Сага о Золотой Змее

[Артанис]

Те, кто видел ее на берегу, замирали, точно завороженные, иные простирали руки и, шатаясь, двигались за Золотой Змеей. Но ей они не были нужны, и она равнодушно оставила их тем, кто пришел с ней. Вновь взволновалось море, и другие змеи, поменьше своей королевы и не столь яркие, набросились на людей...
Два мальчика на санях находились дальше других и, наверное, только благодаря этому уцелели. Да еще лошадь, в отличие от людей, испытавшая при явлении Золотой Змеи вполне однозначное чувство: ужас и желание оказаться как можно дальше, рванула с места с силой целой тройки, так что Свену не пришлось и подгонять ее. Остановилась она, лишь когда луна готова была уже закатиться, зато родной берег, где теперь правили Ужас и Смерть, остался далеко позади.
Свен выпряг лошадь, понимая, что ей надо найти хоть какую-то пищу, иначе не сможет везти дальше. Сам он нашел в санях сверток с копченым мясом и отрезал по кусочку себе и Кари. Тот взял еду, не задумываясь, и вдруг уткнулся лицом в колени и зашептал, глотая слезы, с трудом, будто каждое слово раздирало горло:
- Я все видел... Отец дрался, но его убили. Убили волки, которые на самом деле люди. Все вместе, поодиночке бы не смогли. Я все видел! Маму, бабушку и брата с сестрой сожгли заживо в доме, и еще многих, многих... Я видел, как кровь бежала по улицам... А потом пришла она, Золотая Змея! Она была ужаснее всего! Я все видел, все, все...
Он плакал, не останавливаясь, пока не изнемог, и Свен не утешал его. Не дело успокаивать мужчину, как плаксивую девчонку. И ему тоже было о ком подумать и с кем проститься, но он, как старший, обязан был держаться.
- Потерпи, Кари. Мертвых не вернешь, но мы еще можем отомстить за них, - слова из старых песен показались ему самому невероятно фальшивыми, но младший мальчик, всхлипнул последний раз, поднял голову.
- Пусть могучий Тор поразит Мьолльниром проклятую Золотую Змею! Пусть Один начертит самые зловещие руны у нее на пути! Пусть все Асы обратят против нее самые сильные заклятья!
Свен взглянул на него с усмешкой.
- Никого не забудь, всем помолись непременно! А по мне, боги к нам с неба не спустятся и за нас ничего не сделают, если мы сами себе не поможем.
Кари вздрогнул от этих слов, как от ледяного ветра.
- Ты что, не веришь в богов? А на кого тогда надеяться? На твоего Стирбьерна?
Имя знаменитого викинга, о котором Свен вспоминал совсем недавно - теперь обоим казалось, что это было тысячу лет назад, - прозвучало в лесной глуши странно и нелепо, будто обломок прежней благополучной жизни. Но старший мальчик кивнул, услышав его.
- Ну да. А почему бы нет? Мы поедем в Сванехольм и расскажем, что случилось. Может быть, тогда отомстят за наших родных, - он повернулся к лежащему в санях Кари, чтобы укрыть его полушубком.
Наутро они двинулись дальше - два мальчика, единственных выживших на расстоянии многих дней пути. Они только не знали, что выполняют как раз то, чего хотел от них враг.

[Артанис]

Глава 17. Роковой шаг
Когда двое чудом спасшихся мальчишек добрались до развалин Сванехольма, все пошло в соответствии с ожиданиями Морны. Правда, рассказать о новых злодеяниях врагом довелось не в богатой усадьбе конунга, как представляли дети, а в потрепанном походном шатре, поставленном в Священной Роще. Да и на бледных, изможденных лицах уцелевших жителей, почти таких же оборванных и исхудавших, как и Свен с Кари, лишь изредка вспыхивало сочувствие. Что для них значили чужие бедствия, когда каждый из них уже сам пережил слишком много и для самого закаленного воина? Третьего дня осажденные предприняли вылазку, и много людей погибло, и теперь среди тех, кто собрался в шатре конунга, немало было раненых. Выпавший накануне снег не мог замести черного пепла от костров, где сжигали погибших. Правда, их гибель оставляла больше провизии для выживших. Каждое утро королева Ингрид лично отмеряла каждому воину, каждой семье порции сушеного мяса и овощей на весь день. Но при этом на долю каждого все равно доставалось прискорбно мало. В землянках то и дело слышался плач вместе с надрывным кашлем. Дети, старики и раненые легко простужались в холодных жилищах, и их погребальные костры тоже загорались каждую ночь. Едкий запах мокрого пепла был первым, на что обращалось внимание в Священной Роще. Стаи черных воронов раскачивались на голых ветвях деревьев и оглушительно каркали, ничуть не боясь людей. Что предвещали птицы Одина - отмщение и победу или же всеобщую гибель Племени Фьордов - кто мог сказать?
Сам конунг Харальд выслушал мальчиков, сидя на бревне вместо кресла, такой же мрачный, как и большинство его подданных. В недавней битве был ранен отравленной стрелой последний из его законных сыновей, Сигурд, и вот уже три дня горел в лихорадке, не приходя в себя. Похоже было, что весь его род обречен на гибель. Конунг не мог с этим смириться, не попытавшись найти выход, но все, что он мог сделать, оборачивалось еще худшими бедствиями, как эта вылазка. Теперь Харальд был близок к отчаянию. Он сильно постарел и похудел, волосы поседели в последнее время сильнее, чем за всю предыдущую жизнь, глаза провалились. Стоявшие за его спиной Стирбьерн, Ульв Черный и Рольф выглядели рядом с ним могучими и несокрушимыми богатырями.
Но первым заговорил все-таки Харальд: обратился к мальчикам холодно и сурово:
- Какой помощи вы ждете от меня? Вы, конечно, можете остаться здесь, на пепелище Сванехольма, чтобы разделить нашу судьбу. Но я не снаряжу свои драккары мстить за ваших родных в Китовой Челюсти. Неразумно дробить силы, когда тот же враг грозит всем нам.
Мальчики растерянно переглянулись. Они-то думали, что, как только доберутся до Сванехольма, все решится само собой, как в старинных легендах: конунг, могучий и грозный, примет их, сидя на троне в золотых чертогах, разгневается, что кто-то смеет убивать его народ, и пошлет викингов. А теперь вот золотой чертог сгорел, и вместо конунга перед ними обычный старик, усталый и сгорбленный. И, значит, они зря проделали этот путь, напрасно только выжили, одни из всего селения?
Свен упрямо нахмурился, глядя в утоптанный земляной пол, а Кари, казалось, готов был заплакать.
- Но ведь там была Золотая Змея! Настоящая, как рассказывают! Это все из-за нее случилось...
Услышав эти слова, Стирбьерн встрепенулся, поднял голову, едва не касаясь верхних опор шатра. Точно молния пронизала его от головы до пят при имени старого врага, живой легенды Племени Фьордов. Никогда, сколько бы не странствовал по морям, он не мог найти ее. Только однажды говорил с умирающим викингом, чей драккар разбила Золотая Змея - тот успел ее увидеть. С тех пор прошло много лет. И вот, теперь она появилась вновь! Для Стирбьерна это значило, что пришло его время. От воодушевления рыжие волосы и борода его встали дыбом, глаза загорелись в свете факелов.
- Я пойду на "Молоте Тора" к Китовой Челюсти и отомщу Золотой Змее - или совсем не вернусь! - произнес он громовым голосом и вышел вперед. - Кто пойдет со мной - выйдите сюда. Срок подготовки даю до рассвета.
Все, кто остался от команды "Молота Тора" и многие другие викинги шагнули вперед. Среди них оказался и Йорм. Но первыми были два мальчика из разоренного селения. Их сердца забились радостно и тревожно, как только они услышали обещание Стирбьерна; он один возвращал им надежду. Дети воинственного народа, они уже хорошо понимали месть.
- Возьми и нас, господин, и мы не подведем тебя! - просил Свен. - Хоть я и молод, но смогу вращать весло драккара, испытай меня!
А его младший односельчанин добавил, шмыгнув носом:
- Мы вместе сможем! Из нас как раз получится один викинг...
Стирбьерн положил ладони на головы мальчикам, растрепав их белокурые волосы.
- Хорошо, я возьму вас с собой. Вы имеете право увидеть, как мы отомстим. Заодно будете показывать дорогу, а то в этой вечной темноте и заблудиться недолго. Весла драккара пока подождут.

