Красивая и смелая ("Супервумен")

[Drago63]

Convollar,  Ваши бы слова - да редакторам в уши...


- - - - - - - - - -

    Немного поворчав по поводу отсутствия казенной униформы, Дарья стала натягивать мой старый физкультурный комплект – белую футболку и черные тренировочные штаны, которые я носила, дай бог памяти, в восьмом классе. Одежды меньших размеров в кладовке просто-напросто не оказалось, за исключением пеленок, распашонок и чепчиков, сохраненных сентиментальной мамулей на память о моем младенческом прошлом.
   -Великовата! – с тяжелым вздохом констатировала она, опустив глаза. Футболка некрасиво обвисла на ее едва заметной груди.
    Я огорченно пожала плечами:
   -Уж извини, чем богаты…
   -Опять издеваешься?! – вспыхнула докторша. – Ты-то богата, грудь – хоть на выставку… А мне что делать?
    Чувствуя, что сейчас опять начнутся слезы и причитания, я поспешила увести разговор в безопасную область.
   -Твоя униформа в гостиной, я принесу ее позже. Просто сейчас там мужчины разговаривают, лучше не мешать…
   -Понятно, и тут домострой! – яростно фыркнула врачиха. – Самцам все самое лучшее, а самки должны ходить на задних лапках. И еще ублажать их, скотов похотливых!
   «По тебе не заметно, чтобы ублажала», - захотелось сказать мне. Но я промолчала, не желая доводить дело до новой истерики.
   -Напрасно ты так. Между прочим, Санек очень жалеет, что обидел тебя. Он бы извинился, но мужская гордость не позволяет…
   -Надо же, и у неандертальцев бывает совесть! – скептически хмыкнула Дарья.
    Вот теперь она меня не на шутку рассердила. Чтобы успокоить ее, я махнула рукой на собственные принципы и воспитание, унизилась до откровенной лжи – правда, ради благого дела, - а что получила взамен? Она снова оскорбляет человека, которого я… Ну, чего тут скрывать, люблю!
   -Как тебе не стыдно! Разве он виноват, что от природы… Ну, что у него не самая благообразная внешность! Зато он добрый и заботливый, а ты злая!!!
   -Добрый, да? – издевательски усмехнулась врачиха. – Кто на тебя только что орал, из-за кого глаза были на мокром месте? Забыла?
   -Тебя не касается! – отрезала я, топнув ногой. И тут же скривилась, зашипев сквозь зубы: такая боль прострелила ушибленный копчик.
   -Не смей на меня шипеть!  И рожи не корчь,  я тебя не боюсь!
   -Дура!!! – завопила я, потеряв остатки терпения и позабыв о правилах хорошего тона.
   -Сама такая!!!
    Мы, наверное, вцепились бы друг другу в волосы, как две базарные бабы, если бы не Шелди. Ошалевший от женских страстей ротвейлер громко и жалобно взвыл, приведя нас в чувство.
    Смущенная Дарья развела руками:
   -Вот видишь! Из-за них, мужиков проклятых, чуть не подрались. Чтоб им пусто было!
   -А Санька все-таки не трогай!
   -Ладно, не буду… Кстати, а где мой чемоданчик? – вдруг забеспокоилась врачиха.
   -Его здесь нет, остался в салоне.
   -Как нет?! Верни мне его, немедленно!
   -Не могу. Я же сказала, он остался в салоне!
   -Ну, так выйди, открой машину! Очень тебя прошу!
   -При чем тут машина? – не поняла я.
   -Ты же сама сказала: в салоне!
   -Ну да… А, вот ты о чем! – я засмеялась. – Не в автомобильном салоне, в «Тайне мироздания»! И потом, его все равно уже нет.
   -Кто-то из нас сошел с ума! – простонала Дарья, стиснув ладонями виски. –  То он есть, то его нет! Что с ним случилось?!
   -Он… Он сломался, я его разбила, защищаясь…
   -Как сломался?!
   -О голову Санька…
   -Мерзавец! Скотина!! Урод неандертальский!!!
    Я вспыхнула, сжала кулачки:
   -Не смей его обзывать!!!
   -Ах, ты его еще и оправдываешь?!
   -Он ни в чем не виноват!!!
   -Да, конечно! Всего-навсего хотел изнасиловать…
   -Кого?! – ахнула я, выпучив глаза.
   -Не прикидывайся идиоткой! Тебя, естественно!!!
   -Меня?!
   -Ну, не меня же!!! Сама сказала: защищалась, разбила о голого…
   -Да не о голого! – простонала я, кое-как справившись с истеричным хохотом. – О голову! О черепушку, то есть!
   -Так он того… не раздевался?..
   -Нет, конечно!
   -И не пытался тебя…
   -Нет!!!
   -Тогда зачем разбила?!
   -По ошибке. Я думала, он бандит…
   -Морда у него и впрямь самая бандитская! Но это не причина портить чужое имущество!
   -Опять начинаешь?! В последний раз говорю, оставь его внешность в покое!
   -А то что?! – угрожающе приподнялась врачиха.
   -А вот что!!! – завопила я, бросаясь в атаку.

[Эйлин]

 Оторваться  невозможно! Хотелось бы  изданным  увидеть! Жаль, что не понимают редакторы. Такая  ахинея подчас  издается, а тут  настолько  приятно  читать. *развожу  руками* Печально сие и оченьпечально!
Но Ваша  история просто потрясающая!

[Drago63]

Эйлин, спасибо! 


    Теперь мы точно подрались бы, точь-в-точь как девчонки из-за парня, или бомжихи из-за пустой бутылки, найденной на улице, если бы не бесшумно подкравшийся дядя Фима.
   -Отставить!!! – рыкнул он громоподобным голосом. Мы замерли, словно безжизненные статуи, перепуганный ротвейлер плюхнулся на брюхо и пронзительно взвыл.
   -Пять нарядов вне очереди каждому… то есть, каждой… Тьфу!!! До чего довели, чертовы бабы! – сплюнул дядюшка. - Уже не соображаю, что говорю!
   -Конечно, и тут женщины виноваты, - огрызнулась Дарья, правда, вполголоса. Видимо, инстинктивно почувствовала, что этого человека лучше не злить.
    С тяжелым топотом в спальню влетел Санек – слава богу, не врезавшись в дверной косяк ни локтем, ни другой частью тела.
   -Что случилось, Ефим Мироныч?!
   -Поздравляю, сердцеед ты наш московский! – с глумливой усмешкой раскланялся перед ним дядя Фима. – Бабы тебя не поделили, чуть до смертоубийства не дошло.
    Санек растерянно захлопал густыми ресницами:
   -Не поделили?!
   -Вот именно.
   -Меня??!
    Дядюшка пожал плечами и тяжело вздохнул, с видом человека,  удивляющегося своему безграничному терпению и великодушию.
   -Дорогой Александр, там, где я служил, очень ценится умение быстро соображать и ориентироваться в обстановке. Понимаешь, к чему клоню?
   -Н-Нет…
   -Тогда объясняю для не очень понятливых. Особи мужского пола здесь наперечет – я, ты и он, - дядя Фима указал пальцем на ротвейлера.  – Больше никого, это я при проверке объекта, то есть квартиры, установил первым делом.  Пса исключаем: при всех кошмарных недостатках моей московской родни, в таких извращениях они вроде бы замечены не были.  Остаемся мы с тобой. Конечно, - бывший спецназовец горделиво выпятил грудь, - я еще многих молодых заткну за пояс, в том числе и в амурных делах. Но представить, что две  бабенки, одна из которых – моя родственница, а другая только-только увидела меня, вдруг воспылали такой страстью… 
   -Чтоб у тебя язык отсох, старый хрен! – взвизгнула, не выдержав,  Дарья. – И кое-что посущественнее в придачу!
   -Как говорится в одном еврейском анекдоте, «не дождетесь»! – улыбнулся дядюшка. – Ну, Александр, сам видишь, никаких теплых чувств она ко мне не испытывает. Какой отсюда следует вывод, а?
    Вывод, который сделал Санек, мне ужасно не понравился. Он вдруг покраснел, несколько раз переступил с ноги на ногу, смущенно откашлялся и обратился к врачихе:
   -Ты это… самое… Даша тебя зовут, верно? Ты уж прости, Даша, сам не знаю, что на меня нашло… 
   -Может, все-таки будете обращаться ко мне на «вы»? – сердито фыркнула докторша. 
   -Ой, извини! То есть, извините… Вы, Даша, не подумайте плохого… я человек простой, приходится с разными… вот волей-неволей… По вам сразу видно, вы женщина хорошая, не какая-нибудь фифочка, я их за версту чую. А вы честно свой хлеб зарабатываете, я таких уважаю. Правда, очень уважаю…
   -Зачем же обзывались, если уважаете? – голос врачихи как-то странно дрогнул. 
   -Сгоряча ляпнул, не подумав! Я ничего такого не имел в виду, вы… Вы мне даже нравитесь, честное слово!… Не держите зла, простите великодушно…
   -И вы меня тоже простите, - тихо произнесла, опустив голову, Дарья, ставшая удивительно похожей на маленькую провинившуюся девочку. – Мне стыдно, что я позволила себе оскорбить вас… Очень стыдно!
   -Нет, нет, это я виноват! – торопливо забормотал Санек, подойдя вплотную к докторше. – Так, значит, мир?
    И он, нагнувшись, протянул ей свою огромную лапищу.
   -Мир… - слабо выдохнула «мужененавистница», закрыв глаза и вкладывая маленькую узенькую ладошку в его «тиски».
     Санек сжал пальцы с такой трогательной осторожностью, что я чуть не задохнулась от ярости. Ей-богу, терпеть это бесстыдство было выше моих сил!
    -Между прочим, мы ссорились не из-за тебя! – вмешалась я, постаравшись произнести эти слова самым ехидным тоном, на какой только была способна. -  Из-за чемоданчика!
    -Из-за какого… А-а-ааа, понял! – Санек рассмеялся, потирая опавшую, но все еще хорошо заметную шишку на лбу. – Классно он разлетелся, только ампулы во все стороны брызнули! Ха-ха-ха!
    -Ах, вам еще и смешно?! – мгновенно вскинулась докторша. Нежная истома покинула ее в долю секунды. – Да вы хоть понимаете, что натворили?!
    -Я лично ничего не делал! – тут же ощерился Санек.
    -Так-таки ничего?! А о чью башку…
    -Голову!!!
    -Хорошо!!! О чью голову, удивительно похожую на башку...
    -Прекрати обзываться!
    -Не прекрати, а прекратите!!!
    -Да пошла ты… то есть, пошли вы!!! – взревел Санек, громадными шагами покидая комнату.
    -Грубиян! Хамская рожа!! Ошибка природы!!!
     Санек резко обернулся в дверях и окинул врачиху с головы до ног уничтожающим взглядом, явно подбирая выражение, соответствующее обстановке.
    -Питекантроп!!! – не унималась докторша.
    -Доска – два соска! – огрызнулся Санек и вышел с гордо поднятой головой.
     Дарья издала сдавленный горловой звук, словно ей перехватили шею удавкой. Лицо ее побагровело, губы, напротив, побелели и мелко затряслись.
    -Ну, сейчас снова начнется! - заскрежетал зубами дядя Фима. – Ей-богу, уж лучше в камбоджийских джунглях со смертью играть, чем с вами, бабами…
     Не договорив, он махнул рукой и тоже торопливо покинул спальню.

