Сага о Золотой Змее

[Эйлин]

 Первая часть главы очень мирная, спокойная,  в  ней столько надежды на  счастливую жизнь  героев!
И снова   опасность на  пути героев. Чем же закончится встреча Лейва  с Огненным великаном?

[Артанис]

Эрэа Эйлин, благодарю Вас! Одна только Вы, кажется, еще читаете мое произведение...

Первая часть главы очень мирная, спокойная,  в  ней столько надежды на  счастливую жизнь  героев!
И снова   опасность на  пути героев. Чем же закончится встреча Лейва  с Огненным великаном?

Люди всегда надеются на лучшее и стремятся к нему, а как же иначе! Но мир опасен, в нем могут встречаться и такие враги, к встрече с которыми никто не может быть готовым.

Меч из пламени рассек воздух у самой головы Лейва; тот в последний момент успел увернуться, но почувствовал, как обожгло щеку. Даже будь на нем доспехи, подумалось ему, они ничем не помогли бы против порождения Муспельхейма, с которым в незапамятные времена даже боги избегали сражаться. Он бы только изжарился в них заживо, как краб в своем панцире, брошенный в костер.
Сам облик огненного великана подавлял любого, кому довелось бы его встретить. Что мог человек противопоставить воплощенному пламени, пожирающему все, чего коснется? Нет, естественным поступком было бежать, спасаться, потому что со стихией никакому человеку не справиться. Но это ничего не меняло. Лейв знал, что, стоит огненному великану перейти реку, как Лесная Земля, приютившая их, превратится в Муспельхейм на земле. И его Астрид сгорит вместе с неродившимся ребенком, и все, кого он привел сюда на верную смерть. "О, боги, этого ли вы хотели? И ты, Гест, чего стоят твои советы?!"
Он ударил топором в грудь великану - выше трудно было достать. И снова вокруг раны заклубилось пламя, переливаясь багряным и кроваво-алым, на глазах исцеляя ее. Лейв ожидал нового удара, но его враг вдруг заговорил, отведя пылающий меч в сторону. Голос у него был под стать всему облику, похож на рев пламени на ветру, только вот и самый сильный ветер стих бы возле огненного чудовища.
- Я - Сурт, сильнейший из сынов Муспелля. Долго я спал, но теперь пришло мое время, и я пришел. Как зовут тебя, игрушка Асов?
- Я - Лейв, сын Торкеля, хозяин Лесной Земли, - ответил он сурово, удобнее перехватывая дубовую рукоять топора. "В глаз буду бить", - решил он, чувствуя на себе неустанный испепеляющий взор огненного йотуна, который был на две головы выше человека.
Одновременно Лейв, не оглядываясь, почувствовал под ногами речной берег; еще немного - и сорвался бы в хоть и не широкую, но бурную и полноводную горную реку. Значит, пути назад нет.
Его враг тоже понял это; сполохи огня вокруг его головы из багровых стали оранжевыми, и он прогудел насмешливо:
- Много о себе мнишь, человек! Вижу, вовремя я вернулся в этот мир, раз подобные тебе считают себя его хозяевами!
И, когда Лейв прыгнул ему навстречу, Сурт перехватил его за плечи, поднял без всякого труда. Лейв закричал от боли, чувствуя, как в его руки вгрызается огонь. Невыносимая, жгучая боль проникла под кожу, впилась в его мышцы и кости, не позволяя даже разжать пальцы, так что он совершенно неосознанно не выпустил топор из сцепленных рук. Наверное, он кричал, иначе было невозможно, хотя сам не слышал собственного крика - только победный рев всепожирающего пламени да грохот крови в собственной голове, готовой разлететься на куски.
Потом огромные, обжигающе-горячие руки коснулись груди Лейва, так что его сердце чуть не остановилось от боли. Перехватили за талию, оставляя широкие дымящиеся полосы обгоревшей кожи. Лейв уже не мог кричать; боль была такой, что и потерять сознание не удавалось. Казалось, Сурт играет с ним, как кот с мышью, или изучает, пытаясь понять, что представляет собой человек. Земля под ногами сына Муспелля запеклась сплошной каменной коркой, вода в реке, нагретая близостью его жаркого дыхания, окутывалась паром.
Где-то выше в долине со свистом и грохотом взмыл вверх гейзер. Но грохот не умолкал; он продолжался, а вслед за ним донеслось неистовое бурление воды. Это колебание земли разрушило гейзер, и теперь горячая вода, больше не сжатая своими границами, прокладывала себе новый путь, таща тяжелые камни - прямо к ближайшей реке. И тогда Лейв, ослепленный и оглушенный болью, решился. Стискивая зубы, чтобы не завопить, он поднял топор обожженными, плохо слушающимися руками, и ударил по руке Сурта. Топор опустился сам, и в лицо Лейву брызнула огненная лава, испокон веков заменявшая кровь детям Муспелля. Уже теряя сознание, викинг понял, что нужно делать, и вскинул свои обгорелые руки на шею чудовищу, прижался всем телом, повисая на нем всей тяжестью.
Раненый Сурт взвыл, видя, как дымится на земле его отрубленная рука, покачнулся - и сорвался в воду. Он еще успел ухватить Лейва второй рукой и в ярости швырнул его через реку, в снег. Но сам не успел подняться. Налетела горячая волна, кипя и брызжа белой пеной, бросая тяжелые камни. Некоторое время она клокотала вокруг пытавшегося выбраться Сурта; его огонь долго еще пылал сквозь толщу воды. Казалось, что огненный великан сейчас вскипятит и высушит всю реку. Но могучий союзник Морны лишь недавно пробудился от сна и был голоден, еще не успел ничего сжечь на своем пути, да и нанесенная Лейвом рана ослабляла его. Если бы вернуться в Муспельхейм, где вся жизнь состоит из разных форм огня, где все вечно горит, светится, сияет разными цветами. но никогда не гаснет, не сгорает дотла! Или хотя бы вперед, на тот берег - и пусть он сгорит, если не умеет жить в огне! Но вода, наконец, оказалась сильнее: она поглотила Сурта, и он постепенно погас, почернел, как обгорелая головешка; потом новая волна, наконец, залила его с головой и повлекла, швыряя на перекатах, размывая постепенно до мельчайших частиц пепла. А река осталась кипеть, точно хотела перелиться через край...

[Артанис]