[Артанис]

Он подтолкнул к выходу гордых собой мальчишек, и сам хотел выйти во главе своего отряда, но его остановил сердитый окрик конунга:
- Стирбьерн, стой! Я тебя не отпускал!
Рыжеволосый викинг обернулся к своему дяде, проговорил с холодной важностью:
- Значит, я уйду без разрешения! Так нужно, чтобы спасти Страну Фьордов.
Харальд поднялся на ноги, морщась от боли в спине. Он сознавал себя, как никогда, старым и слабым перед племянником, но ярость душила его, и он не мог сдержаться. Зарычал отрывисто и хрипло:
- Страну Фьордов спасают здесь, в Сванехольме! Ты всегда был безумцем, а становишься еще и дураком, если хочешь раздробить силы! Все вместе должны стоять до последней капли крови; если мы проиграем, никого не останется.
Многие из собравшихся викингов и уцелевшие ярлы издали дружный клич, поддерживая конунга. Но и тех, кто отошел к Стирбьерну, было не меньше. Он вскинул руку, и крик умолк.
- Наш главный враг - Золотая Змея, а все это войско, что осаждает нас - просто ее дворовые псы, - презрительно бросил он. - Она не хочет явиться сюда - что ж, я сам ее найду. Я знаю: Асы именно меня выбрали победить ее!
Голос и вся высокая, величественная фигура Стирбьерна были исполнены такой несокрушимой уверенности, что конунг на мгновение смутился. Но тут же продолжал, правда, мягче, теперь прося, а не требуя.
- Но, быть может, она нарочно показалась, зная, что ты бросишься ее искать? Что если она заманивает тебя в ловушку? Одумайся, Стирбьерн!
- Даже если так, - прогремел великий викинг, и его услышали и за пределами шатра. - Даже если так, я все равно выйду в море на поиски своего врага. И, когда мы встретимся,  пусть Асы пошлют победу правому!
С этими словами он было собирался выйти за своими людьми, но Харальд, окончательно сбитый с толку, схватил его за руку:
- Погоди, Стирбьерн! Давай договоримся, как приличествует родичам... Сам посуди: на кого еще мне рассчитывать, как не на тебя?.. Двое моих сыновей мертвы, третий при смерти... Но, даже если он выживет, я клянусь копьем Одина, что назову своим наследником только тебя, если мы все-таки победим. Тинг, конечно, тебя поддержит. Только останься здесь и защищай Сванехольм вместе со мной! Без тебя не одержать победы.
Все, кто слышал его, переглядывались, удивляясь таким речам своего конунга, но тому больше не было дела, что о нем думают окружающие. Гибель сыновей и судьба Сванехольма тяжелой раной лежала у него на сердце, и было уже не по силам скрывать ее. Он был готов отдать власть, которой много лет подряд дорожил больше всего на свете... Но Стирбьерн покачал головой, хоть ему и стало жаль родственника:
- Я не могу остаться... Всю жизнь я шел к одной цели - к встрече с ней. Если я убью Золотую Змею, мы победим, даже если придется для этого всем погибнуть. Но, может, вы здесь еще отстоите Сванехольм. И у тебя еще есть сыновья, не забывай про них! - он взял руку Харальда и вложил в ладонь Ульва, переглянувшись с двоюродным братом.
Харальд опустил голову, признавая поражение в споре с племянником.
- Я вижу, тебя не остановишь! Всю жизнь, тролль бы тебя побрал, другим приходится подстраиваться под тебя, а тебе - никогда, - беззлобно проворчал он и усмехнулся: - Ну что ж, желаю тебе удачи! Может, Асы и пошлют тебе победу по твоей вере...
Он раскрыл племяннику объятия, и тот с готовностью ответил тем же. Со стороны они были похожи на облапивших друг друга медведей.
- И тебе удачи, - произнес, высвободившись, Стирбьерн. - Желаю, чтобы вам удалось вернуть Сванехольм, и ты еще много лет оставался конунгом. А меня судьба уводит в другую сторону... Позаботься о моей жене, пока меня нет. Я попрощаюсь с ней ночью, перед отплытием. А сейчас я должен идти: "Молот Тора" ждет меня!
Он покинул шатер и широким шагом направился к берегу моря, где стояли корабли, в добрый час еще до нашествия спасенные на берегу Священной Рощи, где нечисть не могла добраться до них. Но все же было необходимо подготовить драккар к его самому важному, хоть и не самому долгому плаванию. С этой целью воины уже тщательно осматривали борта и дно вытащенного на берег корабля, тщательно заделывали даже самую узкую, не толще волоса, дырочку, и заливали смолой, которую кипятили тут же над костром.

[Эйлин]

Страшная картина  гибели   селения.   Мальчишки уцелели лишь потому, что коварная Золотая змея готовила ловушку для более  интересного и опасного  противника. Жаль будет, если Стирбьерн погибнет, но в ловушку он уже сунулся.

[Артанис]

Эрэа Эйлин, благодарю, что продолжаете читать!

Страшная картина  гибели   селения.  Мальчишки уцелели лишь потому, что коварная Золотая змея готовила ловушку для более  интересного и опасного  противника. Жаль будет, если Стирбьерн погибнет, но в ловушку он уже сунулся.

Настоящий писатель бы на моем месте еще не так страшно сумел бы расписать то, что должно быть страшно, но надеюсь, и у меня хоть на что-то похоже получилось...
Пока что Морна все предугадала безошибочно, ничего не поделаешь. А, если бы Стирбьерн отказался ухватить быка за рога Змею за хвост, это уже не он был бы.

