Сказки и были

[Эйлин]

СПОЙЛЕРЫ

А про Рязань я и не догадалась, пока Эйлин не подсказала. Просто не помнила этих памятников, когда там была (проездом) в 90-ые годы. Вначале подумала про Рязань, но тут получилась загвоздка - нету там этих памятников, не помню я их. 

СПОЙЛЕРЫ

Тогда их  там  и  не было.   Не так и давно они появились.

[Марриэн]

passer-by, спасибо. Пытаюсь научиться.
СПОЙЛЕРЫ

А памятники, да, недавние. Вообще как-то пытаются в последние годы скульптурно украсить город. Из последнего - глазастые грибы 

[Марриэн]

Пока другие "серьезные" вещи медленно прирастают словами, решила показать кусочек, который, если свезет, станет прологом вещи несерьезной. Рейтинг будет + 18, ибо мир располагает.
Пока рабочее название "Нечестивая бригада".
И что если вещь начнется так?

***

Старинная примета, признаваемая по всему полуострову, гласила: как встретишь день благого Бастиана   – так и проведешь весь год до следующего праздника.
Гвидо Фоскарино, по прозвищу Малая Заноза, встретил этот день  на  полу тюремной камеры города Ливджэ, размышляя над занятным вопросом: порешат его сегодня поутру или обождут до понедельника. По всему получалось – сегодня.
Собственно, праздничный день еще толком и не начинался – стояла липкая смрадная ночь. Липкая – от влажной жары. Смрадная – потому что тюремные служки снова забыли вынести поганое ведро, а в камере кроме Гвидо обреталось еще с пяток рож, и все, знаете ли, не розами…  В окошко под потолком, забранное частой решеткой, вползала тьма, добавляя к местной вони живительный аромат городской помойки, что раскинулась по ту сторону тюремной стены.       
Заноза лежал, закинув руки за голову, жевал соломинку и созерцал темноту, свыкаясь с неизбежностью. Нет, самим приговором он был даже доволен, насколько можно в его-то положении. Судья проявил невиданнную щедрость: за воровство у казны полагалось колесование либо солнечная клетка, но ради грядущей Недели Очищения Гвидо приговорили всего лишь к отрубанию головы. Однако здесь были свои сложности.
Гвидо беспокоил палач.  Ливджэ город немаленький, и практика у работника топора и клещей должна была быть обширной. Но поди ж ты – палач оказался на редкость нерадив! Гвидо сам убедился в его прискорбной косорукости, когда вместе с сокамерниками пялился на расправу над каким-то убийцей. Душераздирающее вышло зрелище!
Гвидо аж передернуло. Пять ударов, чтобы отправить душу в пекло. Пять, благие угодники! Просто слов нет…  И вот это убожество завтра возьмется за него…
Завтра? Да нет, уже сегодня. Примета была верная: когда под вечер отворилась решетчатое оконце, и сидельцы стали по одному протягивать деревянные миски, Гвидо оказался не у дел.
– Отвали, покойник, – произнес тогда надзиратель, и люди в камере дружно обернулись на эти слова. Все поняли правильно. Городские власти свято блюли традицию: накануне казни приговоренного не кормить, дабы очистил душу постом напоследок.
Аппетит у Гвидо пропал полностью. А вот винца бы не помешало, но добрый стакан красного полагается уже на Скорбном Помосте…
Гвидо уселся на корточки. Вокруг на смрадной соломе спали люди: кто примолк, свернувшись калачиком, словно малый ребенок, кто развалился, будто не в камере смертников, а у себя дома. Сопение и невнятное бормотание сливались в монотонный звук, изредка прерываемый рычащим всхрапом бугая в углу. Та еще музыка, но Гвидо согласился бы слушать ее снова и снова – лишь бы солнце подольше сидело под землей.
Не то что бы было страшно, нет, а вот обидно было до тошноты.  Помирать не дожив и до двадцати, не распробовав как следует пряное варево судьбы – куда это годится, а Творец?
«Господи,  – мысленно произнес Гвидо, – я человек маленький и негордый, и спорить против тебя мне не с руки. Однако, сдается, что здесь ты, не в обиду будь сказано, чуток перегнул палку. Вот скажи, что я тут делаю в такой скверной компании? Вон тот тип у окошка, он воткнул заточку в сердце лучшему дружку из-за трактирной девки. Другой, сопящий здоровяк, как ты знаешь, целый год разбойничал на большой дороге. А вон тот лысый – он, стыдно сказать, совершил непотребство с ослицей. Три раза.   
Я же, человек кроткий, я всего лишь взял то, что лежало без должного присмотра. За что же ты обрекаешь меня на муки и смерть? Нет, всякий скажет, что так не пойдет. Ты не прав, но я как человек маленький, негордый и незлобивый, не буду роптать. Избавь меня от мерзкой казни, а уж я обещаю тебе впредь быть разумнее. Зуб даю, Господи».
Сотворив столь прочувствованную молитву, Заноза вновь улегся на солому и закрыл глаза.
Ночь шла. Помойка воняла.
Наверно, Гвидо задремал, потому что когда что-то ткнуло его в босую пятку, лишь дрыгнул ногой, отгоняя мышь.  Расплодились, проклятые!
Пинок повторился. Заноза открыл глаза. В камере сделалось светлее, и смертник невольно вскинул голову к окошку, ожидая увидеть предательские признаки утра. Но нет, сквозь решетку все так же таращилось черное небо.
Гвидо повернулся, и сердце его екнуло. Свет шел из «собачьего лаза» – отверстия в четверть человеческого роста, проделанного в обитой железом двери. Через лаз приговоренные к смерти попадали в камеру, чтобы выйти оттуда только в день казни – если, конечно, доживали. Сейчас лаз был приоткрыт, и кто-то с той стороны как раз втягивал в щель палку. 
– Эй, Заноза! – прошептали снаружи. – Подь сюда. 
Гвидо двинулся на свет, осторожно переступая через чьи-то ноги. Сердце отчаянно колотилось. А ну как сейчас лаз закроется, и надежда исчезнет? Но нет, стоило смертнику приблизиться к заветной дверце, как та приподнялась. 
– Ползи! – приказал голос.
И Гвидо упал на пузо и пополз навстречу неизвестности, мельком удивившись: да неужто Господь откликнулся?