[Drago63]

                                         Глава 13.

    Все повторилось, как в дурном сне: сначала докторша мочила слезами подушку, потом мою блузку на плече, а под конец – морду ротвейлера. Разница заключалась лишь в том, что несчастный Шелди начал тоскливо выть сразу, не дожидаясь наиболее душераздирающих сцен. На пользу моим нервам, и без того издерганным, это явно не пошло.
    Когда Дарья, утомившись, умолкла, чтобы перевести дух, я злобно прошипела:
   -А теперь рассказывай дальше! Что было, когда папаша от тебя отказался?!
    Откровенно говоря, мне не очень-то хотелось слушать грустную историю о несчастном брошенном ребенке, которая наверняка будет сопровождаться новыми рыданиями. Но еще меньше мне нравились всхлипывающие выкрики про внешность, характер и половые извращения как самого Санька, так и его бесчисленных предков, главным образом по женской линии. Надо отдать Дарье должное – она не повторялась. Ее комментарии были разнообразными, подробными и явно базировались на профессиональных знаниях медицины, включая гинекологию и сексопатологию.  В общем, мне стало ясно: если этот кошмар продлится еще хоть пару минут, я или придушу врачиху, или сбегу из дома.
    Кое-как успокоившись, утерев слезы подолом футболки – у меня голова шла кругом от плача, собачьего воя и усталости,  и я не догадалась ни дать ей полотенце, ни предложить умыться, - докторша продолжила свое печальное повествование...
    Итак, после откровенного заявления «заботливого» отца, у девочки была только одна дорога: в детский дом. Но тут как снег на голову свалилась бабушка по отцовской линии, до той поры не дававшая о себе знать. Жила она весьма далеко от Москвы, в Кирово-Черпецке, проработала всю жизнь на тамошнем химкомбинате, была передовиком производства и профсоюзной активисткой, да еще обладала властным и бесцеремонным характером, благодаря чему прославилась феноменальными пробивными способностями и абсолютной неуемностью. Вспомните героиню фильма «Служебный роман», которую выдвинули на общественную работу и забыли задвинуть обратно, так вот она ангел небесный по сравнению с Дашиной бабусей. 
    Рано овдовев, активистка держала своего единственного сына, будущего папашу Дарьи, в ежовых рукавицах, следя за ним, как цербер, и беспощадно пресекая малейшие попытки какой-либо самостоятельности.  Все его будущее было расписано заранее и подробно. Отпрыску после службы в армии предстояло продолжить славный и безупречный путь матери-труженицы, стать гордостью родного химкомбината и точно так же украсить своей фотографией доску почета, вдохновляя земляков на новые трудовые свершения. Заодно, как положено мужчине, жениться (разумеется, на девушке, безошибочно выбранной заботливой матерью) и произвести на свет здоровых ребятишек, которые со временем продолжат трудовую династию и еще больше прославят фамилию Халдеевых…
    Беда заключалась лишь в том, что тихий и застенчивый паренек совершенно не собирался работать на химкомбинате: он с детства очень хорошо рисовал и мечтал пойти учиться на художника.
    Когда мамаша услышала об этом в первый раз, она долго не могла понять: то ли сын странно и неудачно пошутил, то ли на вчерашней вечеринке у сослуживицы надо было меньше пить и больше закусывать. Убедившись, что слух ее не подвел, и что дело не в глупой шутке и не в количестве спиртного, она пришла в ярость, потребовав выкинуть эту блажь из головы. Одно дело – детские увлечения, совсем другое – работа. Мать лучше знает, что нужно ребенку, и не позволит ему ни загубить его будущее, ни опозорить ее перед людьми. Мужик должен заниматься мужским делом, а не мазать кисточкой, прости, господи… Что это за профессия – художник, смех один!
   -Мама, а как же Айвазовский, Репин, Суриков?.. – робко пролепетал испуганный парень, но с тем же успехом он мог обращаться к немой стене.
    В тот же вечер все краски, кисти и цветные карандаши были выброшены на помойку. Роль суровой, но справедливой родительницы пришлась настолько по вкусу матери, что она не заметила ни тихого отчаяния, ни первых проблесков затаенной ненависти в глазах сына.
   -Потом сам спасибо скажешь! – с величавым торжеством и непреклонностью древней спартанки заявила мамаша.
    Надо ли уточнять, что после окончания школы парня чуть ли не за руку отвели на химкомбинат. То, что сын трудился с плохо скрытым отвращением, не проявляя ни малейшего энтузиазма, ничуть не смутило мамочку: не все сразу, надо только подождать. А что дисциплины и собранности маловато, так помогут строгие дяди в погонах.
   -Ничего, сынок, в армии из тебя человека сделают! – с таким ласковым напутствием она провожала его через год на службу, разумеется, не подозревая об истинном положении дел в рядах некогда «несокрушимой и легендарной».
    Судьба оказалась милостивой к парню: и в «учебке», и в части, куда он попал после нее, дедовщина, конечно, была, но в терпимых пределах. К тому же, когда стало известно про его талант художника, статус новоиспеченного «салаги» был негласно повышен и ему поручили украшать дембельские альбомы. А там и начальство сообразило, что рядового Халдеева грешно использовать только в рамках его воинской специальности… В общем, первый – самый тяжелый – год службы прошел без заметных проблем, а многие офицеры части обзавелись собственными, вполне профессионально написанными портретами. Дальше уже было гораздо легче, оставалось считать дни до приказа и регулярно посылать письма матери, перечисляя успехи «в боевой и политической подготовке», большей частью придуманные: она требовала подробностей, чтобы было, чем похвастаться на работе.
    Незадолго до отправки домой он получил очередное письмо, к которому была приложена фотография. Мать с гордостью сообщала, что нашла ему невесту, и не какую-нибудь легкомысленную куколку-белоручку, а работящую девушку из хорошей (естественно, комбинатской!) семьи. Пусть сынок не сомневается, деньги на свадьбу скоплены, ее сыграют сразу после его возвращения, по всем правилам, как положено, чтобы перед людьми не было стыдно. Со знакомой сотрудницей ЗАГСа она уже договорилась, распишут быстро, не дожидаясь положенного по закону месяца.
    И вот тут в душе бывшего рядового, а ныне младшего сержанта Халдеева (две лычки он получил за то, что командиру дивизии очень понравился коллективный подарок на день рождения от офицеров их части – красивый пейзаж, над котором будущий Дашин папа трудился целую неделю, не разгибая спины) что-то звонко хрустнуло и сломалось. Нельзя сказать, чтобы девушка на фотографии, выбранная ему в спутницы жизни, была непривлекательной, но он тут же возненавидел ее лютой ненавистью, заранее приписав все мыслимые и немыслимые недостатки. Больше всего его возмутила беспардонная уверенность матери, что она вправе распоряжаться не только трудовой, но даже личной жизнью сына, не спрашивая согласия и не интересуясь его мнением. Стиснув кулаки так, что побелели суставы, он тут же дал себе клятву: этому не бывать!
   -Погоди, погоди… - удивленно перебила я. – А ты откуда все это знаешь? Кто тебе рассказывал?
   -Папа… Ну, когда еще жил с нами, - всхлипнув, ответила Дарья. – Я, конечно, совсем маленькая была, но запомнила.
    Я озадаченно покачала головой. Получается, что она все-таки сохранила к отцу какие-то теплые чувства, иначе вряд ли назвала бы его «папой», даже будучи расстроенной и плохо соображая. Но папочка-то хорош – рассказывать о таких вещах ребенку! Похоже, с головой у мужика было не все в порядке.  Или, может быть, жизнь к тому времени так допекла, что хотелось поплакаться кому угодно, даже малолетней дочери…
   -Ну, а дальше-то что было?
    ---
…Дальше свежеиспеченного дембеля вместо радостной встречи ожидал дикий скандал, разыгранный по всем правилам домашнего самодурства. Мамаша, не привыкшая, чтобы ей противоречили, как с цепи сорвалась, набросилась на сына с плачем, упреками, обвинениями в чудовищной неблагодарности, животном эгоизме, затаенном желании вогнать родную мамочку в гроб и радостно поплясать на ее могилке.  Младший сержант с трудом, но выдержал этот натиск и не изменил своего решения. Или он женится по собственному выбору, или не женится вовсе, и точка!
    Тогда оскорбленная в лучших чувствах родительница, предварительно высказав все, что она думает об армии, где послушного тихого мальчика за какие-то два года превратили в тупую и упрямую скотину, скрестила руки на груди и заявила голосом, дрожащим от праведного гнева:
   -А теперь выслушай, дорогой сыночек, мое материнское слово! Даю три дня на размышление, подумай хорошенько: или женишься на ней, или вот тебе бог, а вот порог! Иди куда глаза глядят.
    Парень, также оскорбленный в лучших чувствах, топнул ногой:
   -Вот ты какая! Ну, тогда и думать нечего!!!
    Наскоро собрав свои вещи и выскочив из родного дома, он с такой силой хлопнул дверью, что она чуть не сорвалась с петель.

