Сказки и были

Часть вторая. Певучая тьма

Мост – граница. Узкая бетонная полоса сколола берега, словно гигантская булавка, над которой жемчужной россыпью горят шары-фонари. Позади - высокие тени, мигающие огни – многоцветные, зовущие, почти надежные. Впереди – тьма. И внизу – тьма.
Свет фар не достигает воды, и оттого кажется, будто река замерла, превратилась в черное просторное зеркало. Иномарка набирает скорость, но, кажется, застывшая гладь все длится и длится, и только влажный ветер дает знать, что машина все-таки движется, преодолевая грань между берегами, прорываясь сквозь жемчужное мерцание.
Город кончается.

***

Здесь что дорога, что бездорожье – все едино, все смутно, извилисто, внезапно. Водитель лиловой иномарки это помнит: руки ловко выкручивают руль, и машина вписывается в еще один крутой поворот. Фары скользят по свежим латкам на асфальте, ветки мягко задевают крышу – будто сметают городскую пыль и ставят метки о каждом пройденном километре.
Вокруг темнота. Деревья слились в черную непроглядную ленту, и веки сами собой опускаются, и все сильнее влечёт откинуться на сиденье, расслабиться, забыться…
Что-то тревожное вступает в мир, что-то мешает дремоте, что-то заставляет умолкнуть кузнечиков. Нельзя спать, нельзя забывать, нельзя закрывать глаза. Смотри!
Туман. Странный – душный и сизый, он, словно приливная волна, катится на дорогу, и звезды гаснут, и сосны тонут, и крики птиц пронзают наступившее безветрие. И когда жар тумана достигает машины, когда гарь заполняет ноздри и вливается в легкие, приходит понимание близкой опасности.
Водитель вжимает педаль газа в пол, но поздно – дорога впереди уже превратилась в непроглядное марево. Ночь недобро светлеет. Слышится треск, словно разбуженный великан продирается сквозь лес, расталкивая с дороги сосны и топча бузину.
Жар нарастает. Злые язычки огня уже торопятся, стелясь по обочинам, так гончие псы несутся за обреченной лисой, не сомневаясь, что догонят. И все громче, все яростнее гудящая песня пламени, все непрогляднее пелена за стеклами.
И вдруг – тишина.
Исчезло пламя, сгинул дым, оставив лишь привкус во рту. Мерцают звезды, машина катится по дороге, а по обе стороны – дома. Все новые, белые, однотипные. Откуда они здесь, посреди леса?
Откуда это посеченное, покрытое шрамами пней пространство до черной полосы горизонта?
И откуда шепот? Откуда торопливый, на многие голоса, говорок? Не из темного ли марева, что колышется над искореженной землей?
– А что там? Что там? Что там?
– Это ветер, ветер, да? Настоящий ветер?
– Эй, смотри, звезды!
Шепот листьев на саженце. Щетка мягкой сосновой лапы. Треск желудя-самосевки в пропеченной черной земле.
– Мы растем!

***

Человек голосует за околицей деревни. Кажется, он просто выныривает из мглы. Высокий лоб с залысинами, очки в крупной оправе, куртка-плащевка, болотные сапоги. На плече – рюкзак, у ног – маленькая черная такса.
Брать второго пассажира – против правил лиловой иномарки, но водитель тормозит, и человек открывает дверцу.
– До поворота, – говорит он и, не дожидаясь ответа, садится впереди, забирая таксу на колени. В свете приборной панели заметно: из кармана куртки торчит записная книжка.
Машина трогается. Такса начинает скулить.
– Ну, что ты Фунтик, – говорит человек. – Скоро доберемся.
Снова воцаряется молчание. Дорожные знаки появляются и убегают назад. Падает и растворяется в небе белая звезда.
– Озера навещал – внезапно говорит человек, словно это что-то объясняет. – А сейчас на поезд.
Неразличимый водитель молчит, но почему-то кажется, что он слушает и слушает внимательно.
– Я здесь в начале войны бродил, – продолжает человек. – Сидишь в окопе, глаза закроешь и думаешь: ну, в какую сторону сейчас: на Черное или на Урженское… Каждую тропку вспоминал, каждую поляну, каждое дерево… Вот, здесь останови.
Машина замирает на обочине, и в свете фар становятся видны остатки заброшенной насыпи – шпалы вросли в землю, сквозь решетку рельс щетинится свежая трава. За насыпью – гибкий беспокойный березняк. Одинокий майский жук с гудением проносится над машиной, и такса тявкает вслед.
– Вот, – человек вытаскивает что-то из рюкзака, ставит на переднее сиденье. – Пусть с тобой проедется. Не все же на чердаке стоять. До встречи!
Дверца щелкает, человек и собака отступают на обочину. На сиденье остается шкатулка. Деревянная черная шкатулка, и если присмотреться, то в свете приборной панели можно различить тусклые медные буквы на крышке: «Эдинбург. Шотландия. Делал мастер Галь…»
Дальше не видно.
Что-то в шкатулке щелкает, скрежещет и в тот миг, когда вдали слышится паровозный гудок, появляется мелодия.

В милые горы
Ты возвратишься…
Сквозь майскую ночь из давнего прошлого по забытой узкоколейке идет паровоз времен Стефенсона со смешной кличкой «мерин». И тоненький свист сливается со старинной песней.
В милые горы
Ты возвратишься…

***

И путь ведет дальше, долгий путь сквозь лесные версты, где теряется счет времени, где голоса пробужденной земли сливаются в одну долгую песню, отчетливую и густую, как вода в торфяном озере. Слышишь? – спрашивают они. – Слышишь?
Слышишь, как выбивает коленца соловей на старом деревенском кладбище, и ветер шевелит истертые ленты и заставляет шуршать побелевшие пластиковые цветы?
Слышишь, как над бездонным бочагом, поет, сидя на ветке старой ивы, вечно юная русалка, и столетние сомы поднимаются на ее зов?
Слышишь, как лесник на кордоне подбрасывает в печь дрова, и искры, треща, взлетают в небо, спугивая сов?
Слышишь, как подгулявший леший ухает, смотря в деревенские окна, и смеется, когда заливаются лаем псы и включается электричество?
Слышишь, как звенит первая весенняя паутина? Слышишь, как стонет, падая на плечи соперниц, древняя сосна? Слышишь, как струится по древесным венам жизнь?
Километры исчезают, и певучая тьма врывается в окна, говоря на своем вечном неизменном языке.
И, кажется, что ночь бесконечна, и рассвет внезапен.

Но он приходит – туманом над речной гладью, бледно-розовой пеной вишневого цветения, румянцем на крыше древнего собора, глядящего на старинную мечеть, тряской – всю душу выбьет – дорогой. Последним поворотом.
Путь пройден. Лиловая иномарка останавливается.
Дорога – всегда разная, пункт назначения – для каждого свой и он неизменен.
Пункт назначения – дом.

***

Все просто: подержанная иномарка цвета очень бледной лиловой сирени, запыленная так, что не различить номера. Ее не наймешь ни в одном городском такси. Единственный верный способ: когда утром, полусонный, трясешься в маршрутке, когда выбегаешь из офиса в обед или тащишься домой с работы, – просто заметь ее в потоке машин.