Тем временем собаки в поселке викингов вдруг начали лаять и волноваться, все как одна, гремя цепями на псарне. А потом вскинули головы и завыли в смертной тоске. Никто не понимал, что происходит с животными, никому не удавалось их успокоить. Только Астрид, услышав вой, бросилась к мужчинам, сооружавшим навес для хранения мехов.
- Не просто так воют собаки! Они чувствуют: с Лейвом случилось несчастье! Ему нужна помощь! - воскликнула молодая женщина так громко, что они прервали работу.
Но, хоть и остановились, отнюдь не спешили ей поверить.
- Да с чего ты взяла, Астрид? - проворчал Торфинн Перебежчик, бывший воин ее брата. - Лейв - викинг, он сам о себе позаботится. А собакам и женщинам верить - последнее дело. Я не про тебя, конечно, госпожа...
- Мне сейчас не до того, чтобы точить о тебя язык, Торфинн. Я обращаюсь к настоящим мужчинам, - гневно отвечала Астрид, став посреди стройки, так что подол ее зеленого платья, вышитого серебром, подметал стружки. - Не вы ли по вечерам любите рассказывать, сколько чудес таит Лесная Земля, и как мало еще о ней известно? Так кто поручится, что и самому сильному и храброму викингу здесь не понадобится помощь? Спустите собак, и, если вы не хотите, я сама пойду с ними искать моего Лейва!
Она, не оглядываясь, направилась к псарне. По дороге старый Гунбьерн догнал ее.
- Погоди, госпожа! Ты, пожалуй, права, да и собачки эти не таковы, чтобы попусту подавать голос.
- Ты посиди дома, госпожа, а то Лейв нам не простит, если с тобой что-то случится, - вмешался Эрик.
С большим трудом Астрид удалось оставить дома под присмотром женщин. А мужчины заторопились за собаками, сразу взявшими утренний след Лейва.
Он привел их к берегу кипящей реки, и там они нашли своего ярла. Но в каком виде! Лицо, руки, грудь Лейва жестоко обгорели, местами до костей, от волос и одежды остались клочья. Лишь прислушавшись, уловили его дыхание - слабое и прерывистое, точно всхлипы; похоже, ему трудно было дышать. Найдя его, викинги упали на колени, расталкивая собак, опять было затянувших похоронный вой.
- Он жив еще, жив! Но пусть меня заберут тролли, если я знаю, что надо делать... - даже старый Гунбьерн, в силу богатого опыта неплохо разбиравшийся в ранах и болезнях, растерялся. Остальные с ужасом взирали на изуродованного, обожженного Лейва, не решаясь прикоснуться к нему.
- С кем он сражался? Кто так обжег его? Огнедышащий дракон? - спросил кто-то.
- Нет! Здесь не дракон, здесь было кое-что похуже, - хмуро ответил Снорри Охотник, успевший побывать на другом берегу реки. Он принес завернутую в плащ дымящуюся черную руку и бесформенный кусок расплавившегося железа - все, что осталось от топора Лейва.
Все побледнели еще сильнее, осознав, от какой беды спас их молодой ярл. Люди потихоньку заговорили на ухо друг другу:
- Вход в Муспельхейм! То-то нечисто было, что здесь так тепло, в этой Лесной Земле... Зря Лейв привел нас сюда, как баранов, зря поверил колдуну... Уйти бы отсюда, но куда? Среди зимы? Обратно не вернешься...
- А ну тихо! - рявкнул на них старый Гунбьерн. - Бараны вы и есть, а не викинги, хоть и сухопутные. Лейву нужна помощь, помогите отнести его домой.
Пристыженные окриком старого воина, остальные повиновались. Хоть и страшно было поднимать на руки обожженного Лейва, тем более - нести его, но он, вопреки всем опасениям, был еще жив, когда его принесли домой. Там Астрид, вытолкав из дома своих подруг, поднявших плач, как над покойником, сама вместе с Гунбьерном осторожно смазала жуткие ожоги мазью из лечебных трав, вина и меда, хранящейся в маленьком каменном флаконе. Потом забинтовала их полосами самого тонкого полотна, пропитанными маслом. Когда все закончилось, Лейв был весь закутан в белое, и мало что в нем напоминало все еще живого человека. Да и Гунбьерн, взглянув на него, предупредил Астрид, стискивая зубы:
- Мне жаль, но больше мы ничего не можем для него сделать. Ожоги глубоки, с такими не выживают. Помолись богам, чтобы прибрали его поскорее, без лишних мучений.
Сказал - и вышел, задернув служившую занавеской волчью шкуру. В Большом Зале слышались голоса, испуганные и тревожные, многие, не исключая и мужчин, плакали. Рунн рвал на себе волосы:
- Это все моя вина! Если бы я не... не взял его меч, может быть, у него было бы больше шансов... С топором... Против огненного великана из Муспельхейма...
Ему пытались возразить, успокаивали, что Лейв все равно не взял бы меч, собираясь в лес, но Рунн не хотел ничего слушать. Он уселся на скамью и умолк, до самого вечера больше не произнося ни слова. Постепенно смолкли и остальные викинги. Все размышляли об одном и то же: что им делать после смерти Лейва? Уйти прочь, бросив все, что с таким трудом удалось сохранить, в неизвестность? Или остаться в краю, погубившем их ярла? Ибо в том, что Лейв умирает, никто не сомневался.

[Артанис]

Одна только Астрид, вопреки всему, молилась не о смерти, а о жизни. Напряженно всматриваясь и вслушиваясь, она ловила каждый слабый и хриплый вдох, видела, как с усилием открываются его воспаленные, потрескавшиеся губы, пытаясь втянуть хоть немного воздуха. Не чувствуя текущих по ее лицу слез, молодая женщина просила богов пощадить Лейва. Ведь не для того же они пришли в Лесную Землю, чтобы он погиб здесь! И не для того должен родиться ее ребенок, чтобы его отец умер, не увидев его лица...
Астрид была твердо намерена бодрствовать у постели мужа, не смыкая глаз, но тревога и отчаяние изнурили ее, и она сама не заметила, как соскользнула в сон, как была, сидя на скамейке, только уткнулась головой в пушистую рысью шкуру на ложе.
Ей привиделся чудесный сад, а перед ним - источник, огражденный белым камнем. Возле источника стояли три высокие, величественные женщины в белых одеждах - старая, средних лет и молодая. Астрид не решилась бы обратиться к ним, но старшая из норн заговорила первой:
- Вот и сбылось предначертанное для Лейва, сына Торкеля. Он исполнил то, ради чего пришел в Лесную Землю. Теперь Золотая Змея не досчитается самого могучего своего союзника.
- Но и победитель обречен на смерть. Быть может, Фрейя заберет его из Вальхаллы в свои чертоги, где встречаются после смерти влюбленные. Пусть он подождет там жену, - добавила средняя.
Однако младшая лукаво покачала головой в венке из неувядающих горных цветов:
- Он может еще выжить! Рядом с бедой было спасение, но и сейчас еще не поздно. Река поглотила сына Муспелля и растворила его жизненную силу, больше, чем может вместить Срединный Мир. Теперь река кипит, и так будет еще несколько дней, пока дух Сурта не иссякнет окончательно. Но в эти дни река способна передать жизненную силу даже обреченному, залечить любые раны. Ты меня поняла, Астрид, дочь Эймонда? - в голосе младшей из Норн послышалось участие.
С этими словами три вещие сестры исчезли. А Астрид, проснувшись, бросила стремительный взгляд на мужа - слава всем Богам, он еще дышал, хоть с трудом, - а потом выбежала в Большой Зал, поднимая всех на ноги.
- Помогите! Помогите скорей! Я видела сон, мне явились три Норны, они сказали, что Лейва еще можно спасти! Вода из реки исцелит его. Ступайте за ней, скорее!
Викинги удивленно подняли на нее глаза, не понимая.
- Послушай, госпожа, тебе надо отдохнуть. Ты должна беречь себя и ребенка от Лейва...
Но Астрид вывернулась из их рук, топнула ногой, подскочила к Рунну и встряхнула его.
- Ты зовешь себя его другом, молочным братом! Так сделай для него все возможное! Принеси кипящую воду из реки, скорей! - она сунула ему в руки большой кувшин.
Рунн вскочил со скамьи, растерянно прижимая кувшин. Он не больше других понимал, о чем кричит Астрид, но, как ни слаба была надежда спасти Лейва, она все же согрела его сердце. Не задавая лишних вопросов, он подхватил копье и выбежал из дома прочь, в ночную тьму.
Как ни томительно тянулось время, но вот, наконец, Рунн принес воду, которая продолжала кипеть и переливаться даже в сильно нагревшемся кувшине. И вот Астрид, никому не уступившая этой чести, осторожно провела смоченной в живой воде тканью по жуткому потрескавшемуся ожогу на правой щеке Лейва...
Сначала ничего не происходило, но вскоре обугленная корка посветлела и усохла, как будто ожог наполовину зажил. Да и само обожженное место заметно уменьшилось, затягиваясь на глазах. Скоро лицо раненого стало совершенно чистым, лишь более тонкая и светлая кожа выдавала, где он только что был.
- Действует! - прошептала Астрид, не слыша, как за ее спиной тот же возглас повторили викинги и женщины.
С той же осторожностью она повторила лечение и с другими ожогами, еще более глубокими и страшными. Когда в кувшине закончилась вода, Лейв лежал перед ними почти такой же, как раньше, и заметно было, что ему теперь гораздо легче дышать.
- Теперь мы сможем отнести его к реке и искупать, чтобы он выздоровел скорее, - заметил Рунн, улыбаясь, точно ничего не случилось.
Но Астрид махнула рукой, выпроваживая его и всех остальных. Ей хотелось остаться с мужем вдвоем, чтобы, если ему суждено вернуться к жизни, он сказал свои первые слова именно ей.
И вот, когда над вершинами заснеженных гор забрезжил утренний свет, Лейв приоткрыл глаза и слабо улыбнулся:
- Я... Сделаю колыбель для нашего сына, моя Астрид.