[Drago63]

    -  -  -  -  -  -  -  -  -  -  -  -

   -Больше они никогда-никогда не встречались. Представляешь, какой ужас? – всхлипнула Дарья.
    Я молча кивнула. Действительно, ужасно! Мать и сын, два самых близких человека, стали врагами и возненавидели друг друга. О господи, ну почему люди порой так слепы и жестоки? Почему бабушка Даши оказалась настолько упрямой, эгоистичной и безжалостной? А чем лучше моя собственная бабушка, доведшая мужа до того, что он ушел из дома и умер, не перенеся такого потрясения?
   «Я не должна так думать! – лихорадочно промелькнула мысль в моей голове. – Я не имею права ее осуждать, это моя родная бабушка, близкий мне человек, она любит меня, сделала для меня много хорошего».
   «Но ведь это был твой родной дедушка, не чужой человек, - тут же возникла другая мысль. – И он наверняка очень любил бы тебя, если бы дожил до твоего рождения. А не дожил он потому…»
   -Хватит!!! – невольно выкрикнула я, почувствовав, что сама вот-вот впаду в истерику и разревусь.
    Докторша испуганно отодвинулась, ее губы обиженно задрожали:
   -Хорошо, замолчу… Сама ведь спрашивала!
   -Что? Нет, нет, это я не тебе!
   -А кому? Собаке, что ли? Тут больше никого нет!
   -Не обращай внимания. Что-то в голову ударило… А как он в Москву-то попал, как с матерью твоей встретился?
   -Вот об этом он рассказывал очень мало. А мамка вспоминала часто, когда… Ну, в общем… - Дарья, смутившись, запнулась на полуслове.
   -Когда напивалась? - с удивившей меня саму резкостью, предположила я.
   -Зачем ты так! – укоризненно покачала головой врачиха. – Ну да, в пьяном виде. Вспоминала и плакала, а потом снова пила… У вас в семье, кстати, алкоголики есть?
   -Бог миловал!!!
   -Вот и хорошо, - вздохнула Дарья. – Алкоголизм – страшная вещь, а женский – особенно. Ну, слушай дальше…
    --------