В ту же ночь Стирбьерн прощался со своей женой, Уит-Уис, краснокожей женщиной из Земли Закатного Солнца. Они долго лежали рядом на соломенном тюфяке в пологе шатра, отделенном лишь рваной оленьей шкурой. У изголовья чадила в треснувшем глиняном горшке сальная свеча. Хоть она и давала больше копоти, чем света, никто не думал задуть ее. Обоим хотелось в эту ночь видеть лицо друг друга, чтобы сохранить это мгновение до конца своей жизни.
Уит-Уис долго молчала, потом тихо, как в первый раз, прикоснулась к жестким завиткам рыжих волос на груди викинга. Когда бледнолицые пришельцы только появились в ее племени, о них распространялись самые нелепые слухи: будто они полулюди-полумедведи, из-за густой шерсти на лице и на теле, якобы их волосы обжигают, как огонь... Уит-Уис поначалу боялась, как и другие девушки зато позже, став женой Стирбьерна,  сама смеялась над теми, кто повторял эти нелепые слухи.
Она положила руку на грудь мужу. В тусклом свете единственной свечи ее рука показалась очень темной. У викинга же только лицо, шея, где ее обычно оставлял открытой вырез рубашки, и руки были покрыты вечным загаром от солнца и морского ветра, но вся кожа, скрытая под одеждой, оставалась удивительно светлой. Уит-Уис до сих пор втайне удивлялась этому. И теперь продолжала гладить его грудь и плечи, пока Стирбьерн не перехватил ее руки одной ладонью и не поцеловал их.
- Пушистая Совушка боится остаться одна? - спросил он на языке ее родного племени.
Молодая женщина вздохнула.
- Она останется не одна. С ней останется ребенок Морского Рыжего Медведя. В нем будет течь кровь народа Закатного Солнца и племени Фьордов. Наверное, и его кожа будет наполовину красной, наполовину белой, не знаю... Но без тебя - кому мы нужны здесь?
Стирбьерн встрепенулся, приподнялся на их нехитром ложе, едва не опрокидывая его. Взглянул на жену так, словно не верил своим ушам.
- Ты говоришь, ребенок? - переспросил он громким шепотом, в котором смешивались радость с тревогой. - О, могучий Тор, почему именно теперь? - он со стоном улегся обратно на постель.
Жена испуганно взглянула ему в глаза.
- Ты не рад, что станешь отцом? - прошептала она.
Стирбьерн осторожно прижал ее к себе.
- Рад, конечно! Мне только жаль, что это происходит именно теперь, когда все готово рухнуть в пропасть. И я не хотел бы оставлять тебя сейчас...
- Но ты не жалеешь, что встретил меня? - Уит-Уис потерлась щекой об его руку, точно кошка.
Стирбьерн усмехнулся - в полутьме блеснули его зубы.
- Жалеть о встрече с тобой? Что ты, Совушка! Единственное, о чем я жалею в своей жизни - что раньше не привел "Молот Тора" в Страну Закатного Солнца и не встретил тебя. Тогда бы у нас было больше времени. Может быть, боги позволили бы мне хотя бы увидеть нашего сына. А теперь... - морской король встряхнул рыжей растрепавшейся гривой волос, - никто из нас не может быть уверен в своем будущем.
Уит-Уис прижалась к нему, молча, не беспокоя мужа лживыми утешениями и не отвлекая от его мыслей, как могла бы другая. Необыкновенная женщина! Далеко не сразу Стирбьерн повернулся к ней, и все-таки она терпеливо ждала, так что он лишь ощущал кожей ее горячее прикосновение, но не отвлекался. Наконец, он обнял ее, точно ребенка.
- Что бы ни случилось, Совушка, тебе придется это пережить. Ради нашего ребенка. Пока останется хоть крошечная надежда на победу, вы с ним должны жить. Если я не вернусь, мои родственники не причинят тебе зла, я взял с них клятву. Ты уже достаточно хорошо знаешь речь Племени Фьордов, чтобы жить среди них. Вырасти нашего сына - тут его голос прервался, будто трудно стало говорить.
Женщина кивнула, хоть в темноте и трудно было увидеть.
- Я сделаю, я постараюсь сделать все, как ты велишь. Клянусь вашими богами - Одином, Тором, и нашим Великим Духом, - проговорила она на языке Племени Фьордов, кое-где путаясь и глотая окончания слов, но, в общем, уже вполне сносно.
Стирбьерн поцеловал ее в лоб.
- Я знаю, что ты справишься. Другой женщине я и вполовину не мог бы доверять.

[Артанис]

Она печально вздохнула:
- Но может быть, тебе, муж мой, и не нужно оставлять нас? Подумай, ведь есть еще время отказаться... Ты нужен здесь не только мне, лишь на тебя надеются люди...
Но он покачал головой; тусклого освещения хватало, чтобы разглядеть, как его скулы напряглись, точно каменные; казалось, вот-вот, и переломаются стиснутые зубы. Лицо его, совершенно невозмутимое при споре с конунгом, теперь побагровело и исказилось, как от боли... Но, наконец, Стирбьерн решительно произнес, будто одержав победу:
- Нет, Совушка! Я поклялся уничтожить Золотую Змею, и ничто не должно удерживать меня: ни жена, ни ребенок. Наоборот, ради вас я еще больше должен это сделать. Пока она жива, никому в Стране Фьордов не жить свободно. Смирись, жена. Мы все в руках богов.
Он поднялся с постели и принялся одеваться, чтобы уйти. Уит-Уис в последней попытке хоть немного отсрочить разлуку, протянула к нему руки ладонями вверх:
- Ну если не навсегда, то хоть на день-другой задержись, не прощайся со мной так быстро!
Но он не мог больше задерживаться ни на мгновение.
- Нет, я ухожу на рассвете. Завтра как раз день Тора. В этот день я родился, поэтому меня посвятили его покровительству. В такой же день я вышел в море, чтобы найти Землю Закатного Солнца... и тебя. Он принесет мне счастье и теперь, - Стирбьерн в последний раз поцеловал жену и стремительно вышел из шатра.
Под ногами хрустела морская галька, затянутая тонкой коркой льда. В серой предутренней мгле на берегу чернел длинный силуэт "Молота Тора". Стирбьерн подошел к нему и сел с подветренной стороны, в тени статуи сильнейшего из Асов. Долго сидел так, не разжигая костра, но и не чувствуя холода, поглощенный собственными мыслями. Всю свою предыдущую жизнь он считал своим домом скорее море, чем сушу, и без всякого сожаления покидал Сванехольм, уходил куда глаза глядят, не задумываясь, когда вернется. Теперь вот, впервые в жизни, ему было трудно уйти. Морской король, никогда не сомневавшийся, что ему рано или поздно и упокоиться придется в море, а не в земле, теперь выдирал себя из этой земли долго и мучительно, словно поваленное дерево...
Наконец, на востоке прояснилась серая полоска будущей зари. В воздухе потянул бриз. С моря донесся резкий крик чайки. Единственной хорошей новостью за последнее время было прекращение штормов на море; это было очень кстати для экспедиции Стирбьерна.
Великий викинг смотрел с радостью, как в узком клочке неба, что над Священной Рощей, ночная чернота исчезла - ее смыли алые краски рассвета, хлынувшие, будто горячая густая кровь. Он рассмеялся и погрозил кулаками в те стороны, где все по-прежнему было черно и мертво.
- Не радуйся, проклятая! Не все еще подвластно тебе, и, пока я жив, не будет подвластно!
Чуть слышно плеснула волна, разбиваясь у ног Стирбьерна. Далеко впереди мелькнул и исчез золотистый отблеск. Нет, это не змеиная чешуя; просто луч восходящего солнца позолотил волны...
Позади снова послышался хруст гальки. Стирбьерн стремительно поднялся на ноги, выхватил секиру. Воинская привычка продолжала действовать, сколько там ни тверди, что в Священную Рощу нет хода нечисти, и, честно говоря, на себя он полагался больше.
Но к нему подошел всего-навсего Йорм, против обыкновения в доспехах и с мечом, как обычный викинг. Ухмыльнулся при встрече:
- Приветствую будущего победителя Золотой Змеи! Не соизволит ли он взять меня с собой?
Стирбьерн нахмурился; ему, в отличие от других, совсем не нравилось, когда Йорм изображал из себя шута. К тому же - поздравлять с еще не одержанной победой? Ответил, не скрывая раздражения:
- Зачем бы тебе это понадобилось? Я не на прогулку собираюсь. Здесь у вас больше шансов спастись.
- О, но ведь я люблю приключения не меньше тебя! - беззаботно рассмеялся Йорм. - И, кажется, ты уже проверил, что я на что-то да гожусь. И даже если нет, боги иногда и с помощью негодного орудия совершают великие дела. Может, и мне суждено помочь тебе одержать победу? И, уж по крайней мере, в Сванехольме без меня проще будет сохранить припасы, - он преспокойно вынул из рукавов два замерзших, подвяленных яблока, и начал есть одно сам, а второе протянул Стирбьерну.
Тот усмехнулся и хлопнул Йорма по плечу.
- Так и быть, можешь плыть с нами. Надеюсь, с веслом управишься? Только не мешай мне, даже если помочь не сможешь, и я сделаю из тебя викинга.
Оглянувшись, он увидел команду "Молота Тора" и вчерашних мальчишек. Все до единого были готовы к походу.
Утреннее золотое солнце еще успело встретить вышедший в море драккар, прежде чем он миновал Священную Рощу и двинулся дальше во тьме.