[Эйлин]

Трудная была  битва и все же Лейв справился!  И спас всех, кого увлек в эти земли. А его от смерти спасла его любимая! Наверно, все же не только ради того, чтобы  Золотая змея не досчиталась одного из своих  великанов, пришел Лейв со товарищи в эти земли?

[Артанис]

Эрэа Эйлин, благодарю за ответ!

Трудная была  битва и все же Лейв справился!  И спас всех, кого увлек в эти земли. А его от смерти спасла его любимая! Наверно, все же не только ради того, чтобы  Золотая змея не досчиталась одного из своих  великанов, пришел Лейв со товарищи в эти земли?

Лейв свое предназначение, ради которого послали его высшие силы в Лесную Землю, выполнил. А что удалось выжить - приятный бонус, так сказать. И Сурт - далеко не "один из великанов" - огненные йотуны, "дети Муспелля", с которых, кстати, Толкиен списал своих Балрогов, в скандинавской мифологии считались самыми опасными существами. Да и здесь, в "Саге...", если Вы помните, даже союзники Морны опасались, стоит ли призывать такого союзника. Представьте огненного великана под Сванехольмом - он как раз к тому времени вошел бы в полную силу. Что бы произошло? Нет, заслугу Лейва тут трудно переоценить!

Глава 15. Шторм над Медвежьей долиной
Медвежья долина лежала в северной части Земли Фьордов, недалеко от страны кочевников-лапландцев. Одним своим краем долина упиралась в море, обрываясь в неширокий, но длинный, вечно шумящий Боргар-фьорд, другим терялась в бескрайних лесах на севере. Именно леса в первую очередь кормили местных жителей, так как им мало что удавалось вырастить на тощей каменистой почве, да и ту еще нужно было суметь расчистить от того же леса - нет, трудное это было дело, а главное, пользы почти никакой. Поэтому весной землю в Медвежьей долине не вспахивал тяжелый плуг, влекомый шестеркой быков, а осенью бонды не жали золотистые снопы ячменя, разве что немного, сколько нужно было каждой семье. Зато большинство местных мужчин были отличными охотниками, с малолетства узнавая окружающий лес и горы. Никто лучше их не знал повадок зверя, никто не умел точнее стрелять из лука и быстрее бегать на лыжах. И даже теперь, когда тьма и холод собирались, похоже, доконать всех людей, жители Медвежьей долины долго могли прокормиться благодаря лесу.
Вот и теперь один из местных охотников уверенно прокладывал себе дорогу, огибая широкий завал из деревьев, вывернутых с корнем вчерашним штормом. Жуткий был шторм, да и теперь еще ледяные порывы ветра заставляли то и дело вздрагивать весь лес. Но у охотника не было выбора: если не его, так кого же еще могли послать односельчане за добычей, когда все того и гляди начнут голодать?
При свете вышедшего из-за туч месяца, хоть как-то рассеивающего постоянную темноту, можно было разглядеть, что охотник довольно молод, хотя по его смуглому, обветренному лицу, по высокой сухощавой фигуре трудно было определить возраст - они могли принадлежать и юноше, и зрелому мужчине, сохранившему юношескую легкость. Одет он был как большинство жителей Медвежьей долины: у куртку и штаны из оленьей кожи, на ногах высокие сапоги, тоже кожаные, да сверху накинут плащ из волчьей шкуры. На голове - шапка из меха росомахи, украшенная пышным хвостом, щегольски ниспадавшим охотнику на плечо. Из-под нее выбивались несколько прядей белокурых волос. Зеленые глаза охотника, постоянно слегка прищуренные, точно прицеливаясь, смотрели зорко и смело. Он быстро шел на лыжах по глубокому снегу, держа в руках лук и копье, а за спиной тащил большой мешок, ничуть не сгибаясь под его очевидной тяжестью. На поясе у него висел большой нож, а с другого бока - длинный и полый бычий рог.
Звали охотника Уле, и он, несмотря на молодость, был, по общему мнению, лучшим охотником в Медвежьей долине. Да и как могло быть иначе, если он, в десять лет лишившись отца, остался единственным мужчиной в семье, должен был кормить мать и маленького брата? Вот и вырос, зная, что от него одного зависит, будет ли у них наваристый суп и жареное мясо или придется лечь спать голодными. И, надо сказать, выросший Уле не приходил без добычи, и даже в самые жестокие зимы его семье почти не приходилось просить о помощи ярла из Боргар-фьорда или, еще хуже, кого-то из деревенских старейшин, например, жадного богача Хавлока Шкуродера, торгующего мехами.
Вот и теперь Уле хоть и бродил по испуганно притихшему после бури лесу от одного восхода луны до другого, а все-таки нашел богатую добычу - огромного старого лося, еще по осени сбросившего рога. Тот отдыхал с двумя лосихами в неглубоком овраге, поросшем осинником. Уле отпустил лосих, ожидающих потомства, но лося-быка осыпал стрелами из укрытия, а затем добил  копьем. Большую часть мяса спрятал в том же овраге, забросав ветками, а, чтобы не добрался никакой зверь, повесил на ближайшей осине большую красную тряпку, колыхавшуюся от малейшего ветерка. Теперь человеческий запах и машущая красная тряпка не позволят ни одному зверю подойти близко.
Вот уже две ночи, как во все деревне сидели без мяса; всех животных забили еще в начале зимы - они все равно не протянули бы долго. Все из-за проклятого шторма: целую ночь накануне он бушевал без остановки, ломая вековые деревья и снося крыши с домов. Люди сидели у гаснущих очагов, кое-как поддерживая пламя, которое ветер порывался задуть, и молились всем богам, не зная, ждать ли помощи, или впереди лишь всеобщая гибель...