    Москва не очень-то ласкова к приезжим, особенно к тем, которые явились в нее, сами толком не зная, для какой надобности. Если же незваному гостю негде преклонить голову из-за отсутствия родственников, друзей и денег, то его можно только пожалеть. Особенно плохо придется наивному идеалисту, искренне верящему, что москвичи ждут его с распростертыми объятиями, разочарование будет очень горьким.
    У уроженца Кирово-Чепецка хватило ума не претендовать на особое отношение, на время забыть о своем художественном даре и сначала найти хоть какое-то жилье. Он устроился на завод, где коренных москвичей было днем с огнем не отыскать, но который зато давал общежитие и прописку по лимиту. Зарплата была довольно скромная, а работа не только очень тяжелая, но и вредная. К вечеру пятницы молодой, крепкий парень выматывался так, что хватало сил только вернуться в общежитие, проглотить, не разбирая вкуса, немудреный ужин и, кое-как стянув одежду и обувь, упасть бесформенным кулем на кровать. Засыпал он мгновенно, едва только щека касалась подушки, не обращая ни малейшего внимания на включенный свет и пьяный гам соседей.
    Через несколько месяцев ему окончательно стало ясно, что больше так продолжаться не может. Одно из двух: или он как-то изменит свою судьбу, чтобы заниматься любимым делом, или растворится в общей массе, став самым обычным лимитчиком. И тогда его заслуженный отдых в конце недели будет представлен  выпивками под наспех сооруженную закуску, блатными песнями под аккомпанемент гнусаво бренчащей гитары, пьяными драками и торопливыми, ни к чему не обязывающими, связями с соседками по общежитию: хоть по официальной версии «секса в СССР не было», природа все равно брала свое. Третий вариант – вернуться с покаянной головой, подобно блудному сыну, в Кирово-Чепецк, был отметен сразу и бесповоротно. Вариант номер два вызывал меньшее, но все же заметное отвращение. Отсюда следовал вывод: надо было любой ценой получить возможность снова взяться за карандаши, кисти и краски.
    Нужная мысль осенила его как раз накануне очередной годовщины Великого Октября, когда он увидел невзрачную, кое-как оформленную комсомольскую стенгазету, посвященную этому празднику. Чувства художника беззвучно, но яростно возопили при виде такого убожества, а в голове молнией сверкнула мысль: вот она, та самая возможность! И он, отобрав несколько самых удачных своих работ, направился к заветной двери с отчаянной удалью полководца, ведущего войска на последний решающий штурм вражеской твердыни.
    Секретарь заводского комитета комсомола, давно избавившийся от остатков коммунистических иллюзий и успевший тихо озвереть от написания целой горы никому не нужных, бессмысленных, формальных бумаг, втайне ненавидел и завод, на котором работал, и комсомольскую ячейку, которую возглавлял. Он страстно желал вырваться отсюда, став хотя бы инструктором райкома. Ненависть была тем более жгучей, что он с тоскливым смирением признавал: шансов на подобное чудо не просто мало, их почти нет. Нужно выделиться на фоне бесчисленного множества секретарей первичных организаций, обратить на себя внимание и снискать благосклонность начальства… Но как это сделать,  придумать он не мог, поскольку природа, наделив его терпением и скрытностью, одновременно поскупилась на ум и фантазию.
    Он с досадой и раздражением слушал странного парня, предлагавшего свою помощь в переделке стенгазеты, еле сдерживая вертящийся на языке вопрос: «Тебе что, больше всех надо, или работы мало?»  Когда же молодой наглец посмел заявить, что стенгазета оформлена из рук вон плохо, а изображенная в левом верхнем углу «Аврора» напоминает скорее беременную баржу, чем боевой крейсер, у секретаря, который сам рисовал легендарный корабль, перехватило дыхание. Его охватил священный гнев бездарности, услышавшей о себе нелицеприятную правду. Потрясение было настолько сильным, что он вместо того, чтобы грохнуть кулаком по столу и выставить нахала за дверь, внезапно спросил:
   -А ты сам рисовать-то умеешь?!
    Вместо ответа парень раскрыл папку и выложил несколько своих рисунков. Первым из них был мастерски исполненный портрет «дорогого и любимого» товарища Л.И.Брежнева, тогда еще только с двумя звездами Героя…
    Больше вопросов не последовало. Секретарь, перед мысленным взором которого засияла волшебным блеском сбывшаяся заветная мечта, вцепился в неожиданно объявившегося художника мертвой хваткой. Он вспомнил о завтрашнем приезде инструктора из райкома, который должен проверить, как обстоит дело с общественно-политической работой на заводе в канун великого праздника, и сообразил, что судьба дает ему тот самый шанс, долгожданный и неповторимый. Теперь-то в райкоме узнают, что он даже в горячке трудовых будней, как положено инициативному, заботливому руководителю ленинского типа, находит время  выращивать таланты, наставлять их и поддерживать… А если – чем черт не шутит, ведь страсть Леонида Ильича к наградам и подаркам общеизвестна, а в декабре у него день рождения! – если нарисовать точно такой же портрет, маслом на холсте, вставить в резную золоченую раму, и отнести его в приемную ЦК КПСС, как подарок юбиляру от комсомольцев завода, исполненный молодым передовиком производства, талант которого вовремя разглядел и направил в нужное русло, конечно же, секретарь первичной комсомольской организации… А заодно представить копию портрета в райком, да сообщить в редакцию «Комсомолки», чтобы прислали корреспондента для должного описания этого события… От возможной  перспективы кружилась голова и сладкой истомой сводило сердце. Конечно, гораздо больший эффект произвело бы батальное полотно «Полковник Л.И.Брежнев пламенным коммунистическим словом вдохновляет бойцов на Малой Земле», но надо быть реалистом, такое произведение за считанные недели не отгрохаешь. Для начала сойдет и портрет, лучше синица в руках, чем журавль известно где.
     Стенгазета, которую Дашин папа рисовал всю ночь с пятое на шестое ноября в помещении заводского комитета (ради такого случая секретарь выхлопотал ему отгул на следующий день) и впрямь получилась просто великолепной. Такой шедевр не стыдно было показать не то, что скромному рядовому инструктору райкома – самой представительной комиссии из ЦК ВЛКСМ. Впечатление портил только текст, состоящий, как тогда водилось, из затасканных, набивших оскомину лозунгов и штампов. Сияющий секретарь, вооружившись кнопками, собственноручно начал прикреплять ее к стене, а безмерно усталый, но довольный художник, отчаянно зевая, потащился к проходной, чтобы отоспаться в общежитии.
      Пожилой вахтер у вертушки, взглянув на его пропуск, вдруг сказал:
     -Так это ты Халдеев? Ступай-ка обратно, комсомольское начальство только что звонило, тебя срочно требуют.
      Волей-неволей пришлось возвращаться, вполголоса поругивая неуемного секретаря, из-за которого отдых откладывался на неизвестный срок.
      Рядом с его красавицей стенгазетой стояла незнакомая ему женщина неопределенного возраста, тощая, как жердь, коротко стриженая, с бледным невыразительным лицом без следов макияжа и с бесцветными редкими ресницами. Секретарь, почтительно  склонившись к ее плечу, что-то вполголоса говорил, попеременно тыча пальцами то в узорную рамку по краю ватмана, то в носовое шестидюймовое орудие легендарной «Авроры», то в широкую грудь Леонида Ильича, украшенную золотыми звездами.
    -Вот и наш талант! – неестественно радостно вскричал он при виде Дашиного папы. – Так сказать, заботливо выращенный и выпестованный в нашем дружном коллективе, под непосредственным руководством… - секретарь скромно откашлялся. - А это инструктор райкома товарищ Иванцова. Только что прибыла, вы с ней в коридоре каким-то чудом разминулись.
    -Здравствуйте, - негромким, но уверенным голосом произнесла Иванцова, протягивая руку.
     Дашин папа, немного оробев в присутствии начальства, хоть и совсем невысокого ранга, осторожно пожал маленькую узкую ладонь, посмотрел в светло-серые инструкторские глаза… и понял, что попал в ловушку, обезоружен и взят в плен. Все произошло точь-в-точь, как пел Высоцкий: «...может, вам она, как кляча, а мне так просто в самый раз…»

[Drago63]