[Эйлин]

Жена Стирбьерна - сильная и совсем неглупая женщина. А он зря плывет навстречу с Морной. И совсем зря берет с собой  Йорма.
Но посмотрим, что  из этого  получится.

[Артанис]

Эрэа Эйлин, моя последняя надежда, огромное спасибо Вам!

Жена Стирбьерна - сильная и совсем неглупая женщина. А он зря плывет навстречу с Морной. И совсем зря берет с собой  Йорма.
 Но посмотрим, что  из этого  получится.

Жена такого человека, как Стирбьерн, и должна быть незаурядной личностью, я думаю. Не всем же влюбляться в красивых дурочек, правда?
А он, даже догадавшись о ловушке, не может, отказаться, если враг бросает ему вызов. Понимаю, сейчас принципы не в моде, но, не знаю, как Вам и другим читателям, а мне нравятся принципиальные люди.

Глава 18. Ульв Черный
Уже три дня королева Ингрид сидела возле ложа последнего из своих сыновей, Сигурда, раненого отравленной стрелой. Лишь утром и вечером она уходила, оставляя вместо себя Фрейдис, чтобы обойти лагерь в Священной Роще и разделить ежедневные порции еды между уцелевшими людьми. И то, и другое она совершала всегда в одно время и с удивительной точностью, будто выполняла священный обряд. И никто из ее народа не видел ни слезинки на глазах королевы, не слышал ни слова жалобы. Она вся высохла, и Фрейдис каждый день с трудом уговаривала мать съесть хоть что-то. Но по-прежнему была вынослива, и люди, замечая ее за вечерним обходом, порой думали: даже если всем суждено умереть, эта железная женщина, превратившаяся в обтянутый кожей скелет, в висящем мешком платье, но с неизменно тщательно уложенными волосами, останется последней, кто с факелом в руках обойдет опустевшее пепелище...
Но все-таки Ингрид оставалась женщиной, и, видя, как сгорает в лихорадке ее последний сын, была близка к отчаянию. Она не раз видела смерть и понимала, что Сигурд умирает. За все время после ранения он не приходил в себя, лишь бредил поначалу, а теперь, совсем ослабев, тихо стонал. Кожа его раскалилась, как угли в горящей жаровне, и, хоть мать и сестра то и дело растирали его холодной водой из источника, это не помогало. И вот, в тот же день, когда Стирбьерн ушел в море за Золотой Змеей, Сигурд затих, перестав дышать. Мать медленно сложила ему руки на груди, поцеловала в последний раз и, выпрямившись так, будто ее суставы не сгибались, откинула полог шатра.
Харальда она нашла возле очага. Он обтесывал ножом толстую палку, вырезая древко копья, и с каким-то мрачным интересом наблюдал, как отколотые им щепки летят в огонь и сгорают одна за другой.
- Нашего сына больше нет, - голос Ингрид задрожал, когда она произнесла это, остановившись перед мужем, так громко, что ее услышали не только воины, бывшие рядом с конуногом, но и те, кто находился снаружи.
Печальная новость быстро облетела лагерь изгнанников. Шатер заполнялся людьми, пришедшими выразить конунгу соболезнования. Почти в каждой семье Сванехольма был хотя бы один покойник, иные же были выбиты почти полностью, но люди еще не утратили способность сочувствовать. Теперь для них, пожалуй, стали ближе конунг и его семья, что страдали наравне со своими подданными.
Сам же конунг, услышав страшное известие, несколько мгновений сидел у костра неподвижно, будто оглушенный. Потом медленно, точно бык под ярмом, поднял голову, встретился с женой взглядом. Объяви это кто другой - можно было бы сказать, что тот лжет или ошибается, но она не могла ни того, ни другого, и от того, что она сообщила, не было защиты.
- Значит, наш последний сын умер! - эхом повторил Харальд, и его лицо вдруг жутко исказилось, превратившись в маску злобного тролля. Все еще держа в руках нож и палку, он с силой сделал на ней три глубоких надреза, каждый раз откалывая по большой щепке. Подержал их на ладони и громко произнес:
- Хельги! Сигурд! Гутторм!
Произнося эти имена, он, одну за другой, швырнул в костер все три щепки. Потом переломил об колено палку и бросил ее туда же. И вдруг, вскочив на ноги, точно сразу помолодел, конунг Земли Фьордов дико закричал:
- Все погибло для нас! К чему нам притворяться живыми, остатки моего гордого племени? Зачем отсиживаться в Священной Роще, как трусы, пытаясь оттянуть неизбежное? Одно сокровище нам еще осталось, самое драгоценное из всех: доблестная смерть по собственному выбору! Я иду в свой последний бой, и вы ступайте за мной!
Он принялся надевать доспехи, свирепо оглядывая собравшихся ярлов и викингов, и своих уцелевших сыновей: Кнуда и Халльдора, Лодина, Карла и Ульва Черного. Те переглядывались между собой, не двигаясь с места, думая про себя, что отец и прежде их ни во что не ставил, а теперь с радостью отдал бы их всех, чтобы хоть один из законных сыновей ожил, будь это возможно. Наконец, Ульв решился: схватил конунга за руку, заступая ему дорогу. И вдруг заговорил горячо и убежденно, точно всю жизнь готовился именно к этой речи:
- Мой конунг, сейчас не время идти в бой! Дай хотя бы несколько дней, чтобы люди залечили раны, отдохнули, восстановили сломанное оружие. А еще - подожди вестей от Стирбьерна! Быть может, он и вправду убьет Золотую Змею, и тогда мы сможем победить. Да мы и так сможем, но не сейчас! Я понимаю, тебе сейчас больно, но не посылай людей на смерть. Не убивай свой народ!
Все, кто слышал речь Ульва, на мгновение замерли с раскрытыми ртами: уж такого никто не ждал, особенно братья! Но Харальд не удивлялся; он, точно раненый медведь, желал лишь мести врагу, и не признавал никого, кто пытался его удержать. Свободной рукой он замахнулся и ударил Ульва в лицо. Тот пошатнулся, и конунг крикнул ему:
- Если ты не трус, вооружайся и следуй за мной! И вы все! - он обвел бешеным взглядом собравшихся викингов, и никто больше не осмелился возразить. Даже Рольф Седой, скрипнув зубами, последовал за Харальдом. Не время было теперь отказываться от службы, даже если конунг обезумел. На выходе из шатра начальник телохранителей уловил шепот Фрейдис, прощающейся перед боем с ярлом Ингваром, и теперь был готов встретить свою судьбу...