Снаружи ждали отнюдь не ангелы. Кто-то вцепился Занозе в плечи и выдернул из лаза, швырнув на каменный пол. Только зубы лязгнули. Гвидо по привычке сжался и закрыл глаза – на случай, если будут бить.
– Вставай, – приказал все тот же голос, и в бок, прямо под ребра воткнулся острый носок сапога.
Гвидо повиновался; поднялся,  щурясь на красный свет лоретийского бездымного фонаря, и обомлел. У двери высился Дольчино – тот самый непутевый палач, чьей бесталанности осужденный так боялся. Здоровенный мордатый детина с бычьей шеей, чуть ли не вдвое выше  Занозы, стриженный в скобку, как монашек, и выбритый до покойницкой синевы смотрел на Гвидо так, что душа ушла в пятки и спряталась в мозольные шишки. Обряжен Дольчино был по-рабочему. Грязно-серая латаная рубашка с ржавыми пятнами, кожаные лоснящиеся от старости штаны, высокие, изрядно поношенные сапожищи – все, что не жалко выбросить, коли замараешься при исполнении. Пояс  оттягивали ножны мясницкого ножа и тугой кошель.
Гвидо открыл рот, точно кефаль, выброшенная на дно лодки. Неужто судьи решили не ждать рассвета?  А где вино? Где священник? Господи, или смеешься ты?
Палач равнодушно оглядел его и подкинул на ладони свернутую цепь.
– Повернись, – велел он. Гвидо ткнулся мордой в каменную стенку, заложив руки за спину. Палач проворно окрутил запястья цепью – дрянное ржавое железо расцарапало кожу, по ладони заструилась кровь.
– Топай, – палач развернул Занозу и подтолкнул его вперед.  Гвидо поплелся по узкому  грязному коридору, одну за другой минуя обитые железными полосками двери, – некоторые с «собачьими лазами», другие – обычные. Впереди, у подножия лестницы, маячил еще один бездымный фонарь. Позади скрипели сапоги палача. Крепкие еще, должно быть, подметки, толстые, подумал Гвидо, шаркая босиком по неровному шершавому камню.
Они приблизились к лестнице и поднялись на пару пролетов – парень взмок, пытаясь без помощи рук карабкаться с одной скользкой ступеньки на другую. Дольчино, шедший сзади, то и дело подбадривал его, втыкая кулак меж лопаток.
«Ну, не дурак ли? – тоскливо думал Гвидо, дергаясь от очередного пинка. –   Ведь навернусь я сейчас и шею сверну. Буду лежать, словно ощипанный куренок на поварне… Ай, Заноза, куда тебя тащат, на какие муки?»
Наконец впереди показалась частая решётка – толстенные, в руку толщиной, прутья делили лестничную площадку надвое, преграждая путь к дверце – такой же низенькой и крепкой, как и все прочие здешние двери, и Гвидо совершенно незнакомой – в тюрьму его волокли пьяненького до одури, так что не с руки было путь разглядывать.     
Дверь никто не стерег, и Гвидо как-то вдруг понял, что по пути не встретил ни одного надзирателя из той своры дурней, что сторожат камеры, делят еду и выносят поганые ведра. Странно, кто-то же должен дежурить и ночью. И они настолько глупы, что завалились спать?
– Стой, – Дольчино еще раз пнул приговоренного и, вынув из кошеля кругляш размером чуть меньше золотого корре, вложил его в маленький ящичек, прикрепленный к стене. Что-то щелкнуло.  Гвидо ожидал, что откроется какая-нибудь дверца, но часть решетки просто ушла в пол. Заноза засмотрелся, удивляясь быстроте и бесшумности механизма. Ловко. Видать, городские власти не скупились на добротные штучки. Что ж они палача-то приличного зажали…
– Куда уставился, бестолочь?
Палач толкнул Гвидо в образовавшуюся прогалину, шагнул сам. Решетка встала на место, и тут же маленькая дверца отворилась.  Оттуда бил яркий, неприятный свет. 
– Иди, пропащая душа – сказал конвоир. – Пора в чистилище. 
Гвидо испуганно воззрился на Дольчино, попятился, но тот надвинулся, сцапал Занозу за шиворот и, словно щенка, швырнул прямо в сияние.



