. Ну-ну, сейчас, потерпи немножко, я сейчас…
Алан подводит Мунто ближе, тянет за повод, заставляя лося опуститься на колени. Роется в сумке, нашаривает аккуратно смотанную полоску льняной ткани. Ага, вот. И фляги – с водой и ячменным самогоном, а то как же: идешь на охоту – будь готов ко всему.
Кровь удается остановить, хоть и не сразу: юноша со скрипом припоминает, что на этот счет говорила старуха Элис. Добыча приходит в себя – и жадно глотает ключевую воду из кожаной фляги. Недоуменно смотрит черными огромными глазами на Алана. Тихо, еле слышно спрашивает: «Кто ты?». По-письменному спрашивает – точно, из-за Черты, они там, дед Эйвон рассказывал, все только и говорят на том наречии, на каком Освободитель свою Книгу написал, а нормального человечьего языка, то есть надорленга, отродясь не понимали. Значит, и с ним по-книжному надо… Тьфу, коты драные, как же там…
– Алан Окделл, виконт Лар. С кто мне… я иметь чести…?
– Рамиро Алва, маркиз Алвасете, – полузабытое настоящее имя само прыгает на язык.
Алва?! Настоящий?! Ворон?! Вот это да!! Вот теперь в Окделл-Хоуле точно все глаза выпучат! Ну-ка, а встать на лапы эта птичка сможет? Давай, давай, садись, держись крепче, и я тебя держать буду. Ну, Мунто, поехали!
Незримая толстая струна, кошки знают сколько пребывавшая на пределе натяжения в воздухе Надорского леса, натягивается еще сильнее – и вдруг беззвучно лопается, осыпается крошками медной окиси и ржавчины, смешивается с опавшими лиственничными иголками, будто и не было ее. И Алан и Рамиро где-то на границе сознания ощущают, как далеко-далеко, в месте, которого по всей логике нет и не может существовать, тяжело и мощно трогается с места, поворачивается что-то огромное, круглое, как солнце. Но Рамиро не в том состоянии, чтобы пытаться это осмыслить, а его спаситель, бранясь про себя всеми кошками, предполагает, что скоро опять начнется дождь...
***
…Зеленоглазый блондин, услышав раздавшиеся за черной дверью тяжелые усталые шаги, поднимается с подушек и идет открывать – чтобы впустить едва не валящегося с ног от изнеможения грустного человека, чью черную с проседью шевелюру спереди украшает белая прядь. Тот, кивнув в знак благодарности, молча – говорить пока нет сил, плетется к камину, и не усаживается, а падает в мягкое кресло, соткавшееся из воздуха по мановению блондиновой руки. Зеленоглазый, сокрушенно покачав головой, спешит сунуть товарищу в одну руку ломоть хлеба с мясом, в другую – стакан красного.
– Ох, Робер, ты, как всегда, в своем амплуа! Помогать ближнему – это прекрасно, но не ценой же собственного здоровья! Но, согласись, превосходно я тогда придумал насчет  пророчества!
– Так что же, Рино,  теперь Шар повернется?
– Уже поворачивается! Мое пророчество сбылось – вопреки ожиданиям. А значит, должно сбыться и всё остальное!

[katarsis]

Так, изоляция закончилась. Что ж теперь будет?
Вот, народ-то удивится, когда в лесу обнаружится целое племя не пойми кого

Недоуменно смотрит черными огромными глазами на Алана.

Вроде же, у Рамиро голубые глаза?

Неужели это Робер скакал под видом Сорито?!! Ну, дает! А еще говорят: после смерти покой!