      Даже родная мать не назвала бы Иванцову красивой: вытянутое худое личико с неестественно тонкими губами и выпирающими скулами дополнялось скелетообразной фигурой с почти незаметной грудью.  Однако новоиспеченный художник видел только глаза – завораживающие, бездонные и усталые одновременно. Это были глаза точно такого же, как он, человеческого существа, беспредельно одинокого в переполненном, кишащем людском муравейнике Москвы,  понимающего, что жизнь проходит впустую, и жаждущего найти другую такую же одинокую, родственную душу, чтобы отдать ей весь нерастраченный жар собственной души…
     Будто в густом тумане, он слышал обрывки фраз: «…бесспорный талант… очень выразительно… вам надо учиться, вы можете достичь больших успехов…», машинально кивал, чувствуя себя глупо и неловко, и по-прежнему неотрывно глядел ей в глаза, хотя понимал, что его поведение становится попросту бестактным. Больше всего он боялся, что она сейчас рассердится, повернется и уйдет, и он больше никогда, никогда ее не увидит, но не мог отвести взгляд. ЭТО было сильнее его.
      Иванцова попросила у секретаря шариковую ручку и, достав из сумочки блокнот, выдернула листок и что-то написала на нем.
    -Вот мой рабочий телефон, - пояснила она. - Обязательно позвоните, я постараюсь вам помочь.
     Он дрожащими пальцами взял сложенную вдвое бумажку и тут же выронил ее, от смущения пробормотав что-то неразборчивое. Иванцова как-то странно хмыкнула, недоуменно подняв белесые брови, и скрылась за дверью завкома. Секретарь, на секунду задержавшись, повернулся к Халдееву и покрутил пальцем у виска, после чего торопливо последовал за инструктором.
     Новоявленный художник, чувствуя себя последним дураком, поднял с пола листок и зашагал к проходной.
     Остаток этого дня и утро следующего, праздничного, Халдеев старался забыть женщину - инструктора, выкинуть из головы, и не мог. Глаза Иванцовой – он запоздало сообразил, что даже не знает ее имени – неотрывно стояли перед ним, как два затягивающих серых омута.  Все время, пока работники завода собирались на еще темном дворе, распределяя флаги, транспаранты и  портреты членов Политбюро, пока шли по заснеженным улицам к центру огромного города и, влившись в свою районную колонну, подходили к Красной площади, он думал, стоит ли звонить по оставленному номеру, или не стоит. Вертевшийся рядом секретарь завкома вполголоса и нудно бубнил о каком-то портрете, а потом шептал на ухо и вовсе странное: «постарайся, а уж за мной не пропадет!» Халдеев, занятый собственными мыслями, машинально кивал, поддакивал и даже не пытался понять, что тот имеет в виду. Впечатлительный живописец, влюбившийся мгновенно и насмерть,  весь был во власти своих переживаний, и не мог думать ни о чем другом. Уже ступая по брусчатке Красной площади, он ухитрился «отключиться» от реальности, ему представлялось, что он все-таки  снял телефонную трубку, позвонил Иванцовой, и даже решился сказать ей, что у нее замечательные, самые красивые на свете глаза. Затаив дыхание, он ждал ее ответа, и в этот самый миг прямо у него над ухом оглушительным, хоть и нестройным хором грянуло «Ура-а-ааа!!!»  От неожиданности и испуга Халдеев  вздрогнул всем телом и выронил из рук портрет, чудом ухитрившись поймать его в полете до того, как он ударился оземь.  Секретарь завкома, который напряженно обдумывал, какого размера должна быть золоченая рама подарка и надо ли писать на обороте «Беспредельно дорогому, любимому и родному» или можно обойтись более скромным «Глубокоуважаемому», ахнул и схватился за сердце, покрывшись крупными каплями холодного пота.
     На портрете, еле-еле избежавшем кощунственного соприкосновения с брусчаткой, был изображен тот самый «дорогой и любимый», живой прототип которого, еще достаточно здоровый и бодрый, стоял за гранитным парапетом в каких-то пятидесяти шагах и озирал демонстрацию из-под знаменитых, невероятно густых бровей.  Перепуганному до нервной икоты секретарю показалось, что на Красной площади воцарилась мертвая тишина, что не только все члены и кандидаты в члены Политбюро, во главе с Брежневым, но и Минин с Пожарским сурово смотрят на него, будто хотят спросить: как же ты, комсомольский вожак, не сумел предотвратить эту идеологическую диверсию?!
   -Т-твою  м-мать!!! – заикаясь, кое-как выговорил он, обретя дар речи, когда их колонна уже миновала собор Василия Блаженного и стала потихоньку растягиваться, теряя первоначальный вид. – Ты что же д-делаешь, художник х-хренов?!
   -А что? – с неподдельным удивлением спросил Халдеев, который благополучно позабыл о небольшом происшествии, случившемся с ним напротив Мавзолея, и теперь снова мучился вопросом: набрать заветный номер, или подождать, не торопить события.
   -А то!!! П-подставить решил? Под м-монастырь подвести?! А вот выкуси, ничего у т-тебя не выйдет! Сейчас не с-сталинские в-времена!
   -При чем тут Сталин? – понизив голос, опасливо поинтересовался Дашин папа, который никак не мог понять, отчего на него вдруг взъелись. Ему  пришла в голову очень нехорошая мысль, что собеседник попросту свихнулся.
   -При том! – от злости у секретаря даже прошла икота. - Ты знаешь, что бы тебе тогда было?! Да ладно бы только тебе… Представляешь, скольких людей ты бы за собой поволок?! – переведя дух, он с искренним возмущением выкрикнул: - И меня, меня в первую очередь!!!
    Поскольку Халдеев никогда не хотел ни подводить кого-либо под монастырь, ни волочь куда-то, надрываясь, целую вереницу людей во главе с секретарем завкома, у него исчезли последние сомнения: комсомольский деятель действительно тронулся умом, видимо, по причине напряженной общественной работы. Он по-настоящему испугался, ведь от сумасшедших можно ждать чего угодно. Вот возьмет и укусит, к примеру, прямо здесь, на Васильевском спуске, средь бела дня  и при множестве свидетелей. Кто знает, может быть, у них и слюна ядовитая… тогда целых сорок уколов в живот придется делать! Или эти уколы только от бешенства… В его голове все смешалось и, несмотря на пронизывающий холод, беднягу бросило в жар. Быстро порывшись в памяти, он вспомнил советы, вычитанные несколько лет назад в какой-то случайно попавшейся книге: ни в коем случае не противоречить сумасшедшему, чтобы не вызвать агрессию с его стороны, сначала во всем с ним соглашаться, а потом спокойным и дружеским голосом перевести разговор на «нейтральную тему».
   -Ну да, поволок бы! – с широкой улыбкой воскликнул Дашин папа, изо всех сил стараясь изобразить дружелюбие. – И тебя самым первым, конечно, как же иначе!
   -Так ты, значит, меня ненавидишь?!
   -Ясное дело, ненавижу!!!  Так ненавижу, прямо челюсти сводит!
   -Выходит, ты мне наврал… насчет портрета?! Не будешь его рисовать?!
   -Конечно, не буду! – торопливо закивал Халдеев, пытаясь весело рассмеяться, но у него вышло лишь нервное, издевательское хихиканье. – Нужен он мне тысячу лет, как собаке пятая нога!
   -Сволочь!!! – с ненавистью прорычал секретарь и, широко размахнувшись, насколько это было возможно в еще довольно тесной толпе, нанес удар, целясь Халдееву в глаз.
    Тот еле увернулся, лихорадочно обдумывая, какая «нейтральная тема» лучше всего подойдет для успокоения сумасшедшего, жаждущего его крови. Но в голове, как назло, совсем некстати снова возникла дилемма: набрать номер Иванцовой, или не набрать, а потом неизвестно с какого перепугу послышались чеканные слова Принца Датского: «Быть или не быть? Вот в чем вопрос…»
    Окружавшие их люди, сбитые с толку, растерянно переглядывались, не понимая, в чем дело, и надо ли вмешиваться в разгорающийся конфликт. Секретарь замахнулся снова. И тогда Халдеев, впервые в жизни заговорив стихами, неожиданно для самого себя возопил с надрывной тоской измученного сомнениями Гамлета:
   -Ответь скорей: звонить, иль не звонить?!
    Народ шарахнулся в стороны, торопясь убраться подальше от явно свихнувшегося парня, который неизвестно что сейчас выкинет. К примеру, начнет разбрасывать листовки, или заорет во всю глотку: «Архипелаг ГУЛАГ!», а потом доказывай, что оказались рядом совершенно случайно… У секретаря отвисла челюсть, кулаки разжались. Обрадованный столь явным успехом, Дашин папа снова широко улыбнулся, чтобы заверить в своем искреннем и неподдельном дружелюбии. Увы, радость его оказалась несколько преждевременной. Секретарь, заветная мечта которого только что накрылась известным предметом, впал не только в бешенство, но и в самую настоящую истерику, и больше не контролировал себя.
   -Издеваешься, сука?! – пронзительно, как-то по-бабьи всхлипнул он, и махнул на этот раз не рукой, а ногой, стараясь ударить Халдеева в место, не только очень болезненное, но и очень ценимое мужчинами и женщинами.
    Тот с похвальной предусмотрительностью разгадал подлый замысел недруга, и молниеносно, повинуясь инстинкту, заставляющему в первую очередь спасать самое дорогое,  прикрылся портретом Леонида Ильича.
    Треск ломающейся тонкой фанеры и вопль секретарского ужаса раздались почти одновременно. А через секунду раздался гораздо более сильный, душераздирающий вопль самого Халдеева: длинная и острая фанерная щепка, пробив поочередно полу тоненькой куртки из дешевого кожзаменителя, брюки и трусы, вонзилась именно туда,  куда не дотянулась нога противника…

[Drago63]

                                               Глава 14.

   -Кажется, об этом даже «Голос Америки» говорил. Или «Би-Би-Си», точно не помню, - прыснув в ладошки, пояснила Дарья. – Мол, на Васильевском спуске после демонстрации из-за политических разногласий началась драка, диссидент - одиночка и коммунистический фанатик сначала избили друг друга плакатами, а потом поотбивали ногами причинные места…
   -Перестань, пожалуйста! – взмолилась я, вытирая слезы, текущие ручьем. – Я же сейчас лопну от смеха!
   -Не бойся, не лопнешь. В общем, дело замяли, кому нужен лишний шум! Если за границей узнают, что человека едва не оскопили портретом Брежнева, да еще во время ноябрьских праздников…
   -Хватит!!! Имей совесть!!! – я в полном изнеможении уткнулась лицом в подушку, борясь с новым приступом хохота.
   -Милиция сначала хотела привлечь этого… ну, секретаря заводского комитета… - неумолимо продолжала вредная врачиха. - Но так и не смогла решить, по какой статье. То ли порча госимущества, то ли хулиганство, то ли членовредительство…
   -Довольно-о-ооо… - я уже могла только беззвучно всхлипывать.
   -А потом вмешались фээсбэшники… то есть, кэгэбэшники, и все спустили на тормозах. Естественно, после того, как выяснилось, что папа вовсе никакой не диссидент, и политикой тут даже не пахнет. Велели только помалкивать и не болтать лишнего, а на все вопросы отвечать, как в кино: поскользнулся, упал, закрытый перелом, потерял сознание, очнулся – гипс…
   -Прекрати, садистка… Не могу больше-е-еее….
   -Да шучу, шучу! Перелома там не было, и быть не могло. Нет, это место, конечно, тоже можно сломать, только не на ноябрьской демонстрации.
   -Почему? – простонала я, кое-как обретя дар речи.
   -Ты прямо как первый раз замужем! Потому, что холодно и ветрено! Какая, к чертям собачьим, эрекция в таких условиях… 
    Дарья, в последний раз хихикнув, уже серьезным голосом сказала:
   -Ну, вот, а несколько дней спустя…
    Несколько дней спустя в больницу, где лежал Халдеев, жестоко страдая от боли, пошловатой двусмысленности ситуации, откровенных насмешек других пациентов, скорбных вздохов пожилых санитарок и глупых хихиканий девчонок-медсестер, пришла Иванцова. Сдержанно поздоровалась, дождалась, пока за последним соседом по палате закроется дверь – все они почему-то, как по команде, заторопились в коридор – и осторожно присела к нему на самый краешек кровати. Покраснев, как маков цвет, он подтянул одеяло до самого подбородка и отвернулся.
   -Я... Я ждала вашего звонка. Потом сама позвонила на завод, и мне рассказали…
   -А-а-аааа… – тоскливо проскулил сквозь плотно сжатые зубы Халдеев, глядя в стену и сгорая от жгучего стыда.
   -Вам больно?! – всполошилась Иванцова. – Позвать врача?
   -Нет!!! – взвыла жертва комсомольского карьеризма, даже не замечая, как грубо это выглядит со стороны. Сейчас Халдеев понимал и чувствовал только одно: унижение стало абсолютно нестерпимым. Щеки и уши пылали так, словно были охвачены самым настоящим огнем.
   -Ну что вы, прямо как маленький! – укоризненно, и в то же время ласково, как строгая, но  любящая мать, произнесла Иванцова. – Нашли, чего стесняться! Мы же взрослые люди. Открою вам страшную тайну: женщинам тоже бывает очень неловко. Например, на осмотрах у гинеколога, если врач – мужчина… Но ничего, ходим, никуда не денешься. Ну-ка, посмотрите на меня!
     Он нехотя повиновался.
     Ее пронзительно-грустный взгляд подчинил сразу, целиком и полностью, два бездонных светло-серых омута затянули в самую глубину. И, как ни странно, Халдееву вовсе не хотелось сопротивляться… 
    -Помните, что пожелала подруга бойцу? «Если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой». Я вам желаю того же, товарищ! Пусть ваша рана заживет без следа! – с немного смущенной улыбкой тихо сказала Иванцова и, быстро наклонившись, поцеловала его в губы. 