 

[Tany]

Обожаю несерьезные вещи!  А дальше?...

[passer-by]

Э-э, моё обожание простирается на всё творчество в этой теме, вот только с моим любопытством читать неоконченные вещи тяжко. Мучаюсь я! Так что, драгоценная моя Марриэн, если не хочешь, чтобы Воробей мучился и страдал, то не прерывай рассказ на самом интересном месте и давай уже, пиши всё.
P.S. Спасибо, что проснулась и пишешь нам на радость. 

[Красный Волк]

  Как всегда - совершенно великолепное и очень многообещающее начало . И, конечно же, присоединяюсь: а что дальше? Ох, почему-то кажется: Гвидо попадет в такую передрягу, что еще не раз в сердцах и с тоской подумает: казнь была бы для него более предпочтительным вариантом... Спасибо большое, эрэа Марриэн!

[Эйлин]

 Очень  колоритно написано! Гвидо явно очень интересный персонаж, и что же  его ждет? Для  чего и кому он понадобился? Ведь явно не казнить его так тайно вели, да и  палач такой своеобразный здесь тоже неспроста...  Быстро  был дан ответил на   молитвы Гвидо, но  не  пожалеет ли он об этом? Вопросов море, любопытство разбужено: что же дальше?!
Спасибо за новую историю, эреа Марриэн!

[Convollar]

Прелестные истории, эрэа  Марриэн! И всегда хочется прочитать - а что же дальше? 

[Марриэн]

Спасибо всем!  Вопрос, что дальше глубоко спойлерный, могу лишь обещать, что Гвидо (как и другие герои) огребет полной ложкой. 
passer-by, СПОЙЛЕРЫ

я никоим образом не желаю, чтобы Воробей маялся любопытством, но приходится выбирать, кто первый на очереди. Пастор и полицмейстер весьма недовольны, что периодически задвигаются на задний план. 

[passer-by]

Спасибо всем!  Вопрос, что дальше глубоко спойлерный, могу лишь обещать, что Гвидо (как и другие герои) огребет полной ложкой. 
passer-by, СПОЙЛЕРЫ

я никоим образом не желаю, чтобы Воробей маялся любопытством, но приходится выбирать, кто первый на очереди. Пастор и полицмейстер весьма недовольны, что периодически задвигаются на задний план. 