[Артанис]

Это был далеко не первый шторм, хоть и не все были настолько сильны. Зима настала чуть не на три луны раньше обычного, и свирепые, вполне зимние шторма задули с самой осени. Те, кто жил ближе к морю, видели, как из Боргар-фьорда вышли все четыре драккара ярла Фрейульва - весь фьорд явился проводить их в Сванехольм. И вдруг налетела буря, разметала драккары, закружила, как щепки, и морская пучина поглотила все. Только чудовищные извивающиеся твари, не то змеи, не то кракены носились по волнам, вылавливая и пожирая пытающихся выплыть.
Так в Медвежью долину пришел страх. Потому что никогда еще, даже в самых ужасных легендах, не бывало такого, чтобы какой-то шторм погубил самого ярла и его семью, и всех викингов - столько сильных мужчин! Поселяне привыкли видеть в них щит от вражеского нашествия, от голода и нужды; уж в Большом Доме-то никогда не голодали. А теперь вот их не стало; что же оставалось делать простым людям, привычным бить зверя, а не человека?
С тех пор настала нескончаемая ночь, солнце скрылось, и никто не мог сказать, вернется ли оно. Зато шторм возвращался вновь и вновь, с перерывами в два-три дня. Разорив побережье Боргар-фьорда, так что оттуда все разбежались, он упорно кружил над Медвежьей долиной, словно огромная черная птица. И поселок, и лес все меньше походили на себя. Люди сторонились друг друга, смотрели искоса, при встречах больше молчали, будто скрывали что-то друг от друга. Уже много людей погибло во время бурь, застигнутыми не дома, похороненными под снегом или под обломками собственного рухнувшего дома. И это было еще не все. Уле сам видел возле поселка волков крупнее обычных и с человеческими глазами. Один раз выстрелил в такого, но он исчез, будто провалился сквозь землю. А когда в Медвежью долину заехал было торговец из Биркенау, обещавший местным сообщить конунгу в Сванехольме об их бедственном положении, - кто напал на него со спутниками в лесу и растерзал десять вооруженных человек и упряжку лошадей всего в полудне пути от поселка? Уле был среди тех, кто нашел тела, и видел там следы - не звериные, скорее человеческие, но маленькие, точно у младенца, только вместо мягких ножек по снегу ступали одни лишь кости, и их было много. Люди тогда шептались, вспоминая, что брошенные в лесу в голодную зиму дети превращаются якобы в кровожадную нежить, но наяву никто раньше не видел такого...
Не зная, на что надеяться, поселяне приняли к себе спустившегося с гор колдуна, обещавшего им умолить богов вернуть на землю солнце и прекратить жестокие шторма. Тогда-то бы была принесена в жертву на берегу моря большая часть коров и лошадей. Пока что от жертвоприношений не было никакой пользы, но колдун истово клялся найти способ, как отвести беду. Уле догадывался, что и от убитого им лося не менее четверти сгорит в костре на продуваемом всеми ветрами берегу. Но он не собирался вмешиваться, хоть и досадовал мысленно, что столько хорошего мяса пропадет без толку. Попробуй-ка добыть другого лося! Однако, если надо терпеть, он стерпит. Не время сейчас ему ссориться с главными людьми поселка...
Надо же было родиться красавице Хильде, с солнечными волосами и глазами как вода в роднике,  дочерью одного из деревенских старейшин, Олафа Фазана, владельца самой богатой усадьбы в Медвежьей долине! Каждый раз, когда Уле приносил в усадьбу на продажу то оленину, то кабанью ногу или хоть пару зайцев, Хильда была тут как тут, расспрашивала об охоте, о доме, улыбалась, украдкой брала за руку. А в последний раз подарила молодому охотнику платок, который он вшил в свою рубашку, у самого сердца. Только с тех пор отец Хильды не велел Уле и близко подходить к его дому. Грозился затравить собаками, если еще раз увидит рядом с девушкой. Понятно - видимо, хочет для дочери мужа побогаче, чтобы принес хороший выкуп за невесту. И все-таки Уле не терял надежды. Пусть только ему дадут пару лет, а он уж сумеет добыть в лесу много мягкого, пушистого золота - меха соболя, куницы, горностая, рыси, лисы, белки. Лишь бы Хильду не выдали замуж раньше, а уж умилостивить будущего тестя он сможет. Уле никогда не сомневался, что добьется счастья. Если только оно вообще суждено хоть кому-то на свете...
Свернув на пробитую в снегу тропинку, ведущую к поселку, молодой охотник беззвучно рассмеялся, мысленно представляя Хильду, как она будет сегодня готовить добытое им мясо и тоже мечтать об их будущем совместном доме. Пусть только, наконец, придет весна, и он укрепит стены и крышу своего дома, чтобы не жаль было привести туда жену...
Но, едва впереди замаячили первые крыши домов, еле заметные среди сугробов, как навстречу Уле выбежал, тоже на лыжах, его младший брат. Лицо подростка раскраснелось, глаза яростно сверкали. Он заговорил быстро и горячо, схватив брата за руку:
- Там... там твою Хильду повели к морю... хотят отдать... Штормовому Богу! Так колдун велел... чтобы прекратить шторма! Наши, хоть и не хотели, согласились. Иначе, говорит, скоро всех нас в море сдует!

[Эйлин]

Ох, на какой   тревожной и страшной ноте заканчивается повествование. Сумеет ли самый отважный и удачливый  охотник спасти свою любимую?

[Артанис]

Эрэа Эйлин, спасибо, что продолжаете читать!

Ох, на какой   тревожной и страшной ноте заканчивается повествование. Сумеет ли самый отважный и удачливый  охотник спасти свою любимую?

Ну, чтобы я, да распорядилась своими героями иначе!