[Артанис]

Нападение горстки отчаявшихся викингов было столь внезапным, что в лагере Других Народов, расположенном к востоку от Священной Рощи, поначалу даже растерялись. Они, конечно, выставили надежную стражу на случай новой вылазки людей, но отряд Харальда смял ее так быстро, что никто не успел поднять тревогу. К тому же, воины Золотой Змеи, уже считающие себя победителями, отчасти утратили бдительность и никак не ожидали, что совсем недавно разбитый едва не на голову враг так быстро решится вновь напасть. Над лагерем разносились радостные вопли йотунов, опустошивших все запасы на развалинах Сванехольма, еще более громкие песни вперемешку с бранью - со стороны союзных им людей, устроивших пир и деливших добычу, и все это заглушалось громовым храпом троллей, а разбудить их бывает совсем не просто. В результате, первый натиск викингов оказался настолько успешен, как они сами не могли и надеяться.
С жутким хохотом Харальд разрубил голову йотуну-змею, державшему знамя; оно было багряным, цвета запекшейся крови, и на нем изгибалась кольцом золотая змея, соединив голову и хвост... Конунг выхватил знамя из рук убитого противника и долго с наслаждением топтал его, ворча и задыхаясь от ярости. Потом, увидев приближающийся вражеский отряд, бросился ему навстречу, увлекая своих воинов.
- Вот тебе, получай, вражье отродье! - кричал Харальд, рубя первого же врага. - Вот вам всем! Вы пришли убить нас? Ну так убейте, только прежде немало ваших пойдет к Хель! Ну, кому из вас победа дороже жизни, ступайте сюда! Получите: за Хельги! За Сигурда! За Гутторма!
С каждым возгласом конунг укладывал по противнику, не замечая собственных ран, превратившись в берсерка; его силы, казалось, удесятерились. Следующие за ним викинги, почти такие же яростные, прокладывали себе путь сквозь вражеский лагерь. Наконец-то они могли отплатить за гибель близких и собственные лишения!
Но йотуны уже опомнились после недолгой растерянности. Они сомкнули строй и умело оборонялись, используя преимущество большей силы и выносливости. Раздавался рык троллей и рокотали барабаны карликов, призванные устрашать противника. Во главе своей стаи примчался Фенрир, глава Клана Волка, и завыл, увидев, какой большой урок люди умудрились причинить войску Других Народов.
- Деритесь, облезлые шавки, зайцы трусливые! - приказывал он своим. - Или вы забыли приказ королевы? Мы должны взять долг крови! Пусть  каждый из вас убьет по десять людей, не то я сам вас сожру после боя!
Обратившись в огромного черного волка, он прыгнул навстречу конунгу Земли Фьордов. Никто из викингов, окруженных превосходящими силами противника, не успел бы отбить его нападение. Никто из людей не устоял бы на ногах после броска зверя, весившего как матерый зубр. Харальд рухнул, и глава Клана Волка прокусил ему горло вместе с железными застежками шлема.
Это видели викинги, сражавшиеся рядом с погибшим. Все, кто мог, попав в окружение, ожесточенно заработали мечами и секирами, прокладывая себе дорогу. Но ближе всех к чудовищу, терзавшему мертвого конунга, оказался Ульв Черный. Он и в бою не терял рассудка, как многие другие; напротив, сохранял полное самообладание. За то и был прозван Молчаливым, что, если при нем говорили другие, Ульв, поразмыслив, находил большинство разговоров не стоящими продолжения. Сегодня он впервые нашел что сказать конунгу, который был его отцом - и который теперь лежал мертвым. Но в бою принять верное решение было проще, и тут он никогда не медлил.
Не позволяя Фенриру подняться, Ульв вонзил меч прямо в его разверстую окровавленную пасть. Рык волка-оборотня перешел в хрип, на руки викингу хлестнула густая черная кровь, а в следующий миг он вынужден был отскочить в сторону, потому что огромные когтистые лапы бешено забились, пытаясь достать его. И люди, и войско Других Народов, оставшись без вождей, на время замерли, опустив оружие и не смея поверить своим глазам. На теле убитого им конунга лежал умирающий Фенрир. Наконец, он перестал метаться, и превратился в человека. Тогда Ульв подошел и, наступив ногой ему на лицо, вытащил меч.

[Артанис]

Но воля Морны была свята для Других Народов даже без вождей, и они не для того на протяжении многих сот лет питали ненависть к людям, чтобы теперь отказываться от мести. Приказ королевы - взять с жителей Сванехольма кровавую плату сторицей, - лег на благодатную почву. Их воображение разжигалось рассказами о несметных сокровищах, якобы зарытых перед нашествием, так что даже карликам не удавалось найти на пепелище никаких тайников. Они верили, что люди присвоили себе все земные богатства и с попустительства богов наслаждались ими, пока Другие Народы прозябали в изгнании на далеком севере. Морне не пришлось много стараться, чтобы объединить их в ненависти к людям. И вот теперь они сводили давние счеты.
Едва успев выхватить меч, весь залитый кровью Фенрира, Ульв оказался в окружении лязгающей клыками, дико завывающей стаи йотунов-вервольфов. Он был вынужден буквально кружиться среди них, не имея возможности хоть на мгновение опустить меч и перевести дыхание. К счастью, в сумятице враги порой мешали друг другу, пытаясь достать Ульва, и все-таки он видел очень близко перед собой их клыкастые пасти, высунутые в жуткой "улыбке" ярко-красные языки. Уже несколько йотунов лежали у его ног мертвыми, став людьми, а искалеченные волки скулили и выли, но остальным их гибель только придавала лютости. И, конечно, если бы Ульв остался против них один, недолго выдержал бы неравный бой. Но к нему поспешили на помощь братья по отцу, а затем и другие викинги, что еще могли сражаться.
- С победой тебя, брат! - воскликнул Лодин, смеясь и опрокидывая ближайшего волка.
Но уже второй вервольф вцепился ему в руку выше локтя, не защитил и железный рукав кольчуги. И викинг упал на колени, расширенными неверящими глазами разглядывая обрубок руки, из которого хлестала кровь. Осознание боли пришло не сразу...
А на помощь йотунам-волкам уже выступил новый отряд. К своему негодованию, викинги узнали выступивших против них... людей.
Да, самых настоящих людей по багряным знаменем со змеей! В большинстве своем лапландцы в оленьих шкурах, сражающиеся копьями с наконечниками из рыбьей кости. Но было много и рослых, светловолосых, совсем как Племя Фьордов. Это были те, в чьей душе воля Морны нашла дружный отклик, кто рассчитывал при ее власти извлечь для себя больше выгоды, чем было возможно в обычной жизни, хотя бы большинству остальных людей при это пришлось погибнуть. Они жестокостью превосходили йотунов, и при этом действовали расчетливо и хладнокровно, отнюдь не спеша погибать. Когда под их мечами упал еще живой Кнуд, трое перебежчиков-змееносцев вытащили его из кипевшей вокруг свалки и принялись допрашивать.
- Скажи нам, где вы закопали золото, и отпустим к своим! - поклялся один из них на совершенно чистом наречии Племени Фьордов, показывая поверх доспехов маленькую золотую змейку. - Скажи! Довольно вы попользовались своими сокровищами, мы тоже хотим!
Кнуд, лежащий с проломленной головой, так что сбитый набок шлем врезался в края раны, зашипел от боли и ярости, и плюнул в лицо врагам.
- А, вот как?! - заорал главарь. - Ну ладно же! Пусть твою казнь надолго запомнят!
Он ногой перевернул Кнуда лицом вниз и, сорвав с него доспехи, вспорол мечом спину викинга, одним круговым движением вырезая ему верхнюю пару ребер вместе с сердцем и легкими. Затем высоко подбросил получившийся кровавый ком и швырнул через головы сражающихся. Брызгая кровью во все стороны, его чудовищный трофей упал к ногам Ульва.
Тот осознал, что именно видит перед собой, пожалуй, за сотую долю мгновения. Это было точно мороз и вслед за тем огонь по коже. Викинг, его брат, сын конунга Харальда, казнен жестокой и позорной смертью! За это следовала немедленная месть. Убив последнего из окружавших его волков, Ульв раскрутил за лапы его тушу и швырнул  в перебежчиков, а затем и сам прыгнул им навстречу, укладывая всех трех.
Остальные войска перебежчиков в какой-то момент дрогнули и повернули вспять, точно убедившись воочию, какую жестокую месть готовят им люди, сохранившие верность. С одной стороны их теснил сильно поредевший, но все еще полный боевого задора отряд Ульва, а с другой прокладывал себе дорогу ярл Ингвар, ведя объединенные остатки некогда многочисленных войск свободных ярлов.