И я прекрасно понимаю пастора и полицмейстера. 
Но с тем, что Гвидо огребёт, я не соглашаюсь. Мелкий воришка получит так же, как и убийца? Несправедливо, Гвидо правильно рассудил: барахло - дело наживное, а жизнь во второй раз не получишь.

[Марриэн]

Мелкий воришка получит так же, как и убийца?

Э-э, Воробей. ничего подобного - стоило ли тогда огород городить пролог писать?
А огребет он приключений на все части тела  Вот разберусь с реалом и сделаю первую занозоисторию, сама все увидишь.

[NNNika]

Новая история, замечательно!
С нетерпением жду приключений Гвидо и других членов Нечестивой бригады.

[Марриэн]

Эреа NNNika, прошу прощения, что так затянула с ответом. Не была уверена, что история Нечестивой бригады сложится, но теперь что-то начало наклевываться. Надеюсь, сумею дописать первую историю.
А пока - депрессивная февральская сказочка. )))

Варево

Февраль. Сумерки.  Гарц.
Ели в ущелье стоят сонные, отяжелевшие от снега, словно скованные великаны. Тьма уже обняла стволы, поползла вниз, в долины. А здесь, высоко – каменная пустыня, облака и ветер.
Костер едва дышит. Ветер сбивает пламя, но если плеснуть на дрова виски из фляжки, огонь ликует, как завсегдатай паба, засосавший долгожданный стакан. 
– Могла бы и по старинке: заклинанием.
Вот еще. Виски надежнее. Аква вита, так сказать.
– Котел, котел ставь, сестра.
Котел старинный, чугунный, прокоптился за века – не отчистишь. Вот так его, на прадедовский треножник. Теперь снег – но это уж забота младшей. Вон она трудится – споро нарезает деревянной лопатой пласты, на которые не ступали ни человек, ни зверь, ни птица. Самый правильный снег – самый дикий.
Котел наполнен. Снег тает, и капли с шипением скатываются вниз, в огонь. Три пары рук тянутся к пламени, согревают скрюченные пальцы.
Долины окутаны тьмой. Далеко-далеко видны огоньки.  Горнолыжная база. Если очень прислушаться, можно уловить отзвуки вечеринки. Караоке, горячее вино с корицей и апельсиновой цедрой. Стыдоба!
Котел мелко подрагивает, вода клокочет, исходя паром.
– Ну, сестры, пора.
Извлекаются бутыли и полотняные мешочки. Никакого богомерзкого пластика. Только натуральное сырье.
– Начали.
Сажа – основа любой мглы. Первосортная, с лондонской трубы времен королевы Виктории. Распускается в кипятке черными сгустками, и вода сразу мутнеет. Теперь, что?   Слезливая тоска, конечно, отличная немецкая слезливая тоска  гётевской эпохи. Помнится, стянули у студентика, зачитавшего до глазной красноты томик «Вертера».  Спасли дурачка: выбросил книжку, ушел в торговцы бакалеей.
Что еще? Сомнения, ну да, те самые «быть или не быть». Совсем чуть-чуть урвали, откуда сомнения у средневекового принца Ютландии? Опиумные грезы, подкрашенные мерцанием умирающей надежды, плесень зависти, заботливо выращенная на светской хронике, бессонница, зачерпнутая в тридцати трех крупных городах. 
И для вкуса – толику провинциальной русской скуки, настоянной на бездорожье.       
Варево загустело, налилось тьмой.. Пар ползет над горами, затягивает дальние огни пеленой. Крепкий пар, едкий, проникает в легкие, в мысли, в сердце.
– Готово, сестры.
– Совсем, как в былые времена! Помнишь, как для гламисского тана зелье варили?
– Для кавдорского!
– Для короля грядущего!
Три старухи сидят перед костром, смеются, пьют виски и смотрят, как пар смешивается с тучами и разносится прочь над сонной землей. Зелье что надо.
Настоящий февральский сумрак. Патентованный. Брокенский.





   

[Tany]

Неприятное варево. Зато понятно, откуда что берется, а то заладили все "сезонная депрессия, сезонная депрессия"

[Марриэн]

Tany , очень гадкий дурман. Они свое дело знают.