Уле бежал через лес напрямик, бросив все, кроме оружия, спеша по горной тропинке, почти невидимой в толще сугробов, в которой его копье вязло до половины. В своем стремительном разбеге охотник не замечал то и дело хлещущих по лицу веток. Быстрей, еще быстрей! Ему ли не знать другой тропы, хоть и опасной, зато не в пример короче той, по которой поведут Хильду? Еще никогда Уле не мчался так быстро - ни на охоте за уходящим зверем, ни на соревнованиях, где не раз побеждал в стрельбе и в беге на лыжах не только своих односельчан, но и соперников из других краев, чуть ли не со всей Земли Фьордов. Брат давно отстал, не мог успеть за его бешеным бегом-скольжением. Одна только мысль владела молодым охотником: успеть, успеть, успеть!
Высокий горный склон, поросший ельником, круто обрывался вниз, почти к самому морю, оставляя лишь небольшую площадку, усыпанную камнями, кое-где выступающими из-под снега. Едва поднявшись на вершину, охотник разглядел внизу маленькие темные фигурки. Две из них подвели третью к высокому стоячему камню, очищенному от снега, и привязали. Один из них откинул темный капюшон плаща с ее головы, и Уле узнал Хильду. Вскинул было лук, но тут же опустил его со стоном: на таком расстоянии даже ему не попасть в ее мучителей, да и все усиливающийся ветер с моря отнесет стрелу... И он принялся спускаться. Теперь поневоле приходилось быть осторожным: под снегом да в неверном лунном свете так трудно найти правильный спуск с утеса...
Тем временем вперед вышел колдун. Остановился перед привязанной к камню девушкой, заговорил, скорее закричал, протягивая руки к морю, вздыбившемуся высокими черными волнами:
- Владыка бурь, по своему желанию вздымающий морские волны и сокрушающий вековые деревья! Прошу тебя, услышь мою молитву и явись, прими жертву, которую мы приготовили тебе! Вот лучшая дева, чистая, непорочная, подобная молодой лани. Она ждет тебя, Бушующий, там, где встречаются ветер, земля и море. Она достойна быть женой могучего бога. Возьми ее, Сокрушитель Кораблей, и пощади людей, что станут твоими родственниками! Усмири свою силу над Медвежьей долиной, прими знак их почтения...
За спиной колдуна собрались почти все жители Медвежьей Долины, кроме дряхлых стариков и совсем маленьких детей. Впереди - родители девушки; вырядились богато, точно и впрямь на свадьбу, но низко склонили головы, будто стыдясь самих себя.
Хильда, увидев их, закричала, и новый порыв ветра донес до спускающегося со скалы Уле ее голос:
- Отец! Матушка! Кому вы верите, ради чего предаете свою дочь и своих богов? Как сами жить будете, откупившись мной?
Стоявшая впереди мать девушки взглянула на мужа, пошатнулась и, развернувшись, бросилась прочь, закрыв лицо руками. А Олаф Фазан, прозванный так за привычку к пестрым нарядам, ответил робким, дрожащим голосом:
- Жаль, что так выходит, дочка, но не гневайся на нас... Ты станешь богиней, женой Штормового Бога, получишь вечную жизнь взамен земной! Потерпи, так надо, чтобы вновь заключить союз...
Последние слова утонули в сокрушительном порыве ветра, хлестнувшего упругим кнутом. Он бросил в лицо жертвоприносителям порцию ледяных брызг и закружился над побережьем, заставляя людей пригибаться, хвататься за что попало, даже друг за друга. Черная туча закрыла луну, и стало совершенно темно. Казалось, будто вернулись первые дни мироздания: черное небо и черное бушующее море, под ним - посиневшее от собственного холода снежное покрывало, и между ними - лишь неистовый мрачный ветер. Не место человеку в этом хаосе первозданных сил. И люди бежали, отступая, падая, скользя и толкая друг друга. Последним отступил колдун, но и он не осмелился задержаться. На морском берегу осталась лишь привязанная к большому камню Хильда. На ее лице тонкой ледяной коркой застыли слезы вместе с морской водой.
Первый же порыв ветра сбросил Уле далеко вниз, несколько раз сильно ударив то плечом, то боком, то грудью о скрытые под снегом камни. Треснула и переломилась лыжа, наверху осталось и его копье. Наконец, падение завершилось в большом сугробе, и Уле, поднявшись на ноги, продолжил спуск, почти не замечая боли. На его счастье, он ни разу не упал на спину, так что лук и колчан со стрелами остались целы. Теперь идти приходилось осторожнее, цепляясь за камни при каждом новом штормовом порыве, но он справился. Прыгнул в снег, перемешанный в кашу недавно толпившимися там людьми и подбежал к девушке.
- Хильда! - только и воскликнул, разрезая ножом прочные кожаные ремни, привязавшие ее к камню.
- Уле! - девушка подняла голову и слабо улыбнулась. - Скорее! Он сейчас придет за мной...
И действительно: едва он закончил перерезать ремни, и девушка упала к подножию камня, как новый вихрь взмыл над ними, ледяной и пронзительный. Он взвихрил целую тучу снега, и вот уже ничего нельзя стало разглядеть в беспорядочной снежной круговерти.
А в следующий миг огромные черные крылья взметнулись над головами  охотника и девушки. Неистовый, дикий крик хищной птицы легко перебил завывание вьюги. Исполинский орел камнем падал вниз, вытянув изогнутые железные когти.
Уле вскрикнул и пустил стрелу, прежде чем упасть вместе с Хильдой, прикрывая ее голову: пусть она хотя бы не увидит...
Но вместо гибельной хватки орлиных когтей, новый вопль, еще более страшный, вонзился им в уши, едва не оглушая. Страшная боль и смертная тоска слышались в нем; посторонний человек, услышав его, вполне мог умереть или сойти с ума. Вслед за тем еще сильнее захлестала вьюга, взметающая снежные вихри, и ледяной ветер бушевал не переставая. Уле и Хильда перекатились на другую сторону камня и замерли, как мыши, боясь выглянуть. Они дрожали от холода и от страха, ожидая, что вьюга вот-вот заметет их, похоронит заживо.

[Артанис]

Но постепенно - кажется, прошла целая вечность, - снежные вихри стали стихать. Ветер тоже ослабел, и стало, наконец, можно дышать и видеть, что творится вокруг. Уле тихо высунул голову из-за камня, потом поднялся на ноги и вышел из укрытия. Хильда последовала за ним, боясь оставаться одна.
Там, где упал, промахнувшись, чудовищный орел, теперь лежал высокий человек, одетый в синее, будто из штормовых туч был его наряд. В его груди, прямо в сердце, торчала стрела. Но такова была сила потомка древнего рода йотунов, что даже смертельная рана не сразу победила его. Услышав приближение людей, он открыл глаза. Потом заговорил, хоть на губах пузырилась кровавая пена:
- Я - Хресвельг, вождь Клана Орла, повелитель бурь. Как зовут человека, сразившего меня? Не бойся, назовись.
Однако Уле достаточно много слышал старых сказаний и знал, как опасно называть свое имя врагу, хоть и умирающему, особенно если он владеет магией и даже из царства Хель способен отомстить своему убийце. И он насмешливо воскликнул в ответ:
- Ты сам сказал, я - человек, какого еще ответа ты ждешь? Любой из моего племени с радостью послал бы тебя в Хель; не так уж важно, кто именно это сделал.
Сказав так, Уле стремительно повернулся, собираясь уйти. Но, как ни проворен был молодой охотник, умирающий йотун все же ухватил его сзади за ременную перевязь, обрывая ее и стягивая вместе с луком. Обезоруженный охотник отскочил в сторону и растерянно увидел, как хрустнул тугой и крепкий тисовый лук в мертвой хватке врага. Но это была уже предсмертная судорога; в следующий миг Хресвельг замер и остался лежать неподвижно, только в его глазах застыл весь лютый холод зимы.
Но Уле с Хильдой в это время уже спешили прочь оттуда. Усталые и изможденные, они пробирались через новые снежные завалы, проваливаясь на каждом шагу. Думали лишь об одном - как бы уйти подальше от ужасного места. И потому остановились как вкопанные, добравшись до опушки леса: там, в затишье,  толпились их односельчане, сбежавшие с места жертвоприношения. Все были понурыми, угрюмыми, похоже, сами не очень-то веря, что им поможет то, что совершили. Точно стадо оленей, толпились вокруг родителей Хильды; а тем, похоже, больше всего хотелось провалиться сквозь землю. Но никто не решался уйти домой, как и вернуться назад и взглянуть, что там случилось. И вот, молодой охотник вместе со спасенной им девушкой, держась за руки, пошли прямо на толпу. Никто не произносил ни слова. В руках Уле держал нож, готовый, если понадобится, прокладывать себе дорогу, и никто не решился обратиться к нему.
Только когда поравнялись с родителями Хильды, сначала мать, затем и отец решились сделать несколько шагов им навстречу. Девушка хотела было подбежать к ним, но, взглянув на своего спасителя, остановилась неподвижно.
- Доченька! Хильда! - послышалось вслед.
Она обернулась и покачала головой. Уле же взглянул на ее родителей с презрением.
- Вы еще смеете называть себя родителями? - спросил он холодно. - Вы, собиравшиеся отдать ее в жертву ложному богу, теперь даже не пытайтесь вернуть ее домой! Хильда будет моей женой, и останется со мной навсегда. Думаю, что я заплатил свой выкуп, когда спас ей жизнь, но так и быть, я сумею добыть меха для тебя, Олаф.
Отец Хильды тяжело вздохнул, наконец, поднимая глаза на будущего зятя:
- Ты спас ее, а я вот не смог настоять на своем, когда по всей деревне заговорили, что Штормовой Бог требует именно Хильду, чтобы оставить нас в покое. Специально тебя отослали на охоту, чтобы ты не пытался помешать. Но как тебе удалось?
Охотник махнул свободной рукой, спрятав нож в ножны. Он не чувствовал больше ненависти к этим людям, и вообще ничего, кроме усталости. Только теперь почувствовал, как болят ушибы, полученные при падении. Хотелось уйти от них поскорее и увести Хильду. Домой, к матери. Ее не было здесь, значит, отказалась идти на жертвоприношение, и Уле был ей за это благодарен. Его брат, наверное, уже вернулся домой и рассказал матери обо всем. Теперь они оба сходили с ума от страха, и лучше было как можно скорее объяснить им, что все в порядке. А этим - что он может сказать?
- Сходите на берег - там лежит ваш ложный Штормовой Бог. Мертвый. Я поразил его своей стрелой. Теперь шторма прекратятся. Расспросите-ка лучше колдуна, как это он убедил вас забыть богов и все обычаи?
Он повернулся и пошел прочь, ведя за собой Хильду. А жители Медвежьей долины, удивленные и растерянные, остались выяснять, что происходит. Кое-кто уже успел сбегать к месту готовящегося жертвоприношения, чтобы убедиться, правду ли говорит Уле. Несколько людей помоложе притащили из леса хворост и подожгли тело йотуна. Вскоре огромный костер запылал над успокоившимся морем. Искали колдуна, но не нашли: едва тот понял, что что-то пошло не по плану, скрылся в лесу, не дожидаясь, пока на него обратят внимание.
А Уле с Хильдой еще не скоро вспомнили про них. Им теперь никто не мог помешать любить друг друга, и они не сомневались, что теперь Медвежья долина благополучно доживет до весны.