[Артанис]

Он догнал одного из змееносцев, и тот вынужден был повернуться к нему, чтобы не быть зарубленным со спины. И вдруг Ингвар узнал в убегавшем от него противнике Лейва. Того самого, что был его другом, но, влюбившись в его сестру, сбежал и похитил ее. То же лицо под сводом шлема, те же яркие золотые волосы, разметавшиеся по плечам, те же доспехи. Что это, колдовское наваждение?! Но, едва успев так подумать, Ингвар понял свою ошибку. Не хватало главного - огненного взгляда черных глаз Лейва, блестящих, когда он был весел, и грозных в гневе. У его двойника глаза были бледные, серо-зеленые, как морская вода. Похож на Лейва, и все же не Лейв. Это настолько поразило Ингвара, что он опустил меч, еще не отдавая себе отчета, кого видит перед собой. А в следующий миг их уже разделила вопящая, окровавленная, сверкающая железом круговерть войны, и Ингвар больше не видел своего противника.
- Догоним их! Скорее! - хрипло воскликнул он, обращаясь к Ульву.
Но тот протрубил в рог, приказывая остановиться, так решительно, будто всю жизнь только и делал, что командовал. А потом закричал так громко и властно, что его услышали все викинги, кто еще был жив и мог сражаться, а услышав, начали собираться к нему.
- Отходим назад! Впереди ловушка, враг нас заманивает! Назад, к Священной Роще! Хватит на сегодня смертей: Вальхалла уже полна, и валькирии устали!
Его решительность, его интонации, в которых очевидно было осознание своей силы, даже совсем не свойственная ему прежде ирония, напомнили старшим из викингов конунга Харальда в его лучшие годы. Нельзя было не повиноваться этим приказам. Ульв же не задумывался, хорошо или плохо ему удается направлять воинов. Вся его заслуга была - не потерять голову, как другие, преследуя отступающих врагов, да заметить в тусклом свете угасающей луны блеск наконечника копья в притаившейся засаде.
Викинги остановились в нескольких шагах от палаток вражеского войска. Еще немного - и они врезались бы в ожидавшие их свежие силы врагов, рассыпались бы, ломая строй, и погибли бы напрасно. Приказ Ульва остановил их вовремя. Когда прошло боевое исступление, люди сами это осознали. Увидели и то, как мало их осталось - меньше половины тех, кого вывел в свой последний бой конунг Харальд!
Теперь его тело, раздавленное ногами сражающихся, с почти отделенной головой, несли на носилках из копий, чтобы сжечь в Священной Роще. Подобрали также жутко изувеченный труп Кнуда и еще нескольких знатных викингов. Унести всех убитых не было никакой возможности, даже если бы их не преследовали. Но враги, видя, что тщательно нацеленная ловушка не достигла успеха, пустились в погоню, и людям приходилось спешить. Над Священной Рощей садилось солнце, и его пламенеющие отблески указывали викингам их спасение, точно Полярная Звезда - заблудившимся мореплавателям.
Наперерез отступающим вышел отряд карликов, закованных в броню с ног до головы. Ульву невольно подумалось, что они похожи на больших железных жуков, почему-то вооружившихся топорами. Но, в любом случае, они были сильным противником, и викингам пришлось немало постараться, чтобы прорубить себе дорогу. У карликов существовала своя тактика против более высокого противника: подрубить топором ноги, точно ствол дерева, а затем добить упавшего викинга. И тем приходилось уворачиваться и прыгать, уходя из-под ударов, которые наносились всегда с неизменной точностью и силой. Исход битвы решило то, что для одних речь шла об истреблении нескольких десятков людей, которым все равно было некуда деваться, а для других - не просто о собственном спасении, но и о надежде для тех, кто ждал их возвращения в Священной Роще. Ее близость придавала сил усталым викингам, и они все-таки прорвались вперед. Раненые тащились за здоровыми, сколько хватало сил, их старались поддерживать, если они могли выжить. Потерявший руку Лодин шел вместе со всеми, перевязав рану пропитавшейся кровью тряпкой; мертвенно-бледный, с остекленевшими глазами - но шел.
Во время сражения с карликами Ингвар споткнулся и чуть не упал под их топоры, но чья-то рука поддержала его. Выпрямившись, ярл Идре-фьорда узнал в своем спасителе Рольфа Седого, прежде, казалось, всегда глядевшего на него с подозрением. Но времени удивляться не было, и он с чувством пожал руку бывшему начальнику телохранителей:
- Благодарю тебя!
Белокурый викинг пожал ему руку, ответил со странной усмешкой:
- Не за что меня благодарить! Ты заслуживаешь жить.
И, прежде чем Ингвар мог его о чем-то спросить, Рольф стремительно ушел вперед, во главу отряда, сопровождая мертвого конунга.
Последним из своего отряда Ульв Черный вошел в Священную Рощу, над которой наступала ночь - темная и холодная, но все-таки временная зимняя ночь. Обернувшись напоследок, он погрозил мечом бегущей следом своре преследователей и крикнул:
- Мы не признаем себя побежденными!
И скрылся в тени деревьев, бросавших глубокие черные тени на голубом снегу.

[Эйлин]

Вожди  погибли, но  исход сражения еще не ясен.   Ярл, конечно, обезумел от горя, но не окажется ли роковой эта битва и для остальных?

[Артанис]

Эрэа Эйлин, благодарю, что продолжаете читать!

Вожди  погибли, но  исход сражения еще не ясен.   Ярл, конечно, обезумел от горя, но не окажется ли роковой эта битва и для остальных?

Битва, как видите, окончена, но исход войны от того не прояснился. Посмотрим, что предпримут наши герои, чтобы выиграть ее.