     -  -  -  -  -  -  -  -  - 

   -Ну, а через месяц они стали жить вместе.
   -А как же… - я смущенно осеклась, залившись румянцем.
   -Все зажило в лучшем виде. Правда, мамкино пожелание не совсем сбылось: рубец все-таки остался! – улыбнулась Дарья. – Но это им не мешало, даже наоборот… Слушай, ты чего опять краснеешь? Тебе сколько лет?
   -Двадцать два…
   -Ты уже выросла из пеленок, девочка! И замужем, судя по кольцу… Конечно, я не знаю, каков твой неандерталец…
   -Опять начинаешь?! – зашипела я, как обозленная кошка.
   -Каков твой благоверный - с наждачной вежливостью исправилась Дарья - в постели, но на импотента он совсем не похож, у таких брутальных самцов это редкость. Что спите, как братик с сестричкой, извини, не верю, поэтому нечего изображать невинную девицу! Или ты с какого-то перепугу дала обет воздержания, и он поэтому так бесится?
   -Да не давала я никаких обетов!!! И Санек мне вовсе не муж… Вообще-то, я была бы не против, но у меня пока есть муж. То есть, его уже нет…
   -Прямо как мой чемоданчик! - простонала Дарья. – То он есть, то уже нет! Ну, а с мужем-то что сделала? Тоже разбила о чью-то голову?!
   -Нет, он сам ушел. Собрал вещи, обозвал на прощание и хлопнул дверью.
   -Вот скотина! Все они, мужики, такие… И давно это случилось?
   -Давно. В девять часов утра.
    Наступила пауза, во время которой Дарья внимательно осматривала меня с ног до головы.
   -Выглядишь ты вроде нормально. Но хотя бы проверить рефлексы и померить давление не помешает...  Так ведь и этого не смогу, чемоданчик-то приказал долго жить! – она вдруг всхлипнула, заламывая руки. - Как я теперь вернусь на подстанцию с пустыми руками, что расскажу?!
   -Да не бери в голову! – торопливо забормотала я. – Санек обещал, что купит тебе хоть десяток таких чемоданчиков…
   -Глупый он, твой Санек, как пробка!!! Точнее, как все мужики! А производные морфина он тоже купит?! У нас же специальные средства, опиаты, для самых тяжелых случаев…
   -Например, для снятия сильной почечной колики, - машинально добавила я.
   -Вот именно! Мы за эти ампулы головой отвечаем, за каждую отчитываемся, вскрытые обратно привозим, чтобы счет сошелся! Да вы… Под монастырь меня подвели, это же подсудное дело!
   -О господи… Так ты поэтому так злилась из-за чемоданчика?!
   -Естественно, поэтому!
   -Не бойся, мы съездим за ними в салон, они никуда не делись, так на полу и остались лежать.
   -А если их уже нашли?! Наркоманам только дай возможность…
   -Мы заперли дверь на ключ, туда никто не войдет, - успокаивала ее я, стараясь припомнить, кто из нас запирал ее. Кажется, все-таки Санек, причем одной рукой, поскольку вторая его рука поддерживала меня под… Ну, вы понимаете, о какой части тела идет речь. – Только боюсь, не все ампулы уцелели, я ударила Санька очень сильно…
   -Так ему и надо!!!
   -Ну почему ты такая злая?! Просто желчью исходишь!
   -Если доскажу свою историю, поймешь, почему!
   -А кто тебе мешает досказать?! Цедишь в час по чайной ложке…
   -Я?!
   -Ну не я же!!!
   -Хорошо, слушай!

[Tany]

Дашу, вообще-то жалко

[Von Untenbaum]

Дашу, вообще-то жалко

И даже не "вообще-то жалко". а жалко почти с самого ее появления на сцене. Неужели автор намеренно такой жестокий по отношению к ней? 

[Drago63]

 

Всему свое время...

--------------

-  -  -  -  -  -  -  -  -  -

    С работы Халдеев уволился почти сразу после выписки, по целому ряду причин.
    Во-первых, секретарь завкома отныне смотрел на «эту художественную гниду», как на смертельного врага. Ему было, от чего впасть в бешенство: манящая мечта о должности инструктора растаяла, помахав ручкой, а мысль, что все могло закончиться гораздо хуже, служила лишь слабым утешением. Отделался он и впрямь легко, даже не лишившись своей опостылевшей должности: райкомовскому начальству поступил разумный совет от «старших товарищей» не проявлять излишнего усердия, о политической составляющей дела и о портрете упомянуть лишь вскользь, без указания, кто был изображен на нем, и непременно отметив отсутствие какого-либо злого умысла. Ведь если поползут глупые и нелепые слухи о том, что Генеральному Секретарю ЦК КПСС, страшно сказать, умышленно разбили ногой лицо, то, сколько не разъясняй, что лицо было всего лишь нарисованным, вражеские «голоса» тут же завопят о какой-то комсомольской оппозиции линии партии, и авторитету СССР будет нанесен ущерб.
    Ясное дело, члены бюро восприняли этот совет должным образом, то есть, как приказ, не подлежащий обсуждению. Поэтому в протоколе заседания было записано: избиение товарищей по комсомолу, как не предусмотренное Уставом ВЛКСМ, является личной нескромностью, а нечаянный ущерб, нанесенный в ходе этого избиения не только некоторым частям тела провинившегося комсомольца Халдеева, но и портрету одного из членов КПСС, можно расценить как проявление политической неграмотности. Учитывая смягчающие обстоятельства, а именно: естественное, спонтанно возникшее возмущение при виде небрежности комсомольца Халдеева, уронившего во время демонстрации на Красной площади портрет дорогого и любимого члена КПСС, отсутствие взысканий и безупречную прошлую работу, бюро считает возможным вместо исключения из рядов ВЛКСМ ограничиться строгим выговором с занесением в учетную карточку.   Формулировка взыскания: «За проявление индивидуализма, личную нескромность и грубое отношение к члену первичной комсомольской организации».
     Несостоявшийся инструктор райкома, после заседания бюро напился до невменяемого состояния и в таких выражениях, с таким зверски исказившимся лицом, описал, как он при первой возможности поступит с этим самым членом, что у его собутыльников волосы встали дыбом и застучали зубы. Не догадавшись спьяну, о каком именно члене шла речь, они, протрезвев,  вообразили страшную, совершенно изуверскую ситуацию, и чисто из мужской солидарности предупредили об этих угрозах Халдеева, посоветовав ему быть настороже, чтобы уберечь самое ценное от повторного и гораздо более опасного посягательства. Тот припомнил народную мудрость, гласящую: «что у пьяного на языке, то у трезвого на уме», и решил, что снова искушать судьбу все-таки не стоит.
     Во-вторых, Халдееву смертельно надоело круглые сутки, и на заводе, и в общежитии, ловить сочувственные и насмешливые взгляды, посылать по известному адресу остряков, желающих своими глазами увидеть «боевое ранение», и слышать, как женщины, нимало не смущаясь его присутствием, заинтересованно спорят, повлияла ли случившаяся неприятность на его потенцию, и в какой степени.
     Наконец, в-третьих, его просто бесили мерзкие сплетни о нем и Иванцовой. Мол, как хорошо и ловко он устроился: соблазнил озверевшую от одиночества москвичку, тощую, как палка, и страшную, как смертный грех, с которой можно лечь в постель разве что спьяну, да еще годящуюся по возрасту ему в матери…
    -Представляешь, так говорили не только мужики, но и женщины, - чуть не сплюнула от отвращения Дарья. – Какая мерзость! Вовсе не годилась она ему в матери, ну да, была старше, но не настолько… А насчет красоты… Конечно, хорошо, если бог красоту дал, а некрасивым-то что делать?! Ведь им тоже хочется хоть какого-то бабского счастья! И мамке хотелось, разве это преступление? Знаешь, каких трудов ей стоило сохранять спокойствие, слыша, как в райкоме бабы за ее спиной шушукаются, как спорят, сможет ли хоть один мужик польститься на такую уродину? У-у-ууу, сволочи! – лицо докторши перекосилось от злобы. – Уж на что мужики подлецы, но женщины иной раз бывают… Тьфу! Просто ненавижу сплетниц, поубивала бы всех к чертовой матери!
    «В первую очередь – Розалию Львовну!» - мысленно одобрила я.
    -Тогда мир остался бы без женщин, - ехидно прокомментировал дядя Фима, подкравшийся, как всегда, абсолютно бесшумно. – При всей внешней привлекательности подобной радикальной меры...
    -А подслушивать, между прочим, нехорошо! – не выдержав, вспылила я.
    -Кто бы говорил… - вздохнул дядюшка, укоризненно глядя на меня и качая головой.
     Я покраснела от злости и стыда: возразить было нечего, сама каких-то полчаса назад затаилась в коридоре и подслушивала его разговор с Саньком.
    -И перебивать старших тоже нехорошо, - неумолимо докончил дядя Фима. – Впрочем, чего еще ждать от избалованной москвички!
    -По-вашему, все женщины сплетницы?! – вспыхнула Дарья, сверля дядюшку уничтожающим взглядом.
    -Конечно, нет! – ласково улыбнулся ей противный старичок. – Не все, каких-то девяносто девять процентов…
    -Да вы… Вы… - врачиха судорожно сглотнула слюну, очевидно, подыскивая наиболее уничтожающее слово.
    -Уже прогресс! – радостно воскликнул отставной полковник. – Если не изменяет память, прежде ко мне, пожилому человеку, обращались на «ты», добавляя что-то насчет старого хрена.  Коль дело пойдет такими темпами, к вечеру, глядишь, дождусь обращения по имени-отчеству.
     Смущенная Дарья несколько секунд попеременно то краснела, то бледнела.
    -Не дождетесь, - сердито пробурчала она, наконец. – Как только пройдет действие снотворного и перестанет кружиться голова, я уйду. Кстати, теперь-то Виктории можно пойти в гостиную, раз ВЫ оттуда вышли?
    -Да отчего же нельзя? Я, собственно, чего пришел-то – сказать ей, что  выслушал рассказ Александра, хорошенько подумал, прикинул со всех сторон... Дело очень серьезное! По всему выходит, Вика, что твоя бабуся и сама влипла по-крупному, и дочку с внучкой за собой потянула… В общем, заварила кашу старушка, не к ночи будь помянута! А нам теперь придется ее расхлебывать.
     Я растерянно пожала плечами, мысленно отметив, что мой статус с «малявки» почему-то снова поднялся до «Вики».
    -Не понимаю, о чем вы говорите, - с убийственной вежливостью произнесла  докторша, - и не хочу понимать, меня это не касается. А про гостиную я спросила потому, что там моя служебная униформа, и мне бы очень хотелось получить ее обратно.
     Дядя Фима несколько секунд удивленно молчал, потом присвистнул:
    -С чего вы взяли, что она в гостиной?
    -Где же ей быть, раз здесь ее… - начала я, но осеклась на полуслове, увидев, что дядюшка указывает пальцем куда-то мне за спину.
     Пропавшая униформа, аккуратно сложенная, висела на спинке стула за изголовьем кровати. Как, позвольте узнать, я ее не заметила?! Где были мои глаза?
    -Вот она, там же, где я оставил… Ладно, пойду, не буду вам мешать, посплетничайте еще немного. А потом распределим обязанности и займемся делом, работа всем найдется, и здоровым, и болящим.
    -Повторяю: я уйду отсюда сразу же, как только смогу уверенно ходить! – повысила голос врачиха.
    -Судя по тому, какую дозу вам вкололи, это будет еще нескоро, - хохотнул дядя Фима и, заметив огорошенное выражение наших лиц, пояснил: - Не бойся,  Вика, я-то не ясновидящий, мне Санек успел кое-что рассказать, в том числе и про взаимное лечение. Так это, значит, была твоя отметина! Что же, уколы ты делаешь хорошо, синяков не оставляешь. Умница!
     Я тихо ахнула от потрясения, не веря своим ушам: дядя Фима впервые ПОХВАЛИЛ ЖЕНЩИНУ!  О господи, да если рассказать это мамочке и бабуле, они ни за что на свете не поверят!  Но дядюшка не был бы самим собой, если бы не испортил все впечатление от своих слов следующей фразой:
    -По крайней мере, от тебя может быть хоть какая-то польза!
     Он удалился так же бесшумно, как и вошел, словно ничего не весил и не касался пола, оставив меня с широко раскрытыми глазами и негодующим криком, замершим на губах.
    -Мужик!!! – яростно выдохнула Дарья, вложив в это короткое слово многовековую ненависть угнетенных женщин.
    -Да, слава богу, не баба! – донеслось в ответ из коридора.