[URL=http://dom23.tv/prosmotr/][/URL]

[Артанис]

Глава 16. Замысел Морны
И снова Морна Золотая Змея металась по своему дворцу, сложенному из льда и хрусталя. Стремительно шагала взад и вперед по обширному залу, обуреваемая ледяной яростью - не той, что могла бы расплавить эти стены, но той, что лишь сильнее укрепляла их, а саму королеву Других Народов подстегивала мыслить еще острее, изобретать еще более изощренные способы мести врагам. Ледяное зеркало, с помощью которого она, не покидая своих владений, наблюдала воочию за всем, что творилось в Стране Фьордов, лежало, забытое, на столе. И отражение королевы постоянно мелькало, переливалось, дробилось в острых гранях прозрачных кристаллов, в голубых и зеленых льдинках, в плитах из бледно-розового хрусталя. Золотые отблески сияли по всему залу, и казалось, будто в Страну Без Человека, наконец, проник солнечный свет. Но нет - небо по-прежнему оставалось черным, а золото сверкало на платье Морны, в ее короне и драгоценностях. Казалось, будто она забрала себе свет солнца и скрыла в своем дворце, хоть тот нисколько не стал от этого теплее.
Королева йотунов была в зале одна. Никто не осмелился бы побеспокоить ее в такой момент. Тем, кто проявлял подобную неосторожность, порой случалось доживать свой век в облике мышей, пауков и других тихих животных. За высокими дверями из морского льда, с рисунком из волн и брызг пены, слышались негромкие голоса, и Морна усмехнулась, довольная их замешательством.
Неожиданно для тех, кто ждал снаружи, королева вдруг распахнула обе створки дверей, едва не прижав ими кого-то из любопытствующих подданных. Оглядела их с усмешкой. Несколько женщин - ее фрейлин, да с десяток йотунов-мужчин, по большей части совсем молодых, которых оставили для поручений королевы. Да еще, ковыляя, вошли и уселись в кресла, чтобы сразу заснуть, почетные представители карликов-цвергов и троллей, приближенных Морной в знак дружбы с этими народами. Как-никак, они среди ее подданных третьи по численности после йотунов и людей - но людям в ее владениях не место. И карлики, и тролли исхитрились послать ей глубоких стариков - якобы в знак почтения, а фактически потому что те уже не могли приносить иной пользы, сделались неспособны работать, охотиться или сражаться. Морне от них тоже не было пользы, но она не возражала: как-никак, союзнические обязательства соблюдены.
Что и говорить, в последнее время Ледяной Дворец, как и вообще Страна Без Человека, изрядно опустели. Но это не тревожило Морну: ей ли опасаться за свои владения! Никакому врагу не преодолеть дремучих лесов, населенных ее естественными союзниками, не выдержать жестоких морозов в бескрайних снежных полях, не подняться на вечные пики ледников. Да и не до того людям: сами сидят в осаде. Хотя королева йотунов и подумать не могла, что они настолько сильны! То, чего им удалось добиться, уже гораздо больше, чем можно было ждать от этого народа, не обладающего ни большой силой, ни особыми способностями к магии - ровно ничем. Именно это и приводило Морну в бешенство.
Она внимательно пригляделась к йотунам, которых впустила в зал. Среди них было поровну представителей всех трех Кланов. Разумеется, преимущества не должно было остаться ни за одним. Особое внимание королевы привлек высокий стройный юноша из Клана Орла. Он глядел смелее других; весь его облик выражал дерзость и упорство - отличные качества при достижении любой, самой высокой цели. Золотая Змея сразу оценила его. Этот далеко пойдет, особенно если ему немного помочь. Но для начала она обратилась ко всем сразу со скорбным видом, растерянно и отрешенно, никого, вроде бы, не замечая:
- Вы уже знаете, какие черные вести явило мне мое искусство! Пал наш могучий союзник Сурт, не успев придти на помощь нашим войскам под Сванехольмом. Без его пламени нам придется вдвое труднее. Быть может, десятки йотунов, цвергов, троллей сложат головы там, где пламя Муспельхейма одолело бы легко. Кто мог знать, что люди настолько коварны, что и своевольную горную реку способны использовать в своих целях там, где иначе им ни за что бы не одержать победу?! А теперь и доблестный Хресвельг, вождь Клана Орла, вероломно убит. И его кровь взывает к отмщению! Кто из вас счел бы честной победой трусливый выстрел из укрытия? Их же боги не равняют предательски убитых с павшими в бою, но своим любимцам почему-то прощают любую низость...
Глубокий голос Морны звучал торжественно и печально, и слушатели качали головами в такт ее словам, точно завороженные. При этом королева следила за ними из-под прикрытых век, и отметила, что воины из Кланов Волка и Змея лишь притворно выражают сочувствие Орлам. На самом деле те и другие втайне злорадствовали, думая, что теперь третий Клан утратит могущество. Ну, этого она не допустит!