Глава 19. Власть золота
Ночью в Священной Роще снова горели костры: сжигали тела павших в бою. До самого неба, казалось, взметнулся столб огня от погребального костра конунга Харальда и его сыновей, законного Сигурда и побочного Кнуда. Чтобы проводить их с должным почтением, пришлось срубить много деревьев из Священной Рощи, прежде неприкосновенной для Племени Фьордов. Теперь от нее оставалось лишь внутреннее кольцо самых больших и могучих деревьев, иные из которых росли еще до основания Сванехольма. Теперь никто не решился бы сказать, кому скорее придет конец: деревьям в Священной Роще или людям, нашедшим там себе убежище...
Ульв Черный, еще сильнее потемневший от усталости и обжигающего лицо пламени костра, стоял впереди, бережно поддерживая под руку королеву Ингрид, закутанную в черное покрывало. Никто не удивлялся, почему именно к Ульву все обращаются за распоряжениями. Он отомстил за Харальда, он спас от уничтожения хотя бы часть войска викингов, и, значит, ему и надлежало поджечь костер отца и сводных братьев. Все приняли это как должное. Только сам он про себя усмехался превратностям судьбы, но ни с кем не говорил об этом; то были бы лишние слова, их лучше было не произносить. А самое главное - похоже, что именно на него, Ульва, теперь ложилась ответственность за жизнь и смерть Племени Фьордов. Он не собирался сдаваться и по-прежнему надеялся на победу, но понимал, что теперь добиться ее стало еще труднее.
О том же думала и королева Ингрид. В ночь похорон мужа и сына она не произнесла ни слова, будто онемела, однако на следующее утро пришла на собравшийся в шатре конунга военный совет. Пришли уцелевшие сыновья конунга, лучшие воины, которых он когда-то ценил, последние четверо ярлов. Были и несколько человек, выдвинувшихся недавно, буквально в последние дни ожесточенных сражений с нечистью. Всех волновал один и тот же вопрос: каким образом они могут противостоять врагу?
- Еще одной битвы нам не выдержать, - хмуро произнес Ульв. - Знаю, здесь мы тоже недолго протянем; холод и голод прикончат кого угодно. Но выйти сражаться теперь - верная смерть. Мы еще не отчаялись и не устали жить!
Те, кто был накануне в сражении, могли лишь согласиться с ним.
И тут слово взяла королева Ингрид. Ее участие в военном совете викинги принимали как должное, таким уважением у них пользовалась вдова конунга Харальда, во всех отношениях не похожая на обычных женщин. Ее упорство и сила духа каждый день подавали пример мужчинам Племени Фьордов: если женщина, потерявшая трех сыновей и мужа, еще готова сопротивляться, неужто они окажутся слабее?
И теперь Ингрид оглядела всех по очереди провалившимися, зловеще блестящими глазами,  сухо усмехнулась уголками губ:
- Если врага не победить в открытом бою, против него будут хороши любые средства. Ты говоришь, Ульв, они мечтают о наших сокровищах? Предложите им сокровища... Чтобы подавились ими!
Услышав такой совет, Ульв недоумевающе покачал головой, а вместо него возразил Халльдор:
- Ты предлагаешь заманить врага в ловушку? Стыдись, госпожа! Чем мы станем отличаться от нашего врага? Даже если бы мы победили такой ценой, чего стоит победа, если в итоге два одинаковых змеиных царства будут скалиться друг на друга через ледяную пустыню?
Королева вскинула руку, обрывая горячую речь викинга.
- Тебе бы стать скальдом, Халльдор: вон какие страшные образы создает твое воображение! Нам сейчас противостоит бесчестный враг, не склонный уважать нас - почему мы должны считаться с ними? Будь это обычная война против человеческих народов - данов, фризов, саксов или хотя бы всех разом, вы, мужчины, сами выиграли бы ее, без моих советов. Но здесь нам противостоит коварство женщины, и мы вправе ответить на него тем же. Не беспокойтесь, дети: на вас вина не падет, ведь не вы задумали ловушку. Ну а я всего лишь старуха, и, если мне придется в Царстве Хель перейти вброд реку Слид, несущую мечи, я к этому готова. Мне довелось пережить и более сильную боль...
Сказала она просто, будто подтверждая очевидный всем факт, но настолько гордо, что видевшим ее в этот миг вдовствующая королева показалась величественнее, чем в былые времена, когда в блеске драгоценностей занимала трон в Сванехольме.
Каждый из викингов хоть на мгновение склонил перед ней голову. Потом Ульв осторожно поинтересовался, так как и ему был не совсем ясен замысел королевы:
- Что ты задумала, госпожа? Пойдут ли враги в твою ловушку? Не считай их всех дураками. Лисица, и та не всегда попадается охотнику.
Вместо ответа Ингрид хлопнула в ладоши и негромко позвала:
- Элла!
В шатер вошла девушка-служанка, одна из доверенных лиц королевы, благодаря которым та прежде всегда бывала в курсе всех дел, творящихся в Сванехольме. Для нее нашлась служба и теперь. Девушка поклонилась присутствующим почтительно, но без робости.
- Что, Элла: карлик придет к тебе на свидание в эту ночь? - спросила Ингрид.
Та кивнула и гневно фыркнула:
- Придет! Чтобы снова наговорить мне гадостей и выклянчить новых подарков, с клятвенными обещаниями завтра же все вернуть... Ух, как я его ненавижу, госпожа! Видят светлые Асы, когда-нибудь не выдержу, убью эту крысу! - не сдержалась девушка.
Королева ласково кивнула ей, протянула чудом уцелевший золотой кубок, полный кристально чистой воды из родника.

[Артанис]