[Drago63]

     Несколько секунд побагровевшая врачиха беззвучно открывала и закрывала рот, как вытащенная на берег рыба.  Она была в таком бешенстве, что я не на шутку перепугалась: вдруг у нее случится сердечный приступ или инсульт. Но, к счастью, все обошлось, краснота спала с ее лица. Не успела я порадоваться этому, как гроза обрушилась уже на мою голову:
    -Так, значит, это из-за тебя! Признавайся, мерзавка, что ты мне ввела?!
    -Д-димедрол… - пролепетала я, совершенно растерявшись, забыв даже рассердиться на нее за недопустимую грубость.
    -В какой дозировке?!
    -Т-три а-ампулы…
    -Три?! Да ты… Да чтоб тебе… То-то я до сих пор, как пьяная, и ноги не держат… Я же умереть могла, он на меня действует, как сильнейшее снотворное!
    -Откуда я знала?!
    -Могла спросить!!! Врачи, между прочим, всегда выясняют у пациентов, нет ли каких-то противопоказаний!
    -Когда было спрашивать?! Ты же слова не могла сказать, только билась в истерике и визжала, как резаная: «Мама, мамочка!!!»
    -А ты как визжала бы, если бы тебе чуть горло не перегрызли?!
    -У-у-ууууу! – обиженно завыл Шелди, протестуя против такого поклепа.
    -Да никто не собирался тебе ничего отгрызать…
    -Перегрызать!!!
    -Какая разница!
    -Представь себе, большая!
    -Он хотел с тобой помириться, просил прощения, а ты… Я от твоего вопля чуть не оглохла!
    -Откуда знаешь, чего он хотел?! Ты что, его мысли читаешь?
    -Да, читаю! То есть, читала… - не сдержавшись, всхлипнула я, смахнув слезу.
    -О господи… - простонала Дарья. – Просто сумасшедший дом какой-то!
     Наступила напряженная тишина, прерываемая только громким обиженным сопением ротвейлера, оскорбленного в лучших чувствах. Наконец, решительно тряхнув головой, врачиха произнесла:
    -Значит, так! Сейчас я досказываю свою историю – а ты слушай внимательно и не перебивай, не то до вечера не управимся. Потом ты расскажешь свою. И мы вместе подумаем, что нам делать и как выкарабкаться из этой чертовщины. Согласна?
    -Согласна! – кивнула я.
     Шелди одобрительно тявкнул.