[Артанис]

Как и ожидала Морна, юноша из Клана Орла первым шагнул вперед, поклонился ей, теперь невозмутимо сидящей на своем троне.
- Моя госпожа, ты позволишь мне собрать отряд и отомстить этим жалким тварям с сердцем лисицы?
Королева Других Народов кивнула ему ласково и одобрительно. Но повелела она иное.
- Ты прав, Эдгар - ведь так тебя зовут? Мы отомстим, но не там. Те, кто совершил эти преступления - всего лишь одиночки, отщепенцы или нищие в своих племенах. Ими мы займемся, когда победим. Сейчас меня больше заботит Сванехольм. Я уже велела нашим войскам не щадить никого, кто выйдет сражаться. Триста человек должно быть убито за Сурта, триста - за Хресвельга. От ста до пятидесяти за каждого из лучших воинов и не меньше десятка за каждого павшего из нашего войска.
Кое-кто из подданных Морны удивленно вскрикнул, не ожидая таких суровых мер. А старый тролль, совсем серый от возраста, похожий на бесформенный обломок скалы, поросший зеленовато-серым мхом, вдруг перестал храпеть и во всеуслышание проскрипел: "М-м, так вся Срединная Земля утонет в крови!", - и снова заснул. Услышав его, Морна жутко улыбнулась:
- Да, именно так! Жителям Сванехольма придется ответить за весь человеческий род. Но для одного из них я готовлю иную судьбу. Для того, кого зовут Стирбьерном. Он должен сам придти ко мне. Не сюда, конечно. Гораздо ближе. Для этого мне и понадобится твоя помощь, Эдгар.
- Моя госпожа, я буду рад помочь, - произнес молодой йотун со сдержанным достоинством: он не совсем понял, какую роль отводит ему королева, но признаваться в этом не хотел.
Она оценила это и обратилась уже прямо к нему, замечая краем глаза, как зеленеют от злости Волки и Змеи.
- Я поручу тебе собрать отряд и разорить какое-нибудь поселение, желательно неподалеку от Сванехольма. Остались же они еще в окрестностях? Истребите всех, кроме двух-трех человек - они должны спастись. Лучше всего детей, им посочувствует каждый. Напоследок я сама покажусь им, чтобы они точно рассказали в Сванехольме, что видели Золотую Змею. Тогда Стирбьерн бросится искать меня.
- Точно ли он так поступит, госпожа? - позволил себе усомниться Эдгар. - Он может решить, что сейчас его место в Сванехольме, когда люди вот-вот будут разбиты. Если он разумен, так и сделает.
Морна нахмурилась, и юноша сразу умолк.
- Я умею видеть противника задолго до битвы, а тем более Стирбьерна. Кто другой мог бы остаться, но не он. Он слишком долго искал меня по всем морям, чтобы отказываться от встречи, когда я появлюсь у него под носом. И конунг его не удержит. Даже если Стирбьерн угадает ловушку, все равно пойдет в нее. Слишком горд, чтобы отступать, и слишком привык полагаться на свою силу. Нет, он придет, лишь бы ловушка удалась! Словом, я рассчитываю на тебя, Эдгар.
Молодой йотун низко поклонился, но тут же выпрямился, став еще выше, мысленно уже возносясь на крыльях успеха. Он не сомневался, что это лишь первое из поручений королевы, и, если он его хорошо выполнит, она поможет именно ему быть избранным на тинге вождем Клана Орла взамен Хресвельга.
Золотой Змее и впрямь нетрудно было повлиять на решение Клана. Хотя, разумеется, тинг решает большинством голосов, но мнение королевы никто не посмеет оспорить. Особенно во время войны.
Королева Других Народов щелкнула украшенными золотом пальцами, отпуская своих придворных.
- Все, кто способен носить оружие, собирайтесь в поход. Возьмите еще десятка два воинов. Этого хватит, не для боя - вряд ли простые поселяне смогут долго сопротивляться, - но для устрашения. Главное, не забудьте отпустить живых свидетелей, а то знаю я вас... Ладно, теперь все ступайте!
Замерзшие морские волны снова колыхнулись, закрывшись за покинувшими зал придворными королевы Других Народов. А сама она, оставшись в одиночестве, загадочно улыбнулась, снова глядя в зеркало. Долго она наблюдала за сменяющими друг друга галереями образов, прислушивалась к разговорам своих врагов, не подозревающих ничего. И уж подавно, ни один человек, йотун, карлик, тролль, да и никто из обитателей Мидгарда не взялся бы угадать, о чем она при этом думает, и чем вызвана загадочная улыбка на ее устах. Подданные боялись такой улыбки Морны сильнее, чем ее гнева, и могли лишь надеяться, что она адресована не им. Потому что кому-то она непременно должна была принести несчастье.

[Эйлин]

Отрадно, что Уле и Хильда теперь вместе. Но  морна на свои злокозненные замыслы  неистощима.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа Эйлин, мой последний и единственный читатель!

Кари, десятилетний сын кузнеца Торрхена из селения Китовая Челюсть, что лежало в семи днях пути от Сванехольма, в это утро проснулся раньше всех в доме. Точнее, не утро - утра по-прежнему не было, но ведь вставать все равно было надо, и мальчик понял, что не ошибся, когда, тихо одевшись, чтобы никого не разбудить, выскользнул на крыльцо и увидел высоко поднявшуюся луну, круглую и неестественно расплющенную, будто пластина железа под кузнечным молотом. Уж Кари-то много раз видел, как, вроде бы самый твердый, неподатливый металл становится в горне мягче воска, и из него можно сделать все что угодно. Волшебство, да и только! Кари мечтал, что когда-нибудь отец откроет ему все тайны своего ремесла, но до этого приходилось ждать еще долго, а пока что тот, хоть и брал его с собой охотно, так же часто отшучивался, когда сын просил его показать что-нибудь: "Мал еще... Подрастешь - узнаешь".
Но Кари вовсе не хотелось, чтобы его считали маленьким! Да еще когда старшие готовятся к чему важному, а вокруг творится такое, о чем даже бабушка не рассказывала внучатам, хоть и помнила историй о богах, героях и великанах не меньше любого скальда. Однако во всех историях небо оставалось светлым, и никогда луна не заступала на место солнца. Мальчик замечал, что отец и другие взрослые гораздо больше обеспокоены этим, чем хотят показать. Они много толковали между собой на деревенских сходках и пока что решили учить юношей и старший мальчиков владеть оружием. Теперь те целыми днями упражнялись рубиться на секирах, переделанных из обычных топоров, и метать копья. Только Кари и туда не взяли. Снова: "Мал еще..."!
При одной мысли об этом в уголках глаз закипали злые, непрошенные мальчишеские слезы. Нет, плакать еще годится его младшим брату и сестре, но никак не ему! Он должен доказать, что достоин называться настоящим мужчиной. Возьмет вот сегодня и добудет еду для всей семьи. Он же не слепой, замечает, что народ скоро начнет голодать. Семья кузнеца, правда, жила лучше других, но все же и им не каждый день удавалось поесть мяса. Зато он, Кари, сегодня принесет свежую рыбу, если боги будут к нему благосклонны. Не зря же он ставил в реке вершу, долбил пешней толстую корку льда, не зря сам застрелил, ощипал и обжарил ворону, лучшую приманку для хищных рыб? Он снова взял пешню и, прихватив корзину, решительным шагом направился к реке.
Вчерашнюю прорубь давно затянуло льдом, и, пока мальчик смог снова его разбить, ему сделалось не просто тепло - жарко посреди трескучего мороза, а плечи и руки ломило от боли. Зато под ледяным покровом мальчика ждала радость - верша, полная окуней и налимов, попался даже небольшой усатый сом! Радостно вскрикнув, Кари переложил скользкую, бьющуюся рыбу в корзину и, захватив ловушку, побежал домой, пробираясь по сугробам, как кошка.
На полдороге ему встретился Свен - один из старших мальчишек, что с удовольствием учились военному делу. Тот и сейчас бежал на лыжах к занесенному снегом пастбищу, с копьем в руках и секирой за спиной. Но, увидев Кари, приостановился и, насмешливо скривив губы, свистнул:
- Эй, мелкота! Куда бежишь один? Как это тебя мамочка отпустила?
Не желая разговаривать с наглецом, Кари будто невзначай поравнялся с ним и сунул под нос корзину с рыбой, собираясь пробежать мимо. Но это было ошибкой. Свен перехватил корзину и, конечно, легко отобрал ее у младшего мальчика. Впрочем, не забрал себе, а проговорил, покачивая корзиной над головой Кари:
- Кто бы мог подумать, какой улов! Слушай, давай поделимся: ты мне половину рыбы, а я тебя пущу поупражняться с нами, а? Если, конечно, ты поднимешь настоящее оружие... - при этих словах Свен надменно поправил за спиной свою секиру, хоть она вовсе не была так велика, как настоящие боевые топоры.
Кари даже завертелся при этих словах, как ужаленный. Чего бы он не отдал, чтобы старшие парни приняли его, как равного, чтобы вместе с ними учиться бить врага! Но он видел, что Свен просто издевается, и верить ему было глупо. Он сжал кулаки и шагнул навстречу.
- Отдай мне рыбу, Свен! - сказал он, набычившись.
Тот разжал руки - и рыба серебристым потоком выплеснулась в ближайший сугроб.
- Да забирай, мне-то что! Я буду викингом, пойду в команду морского короля Стирбьерна - он самый могучий и храбрый воин на свете, и я буду таким же. А ты - девчонка, неженка, тебя и в кузнецы не возьмут!
Голос Свена, полный презрения, грохотал в ушах Кари, как морской прибой, вытесняя все прочие мысли из разума и сознания. Прежде мальчик не решался лезть в драку, понимая, что Свен старше его на четыре года, на голову выше и тяжелее, наверное, раза в два... Но теперь, если бы он стерпел, это значило бы, что Свен прав, что он, Кари, действительно таков, как он говорит, и ни на что не способен. И сын кузнеца бросился вперед, не успев подумать, что сможет сделать.
Но прежде, чем он успел ударить хоть раз, над деревней прогудел большой сигнальный рог, оповещающий о больших бедствиях. Настолько зловещим послышался этот звук в только что принявшейся за свои дела деревне, что у обоих мальчиков вылетела из головы всякая мысль о драке. Оба изумленно крутили головами, ища, где же пожар. Но вместо того увидели стаю мчащихся по улице больших серых зверей. Они преследовали бегущих людей, из которых многие были полуодеты; очевидно, нашествие застигло их врасплох. Вот, мелькая босыми ногами, пробежала, оставляя кровавые следы, молодая красивая Ханна с истошно вопящим ребенком на руках, а ее муж уже лежал с прокушенным горлом в собственном доме, да и женщине не суждено было убежать далеко. Мелькнула в небе огромная черная тень с раскинутыми крыльями, и утащила ее, как обычная птица уносит зайчонка. И тут же другие исполинские птицы закружились над обреченной деревней. Они еще больше усиливали смятение, начатое волками. Птицы держали в лапах горящие факелы и поджигали каждый дом в деревне, все постройки и стога сена. Зловещие взмахи их крыльев раздували огонь, и тот стремительно перекидывался с одной крыши на другую. На тех, кто успевал выбежать из горящих домов, тут же набрасывались волки.