- Понимаю, но ты должна выдержать еще одну встречу. Сегодня ты покажешь карлику, где именно лежат сокровища Сванехольма! А мы к тому времени устроим ловушку.
Девушка вздохнула.
- Ради тебя, госпожа, я постараюсь. Не знаю только, захочет ли этот Альвис звать других. Очень уж жаден, даже на мои подачки бросается, как пес на кости, забыв, что изображает передо мной мальчишку. Чтобы такой да поделился с кем-то золотом...
- А мы ему подскажем, что медлить нельзя, а то золото вот-вот уплывет из его загребущих ручек, - с воодушевлением ответила Ингрид, поглядывая на собравшихся воинов. К ее удовлетворению, больше никто не оспаривал ее замысла...
Ночью в заиндевевших кустах возле Священной Рощи шептались двое: Элла и карлик Альвис, позор племени цвергов, ставший шутом у Морны. В свете маленькой лампы, которую Элла осторожно придерживала под полой плаща, ее собеседника можно было принять за мальчишку-бонда, которому еще не исполнилось четырнадцати; невысокая, хрупкая фигурка и безбородое юношеское лицо позволяли принять его за ребенка. Элла, сидевшая на бревне напротив него, выглядела рядом рослой и мощной, хотя на самом деле была среднего роста для женщины Племени Фьордов.
Первой заговорила она, тревожным,  почти умоляющим голосом:
- Ты вернул вещи? Ты ведь клялся именами богов, что все вернешь сегодня же! Ты же понимаешь, что я отдавала тебе не свое? Я даже украла драгоценности госпожи, чтобы помочь тебе, я превратилась в воровку ради тебя! Где же твоя благодарность, Альвис? Ты хоть понимаешь, чем я рискую ради тебя? Меня выгонят голую на мороз, как предательницу! А так мне и надо, что поверила тебе...
В голосе девушки звучало такое отчаяние, что растрогало бы кого угодно. Но только не Альвиса. На его бледном остром личике было заметно одно лишь удивление: а что вообще случилось, почему его в чем-то обвиняют? С видом полнейшего простодушия улыбнулся девушке.
- Да верну я вещи, верну! Вот отец меня найдет, и щедро наградит тебя за помощь. У него много золота, и дорогих мехов, и много чего еще. Тогда я не только все тебе отдам, но и в десять раз больше. Тебе больше не придется служить королеве, у тебя будет свой дом со слугами, лошади, коровы... Дерьмо собачье мне в глотку, если вру!
От столь оригинальной клятвы девушка лишь поморщилась.
- Не знаю, кто воспитывал тебя, Альвис, но ты говоришь совсем не как сын богатых родителей. Я же просила тебя хотя бы при мне вести себя приличнее. Ни от кого из викингов я не слышала столько грубости, сколько от тебя. И ты думаешь, я поверю, что ты - сын богатого купца, только похищенный нечистью и сбежавший по дороге? Тогда почему ведешь себя как последний из трэлей?
Эта гневная отповедь, казалось, удивила, даже немного испугала карлика, выдававшего себя за ребенка. Впервые он задумался, легко ли будет и дальше управлять девушкой. Впрочем, в превосходстве своего ума он никогда не сомневался.
- Извини, Элла! Я забыл, что ты не любишь грубостей. Если бы меня с детства воспитывал кто-то вроде тебя, я бы помнил это. Никому не было дела, как я говорю... Ну ладно, а ты принесла что-нибудь?
- Вот тебе одежда, - девушка развернула перед ним детские шерстяные штаны и рубашку, меховую куртку и шапку с красной кисточкой. Затем строго проговорила: - Учти, это вещи мальчика, умершего вчера от лихорадки. Я их взяла только для того, чтобы с тобой не случилось того же. Вот тебе золотой браслет, он принадлежит лично мне, на него ты купишь в каком-нибудь селении лошадь и повозку, чтобы добраться к себе домой. Больше я ничем не могу тебе помочь, Альвис! Оставь меня в покое, прошу тебя.
В ответ карлик схватил девушку за руку. Хватка его маленьких рук была мягкой и несильной, и девушка могла бы сбросить ее, но заставила себя сдержаться, ожидая, что он скажет.
- Ну как же так, Элла? Тебе что, не жаль прощаться со мной?
Девушка, разглядывая его в свете стоявшей на земле лампы, некоторое время размышляла: неужели он говорит серьезно? Он, привыкший пользоваться ее помощью, да еще унижать при этом, притворяется настолько ловко или вправду уверен, что осчастливил ее своим вниманием? А может, он просто глуп, несмотря на всю свою хитрость?
- Мне очень жаль, что ты ничего не понимаешь, Альвис. Желаю тебе когда-нибудь понять, - вырвалось у нее.

[Артанис]

Ладони карлика на ее запястьях, просунутые под рукава плаща и шерстяного платья сделались влажными, но Альвис не отпускал ее. Глядя снизу вверх, он поинтересовался, придвинувшись ближе:
- Раз уж мы прощаемся, скажи напоследок: ты девственница?
- Что?! - Элла рывком освободила руки, дрожа от гнева: - Где ты нахватался таких слов, мальчик? Кто тебе дал право такое спрашивать? Тебе четырнадцать лет, а мне двадцать один, и моя жизнь - не твое дело!
Альвис спокойно моргал глазами с тем же недоумевающе-невинным видом, больше всего бесившим ее.
- А что такого? Я просто спросил, берет ли тебя кто-нибудь...
Но в этот раз поплатился: девушка схватила его за плечи, рывком опрокинула себе на колени, вниз головой, и прорычала, нависая над ним, как кошка над крысенком:
- Ты спрашиваешь, что такого, гнусная крыса? Да я бы не позволила задавать таких вопросов и тому, за кого соберусь замуж, а уж тем более невоспитанному мальчишке! Тебе бы лучше научиться владеть мечом и вращать весло драккара - вот это дела для мужчины. А на то, в чем видишь мужественность ты, способен и последний раб!
Она отпустила его, вскочила с бревна и принялась растирать руки снегом. Альвис, испуганный и удивленный, сидел не шевелясь. Он не знал, что Элла настолько сильна, иначе был бы с ней осторожнее. А теперь в нем вскипала ненависть к девушке, которую он до сих пор полагал своим орудием, думал, что она, обманутая и обкраденная, будет во всем помогать ему, в надежде, что он вернет долг. Но вот она отказалась повиноваться; что еще хуже - она, как все молодые женщины, дала понять Альвису, что не ставит его ни во что. Теперь в ней воплотились для него все, кем он не мог обладать, оставшись недоразвитым на всю жизнь. Если бы кто-то мог понять,  какая это мука - быть взрослым душой и заключенным в тело человеческого ребенка! "Ну ладно же, красотка! Иной маленький, если у него довольно ума, найдет способ укоротить всех больших. Приползешь еще ко мне за помощью, только будет поздно..."
- Пойдем, - Элла властно подхватила карлика под руку и повела вдоль Священной Рощи, в сторону от лагеря Других Народов.
Шли молча, только снег хрустел под ногами. Девушке не хотелось говорить, а карлик воображал, каким унижениям подвергнет ее, когда война закончится.
Прошли мимо развалин города, где за ночь вырос деревянный частокол. Похоже было, что за ним идет какая-то работа: туда и обратно ходили люди с лопатами и мешками...
- Что это? - ухмыльнулся Альвис. - Хотите отстроить Сванехольм?
- Нет, - со сдержанным гневом отвечала Элла. - Это мои хозяева устали от войны, они собираются уплыть на своих драккарах куда-нибудь подальше,  пока шторма прекратились. Вот, забирают из тайника золото: с ним-то и за морем можно неплохо устроиться.
Из ее объяснения Альвис ясно разобрал одно слово: "золото". Его бледные глаза алчно вспыхнули в темноте.
- Много ли золота? - живо поинтересовался он, облизывая бледные губы.
- Да целые мешки! - девушка указала на темные фигуры викингов, что в полной темноте таскали тяжелые мешки из ямы к Священной Роще.
Вдруг один из мешков разорвался,  очевидно, не выдержав огромной тяжести. В безлунной ночи сверкнуло золото. В грязный, утоптанный снег полетела, сверкая, золотая чаша. За ней тяжелые, сверкающие драгоценными камнями цепи, короны, браслеты и целый ливень золотых монет. Рассыпавший золото викинг с проклятием наклонился подобрать их, но его опередил Альвис. Вырвавшись из рук Эллы, он метнулся вперед, ловкий и быстрый, видя в темноте лучше, чем при свете, он легко пробежал по сугробам. Девушка не могла догнать его, она была тяжелее в своем зимнем меховом плаще. Выругавшись ему вслед, она повернула домой, к Священной Роще. Но, если бы Альвис видел ее через несколько мгновений, сильно встревожился бы, потому что теперь ее лицо не выражало и следа недавнего отчаяния. Напротив, Элла усмехалась, довольная успехом миссии, порученной ей королевой.
А Альвис, набрав полные руки драгоценностей, побежал к своему лагерю, предупредить войско Других Народов, чтобы те поспешили перехватить золото Сванехольма. Конечно, делиться добычей не хотелось, но ее должно было хватить на всех, и без чужой помощи ему все равно не справиться. Тот, кто умнее, имеет право использовать прочих в своих целях. Так действовала королева Морна, ее примеру следовал и Альвис.