-  -  -  -  -  -  -  -  -  -

     Получив расчет, будущий живописец без сожаления оставил заводское общежитие и переехал к Иванцовой.  Та жила одна: ее родители несколько лет назад умерли. На естественные расспросы новоиспеченного сожителя Иванцова отвечала уклончиво: они, дескать, всегда были слабого здоровья, постоянно болели, а тут еще район не слишком хороший, промышленный, в воздухе куча всякой гадости, вот и ушли из жизни раньше срока. Халдеева вполне устроило такое объяснение, а загрязненный воздух абсолютно не мешал: в родном Кирово-Чепецке, где их дом стоял недалеко от химкомбината, он был не лучше. К тому же, рассуждая здраво, находиться в маленькой однокомнатной квартире с родителями сожительницы, будь они хоть ангелами во плоти… удовольствие еще то! Точнее, ни о каком удовольствии и мечтать было бы нельзя.
     Теперь же никто им не мешал, и Халдеев искренне считал себя не только везунчиком, но и счастливцем. Скромное жилище казалось ему прекрасным дворцом, а изголодавшаяся по мужской ласке и вниманию Иванцова из кожи вон лезла, наверстывая упущенное. Им было хорошо вместе, а все остальное их не волновало ни в малейшей степени.
     Церемония в ЗАГСе прошла без ненужных пышностей и очень быстро.  На следующий же день  Иванцова, оставившая себе девичью фамилию, явилась в свой райком, продемонстрировала обручальное кольцо и паспорт со штампом, а в ответ на притворно-радушные поздравления  сказала с поистине христианским смирением:
    -Вот видите, девочки, вы ошибались, все-таки нашелся мужик, который на меня, уродину такую, польстился…
     И, не обращая внимания на покрасневших баб, не знающих, куда глаза девать, спокойно села за свой рабочий стол и принялась разбирать бумаги.
    -Ты бы видел их физиономии! – весело хохоча, рассказывала она мужу за ужином. – На лягушек были похожи, честное слово!
     Через некоторое время жена почему-то принялась упрашивать Халдеева, чтобы тот позвонил матери, все рассказал и пригласил в гости:
    -Пойми, дорогой, это все-таки твоя мать! Ваша ссора просто нелепа. Я уверена, она сама страдает, но не хочет мириться первой, пожилые люди очень упрямы. Не дай бог, с ней что-то случится, ты же себе этого не простишь, потом всю жизнь будешь переживать!
     Халдеев скрепя сердце согласился и обещал в ближайшее время заказать междугородний разговор с Кирово-Чепецком.
     В этот день жена вернулась позже обычного, как-то смущенно и загадочно улыбаясь. Когда она увидела выражение лица мужа, улыбка исчезла без следа.
   -Что с тобой?!
   -Ничего!!! – рявкнул он, ударив кулаком по столу. – Вы, бабы, дурами были, дурами и остались!
    Жена вздрогнула от неожиданного оскорбления, уронила сумочку и молча присела рядом, изо всех сил сдерживая слезы. Губы ее мелко дрожали, пальцы рук тряслись.
    Если бы Халдеев сказал еще хоть слово, или если бы возмущенная жена потребовала извинений, наверное, они бы разругались насмерть. Но он вдруг с протяжным, стонущим всхлипом уткнулся лицом ей в плечо и заплакал.
    Материнский инстинкт, подспудно дремлющий в любой женщине, властно вмешался в ситуацию. Она обняла Халдеева и стала нежно поглаживать по голове, как маленького неразумного ребенка, шепча ему на ухо ласковые слова, понимая и чувствуя только одно: ее любимому плохо, и ему нужно помочь.
    Наконец, немного успокоившись, Халдеев, шмыгая носом и глотая слезы вперемешку со словами, точь-в-точь, как  испуганный и обиженный мальчик, произнес:
   -Пожалуйста, прости меня, дурака… Я… Я люблю тебя по-настоящему, плевать, кто что говорит… И береги себя, ладно? Если с тобой что-то случится…
    Она догадалась:
  -Ты… звонил домой?
  -Звонил!!! – на мгновение он снова взъярился, но тут же взял себя в руки. – В последний раз. Больше – никогда!
    Говорят, время залечивает любые раны. Но мерзкий характер мамаши Халдеева не смогли смягчить ни время, ни разлука с единственным сыном. Похоже, все эти месяцы она только копила в себе злобу. Ополоумевшая бабища заявила, что даже на смертном одре не простит «черную неблагодарность и предательство» и отдала бы все на свете, чтобы молоко, которым вскармливался этот негодяй, превратилось в яд.  Что же касается неизвестной невестки, она искренне желает ей поскорее попасть под машину, или под сорвавшийся с крыши кирпич.
    Жена выслушала это с окаменевшим лицом.
   -Ну, если так… Твоя совесть чиста, дорогой. Что мог, ты сделал. А за меня не беспокойся, я буду очень осторожна. 
   -Да, пожалуйста! – все еще дрожащим голосом попросил Халдеев.
   -Мне теперь придется быть ОСОБЕННО осторожной, - улыбнулась жена, глядя в растерянные глаза мужа. – Не понимаешь?
   -Нет…
   -Ох, дорогой, какой же ты глупенький! Я не хотела говорить тебе, пока не буду окончательно уверена…
   -Уверена? В чем?
   -О господи… Чтобы общаться с вами, мужиками, нужны железные нервы… У нас будет ребенок!
   -Мамка всегда говорила, что в этот момент на его лицо стоило посмотреть, - улыбнувшись, сказала врачиха. – Неописуемая смесь ликования и идиотизма!

[Convollar]

Неописуемая смесь ликования и идиотизма!

Я бы тоже посмотрела - с удовольствием!

[Von Untenbaum]

Неописуемая смесь ликования и идиотизма!

Я бы тоже посмотрела - с удовольствием!

O, kobieta! I tym wszystko jest już powiedziane...

[Drago63]

 
---------

                                                Глава 15.


…В положенный срок родилась девочка, которую назвали Дашей. Малышка появилась на свет естественным путем, хотя врачи категорически настаивали на кесаревом сечении, перечисляя все осложняющие факторы: поздние роды, узкий таз и плохие анализы роженицы. Но будущая мама, почему-то панически боящаяся самого слова «операция», уперлась всеми конечностями и подписала все нужные бумаги, снимающие с врачей ответственность. Роды прошли без особых осложнений, девочка весила три килограмма триста грамм при росте пятьдесят один сантиметр – совершенно нормальный, доношенный ребенок.
   -Как ты думаешь, сообщить? – робко спросила жена, вернувшаяся домой с младенцем. – Все-таки родная внучка…
   -Ни за что! – отрезал Халдеев, глядя на распеленутую дочку со смешанным чувством обожания и нарастающего испуга. Младенец казался таким крохотным и уязвимым, а при одном взгляде на торчащий отрезок пуповины, перемазанной засохшей кровью и зеленкой, ему чуть не стало дурно.
   -Что же, ты ее сын, тебе и решать… Не беспокойся, дорогой, я сама займусь ребенком, ты только учись!
    Жена освободила Халдеева, к тому времени поступившего в Суриковское училище, от всей домашней работы и от помощи по уходу за дочерью. Это была ее первая и очень серьезная ошибка.
    Измотанная бесконечными хлопотами и бессонными ночами, не имея времени и сил, чтобы следить за собой, она подурнела, и приличная разница в возрасте, на которую они вначале просто не обращали внимания, тут же стала заметна.  Вечный недосып привел к тому, что вид кровати отныне вызывал у Дашиной мамы одно-единственное безудержное желание – упасть на нее бесчувственным бревном и как следует выспаться. Халдеев, успевший привыкнуть к ее раскованности и темпераменту, тяжело переносил эту перемену. Жена, искренне переживая при виде страданий мужа, предложила ему не обращать внимания на ее сон и заниматься любовью когда угодно, с одним-единственным условием: по возможности не будить. Он расценил это, как издевательство, и впервые за время совместной жизни нецензурно обругал. Правда, тут же опомнился и извинился, но обоим стало ясно: их супружеская лодка накренилась и может пойти ко дну.
    Кое-как, с большим трудом, они протянули самое тяжелое время, пока ребенок был абсолютно беспомощным. Когда Дашеньку определили в детский сад - ясли, семейная жизнь постепенно начала налаживаться. И вот тут-то грянула беда, которую не ждали.
    Халдеев знал, что жена совершенно непьющая, и даже порой беззлобно посмеивался над ней по этому поводу. Тем больше было его изумление, когда он однажды, вернувшись из училища, застал ее вдребезги пьяной, спящей беспробудным сном. Дашенька, лежа рядом в коляске, заходилась от истошного крика, а на столе сиротливо возвышалась наполовину опорожненная бутылка водки без следов какой-либо закуски.
    Горячего ужина, который всегда ждал его к приходу домой, также обнаружить не удалось. Придя в себя, он ощутил сильнейший гнев. Что за свинство! Ну, пусть только протрезвеет… Шагая взад-вперед с Дашей на руках по комнате, неумело и резко укачивая ребенка, он злился на все и всех: на идиотку жену, ни с того ни с сего выкинувшую этакий фортель, на девчонку, упрямо не желающую замолкать, на соседей, врубивших за стенкой телевизор на полную громкость, на однокурсницу Таньку, которая сегодня снова, как бы случайно, прикоснулась к нему в коридоре училища упругой попкой, и на себя самого, не сумевшего обуздать мгновенную реакцию своей еще более упругой плоти, что вызвало многозначительную Танькину усмешку... Даша никак не замолкала, и тогда он, потеряв над собой контроль, сердито и громко прикрикнул на нее и  шлепнул, не рассчитав силу. Ребенок от потрясения и боли умолк на пару секунд, показавшихся ему райским блаженством, а потом завопил так, что у него заложило уши…
    Как долго он после этого скакал вприпрыжку из угла в угол, пытаясь успокоить дочку и бормоча ласковые слова вперемешку с какими-то глупыми и бессвязными фразами, никто не смог бы сказать. Он укачивал ее сначала на руках, потом в коляске, чуть не плача от злости и бессилия, время будто остановилось, а ребенок все орал и орал, как резаный. В общем, когда Дашенька наконец-то соизволила заснуть, а жена - проснуться, Халдеев с издерганными в клочья нервами был готов решительно на все, даже на рукоприкладство, и сосредоточенно размышлял, что лучше – дать спутнице жизни пощечину, или пройтись ремнем пониже спины.  Но, прежде чем он успел приступить к воспитанию супруги в духе Домостроя, она посмотрела ему прямо в глаза и сказала неживым, деревянным голосом:
   -У меня нашли опухоль. Боюсь, операция уже не поможет...
    После чего, сдавленно захрипев и закрыв рот руками, торопливо кинулась мимо потрясенного мужа к двери с изображением писающего мальчика: принятый алкоголь настойчиво попросился обратно.
    Мгновенно ослабевшие ноги не удержали веса тела, и Халдеев грузно опустился на кровать, лишь чудом не опрокинув коляску с только что заснувшей дочкой.

[Tany]

Печально это все