[Артанис]

Свен и Кари, не раздумывая, бросились по улице среди других бегущих и гибнущих людей. Почему-то их никто не тронул, но об этом у мальчиков не было времени подумать. Они только видели, как вокруг убивают их односельчан, которых они знали всю жизнь. Даже если кто-то успевал схватиться за топор или дубину, это ничего не меняло; всех ждал один конец - и храбрых, и трусов. Свен видел, как парни, вместе с которыми он обучался владеть оружием, пытались стать в боевой строй, вооружившись копьями. Но огромные крылья черных птиц сбивали их с ног, хлестали по ребрам, когти впивались в лицо. Несколько крылатых великанов остались лежать, но и из деревенских юношей не уцелел никто. Кровь текла из распахнутых дверей, дымилась, растапливая снег, а потом вместе со всем сгорала в огне...
Кари двигался, как во сне, устав ужасаться тому, что творилось вокруг. У него не было уже сил бояться или понимать хоть что-то, и он бы, наверное, упал, но Свен вел его, неведомо почему и зачем. А между тем, они дошли до дома Кари - тот тоже горел, и в лицо мальчику ударил жуткий запах паленого мяса. Он вздрогнул, точно просыпаясь, и вдруг увидел своего отца. Тот возвышался в дверях своей кузницы и, размахивая большим молотом, отбивался от наседающих волков. Уже трое или четверо свалились замертво под его ударами, но почему-то ни одной волчьей туши не валялось у кузницы, одни лишь трупы людей. Впрочем, мальчик не успел как следует об этом подумать.
- Оте-ец! - крикнул он и, задыхаясь, бросился к нему. Кари подумалось, что еще никогда он не любил отца так сильно, как сейчас. Конечно же, он самый сильный и храбрый, и легко перебьет всех врагов!
- Стой, дурак! - воскликнул Свен, догоняя его, перепрыгивая через лужи крови и тела убитых.
Но Кари не останавливался. Теперь он видел у кузницы труп гончара Йерана, а рядом - сани, полные горшков, кувшинов и прочей утвари; собирался, должно быть, везти их на продажу, да завернул в кузницу подковать лошадь в дорогу. Теперь вот лошадь била копытами и дергалась, пытаясь освободиться из упряжи. И все это время бешено ржала, как будто с нее уже сдирали шкуру.
- Отец! - снова крикнул Кари, подбегая ближе.
Но тут как раз огромный волк подскочил и вцепился кузнецу в руку. Тот застонал и выронил молот, и тут же вся стая накинулась на него.
- Отец! - Кари завопил не своим голосом и, наверное, тут же был бы разорван вервольфами, но Свен, наконец, догнал его и, ухватив за шиворот, бросил в сани, прямо поверх груза, а сам перехватил лошадь под уздцы, ловко набросил ей на глаза свою куртку и зашептал животному на ухо, успокаивая его. Лошадь еще дрожала всем телом, но присутствие людей возвращало ей покой.
- Скорей! - крикнул Свен, подстегивая ее. Обернулся и крикнул Кари: - Вот наше спасение!
Тот помотал головой и ничего не сказал. У него не осталось сил бороться за спасение, да, пожалуй, и желать его. После того, как отец погиб у него на глазах, а мать с младшими детьми сгорели вместе с домом. Да Кари и не верил в возможность спастись, он увидел краем глаза, как пара огромных волков пустилась было за санями. Но неожиданно огромный орел пронесся над их головами и что-то крикнул зверям. Те недовольно рявкнули, но повернули назад. Все это видел мальчик, примостившийся на груде битых черепков, но смотрел равнодушно. Он закрыл глаза, не зная и не спрашивая своего товарища по несчастью, куда тот правит.
А Свен промчался сперва мимо своего дома, но там все уже пылало, как факел, и мальчик понял, что бесполезно искать уцелевших. Немногие выжившие сейчас бежали к морю, как будто надеялись там найти спасение. Мальчик развернул сани следом за ними.
Но, когда люди, гонимые ужасом, почти уже добежали до моря, вода в заливе будто вскипела, и в неясном лунном свете над черными волнами сверкнула золотая блестка. Одна, потом другая - и вот уже явственно различима стала в волнах сверкающая золотая лента, прекрасная и ужасающая. Вдруг она поднялась над морем изящной золотой колонной и с громким всплеском перенесла свое длинное гибкое тело на берег. Золотая Змея, ужас мореплавателей!
Она не спеша двинулась вперед, точно хотела, чтобы люди как следует разглядели ее. Красивое это было зрелище, красивое и страшное - огромная змея, словно выкованная из чистого золота, невозмутимо ползущая сквозь белый снег, сквозь гарь пожарища и лужи крови. Похоже, ни одна стихия не могла оставить следа на ее смертоносном совершенстве.