Рассказ-пародия - III

[passer-by]

Добрый-добрый Паспарту! 

Количество теплоты было тщательно рассчитанным: чтобы подтвердить искренность своего заявления, но не нарушить правил приличия.

Мистер Фогг, как всегда, был абсолютно точен в мелочах.

...
И очень хороши комменты, подчёркивающие характеры, я как начала читать, улыбаясь, так и сижу теперь, растянув рот до ушей.     

[Drago63]

Воробушек,  

Ну, для контраста - трагипародия.

ЖЕРНОВА БОЖЬИ
(По мотивам "Графа Монте-Кристо" -пардон муа...   )
--------------------

Граф Монте-Кристо молча смотрел на человека, сидевшего напротив. Он с невольным смущением и даже со страхом чувствовал, как ненависть и презрение, переполнявшие все его существо, медленно вытесняются жалостью. Потому, что в глазах бывшего королевского прокурора Жерара де Вильфора было беспредельное страдание, смешанное со жгучим стыдом.
– Граф, я прошу выслушать меня! Сразу же хочу предупредить: то, что я сейчас скажу, приведет вас в ужас и отвращение, – хриплый, прерывающийся голос де Вильфора казался карканьем дряхлого ворона. – Вы с презрением отшатнетесь, прикажете мне немедленно покинуть ваш дом и будете тысячу раз правы. Вы проклянете тот день и час, когда впервые встретились со мной…
«Знал бы ты, сколько раз я проклинал этот день и час!» – горько усмехнулся про себя бывший моряк.
– И все же я умоляю вас выслушать мою позорную исповедь до конца! Иначе… Иначе я просто сойду с ума! – голос де Вильфора чуть не прервался от рыданий. – Мне необходимо выговориться. Простите, что я избрал вас для этой цели.
– Я внимательно слушаю вас, сударь, – кивнул Монте-Кристо.
Бывший королевский прокурор перевел дыхание, будто собираясь с мыслями. На его лбу выступили крупные капли пота, губы дрожали.
– Граф, перед вами негодяй и преступник. Человек, запятнавший свою совесть ужасным, непростительным грехом…
– Мне странно слышать это! – Монте-Кристо понадобилась вся выдержка и весь артистический талант, чтобы в голосе прозвучали растерянность и недоумение. Потому, что его обуревало страстное желание схватить де Вильфора за горло и заорать прямо в лицо: «Да, я знаю!» – Может быть, вы слишком строги к себе? Идеальных людей нет, а без греха один лишь Создатель. Даже если вы, например, в молодые годы совершили нечто… – граф замялся, подбирая наиболее подходящее слово, – нечто предосудительное, то наверняка много раз искупили свою оплошность ревностными трудами на благо государства и общества.
– Ах, если бы так и было! – простонал де Вильфор, стиснув ладонями виски. – Увы, граф, я ничуть не преувеличиваю. На моей совести не оплошность, а страшное преступление. Я не понимаю лишь одного: зачем Богу понадобилось карать моих детей? Почему он не наказал меня, злодея?
– Неисповедимы пути Господни! – нахмурившись, строго произнес Монте-Кристо. Он изо всех сил старался подавить жалость при виде несчастного отца, испытавшего самое ужасное горе.
– Да, конечно… Ах, как неумолимы жернова Божьи! Поистине: мелют не скоро, но верно. За грехи отца расплатились Валентина и Эдуард. Несчастные, ни в чем не повинные! – де Вильфор всхлипнул, закрыл лицо ладонями, но почти сразу же овладел собой. – Простите эту слабость, граф. Итак, прошу вас, наберитесь терпения и выслушайте мой печальный и позорный рассказ…
Монте-Кристо в совершенстве владел собой, и даже самый внимательный сторонний наблюдатель не догадался бы, какая буря клокочет сейчас в душе этого человека. Ни один мускул не дрогнул на его лице, глаза не метали молнии, с губ не сорвалось ни одного проклятия. И только он сам знал, чего ему это стоило.

***
– Да, я струсил. Недостойная, низкая трусость толкнула меня на преступный шаг. Если бы всплыло имя моего отца, моя карьера рухнула бы! И я приказал заточить этого несчастного, лишив его любых связей с миром. Никто не должен был знать, где он и что с ним сталось.
– Никто… – чуть слышно произнес граф. На его виске пульсировала жилка.
– Поверьте, мне нелегко далось это решение. Совесть мучила меня непрерывно, днем и ночью, – продолжал бывший королевский прокурор. – Много раз я испытывал сильнейшее искушение выпустить его на волю… Но эта проклятая трусость! – де Вильфор утер пот, обильно струившийся по лицу. – Ведь дело наверняка получило бы огласку. Страшно подумать, как трепали бы мое имя в газетах! И что тогда? В лучшем случае я лишился бы должности. В худшем – сам стал бы узником.
– Продолжайте!
– Так тянулся год за годом. Время от времени угрызения совести стихали, а потом терзали меня сильнее прежнего. Стоило лишь сомкнуть глаза, передо мной вставало лицо этого бедняги. И снова звучали роковые слова: «Письмо предназначалось господину Нуартье!» Боже милостивый, зачем я спросил его? Зачем он ответил? Ну что ему стоило сказать: «Не помню» или «Я не смотрел на конверт!» И все было бы в порядке…
– Да, действительно, – горько усмехнулся Монте-Кристо. – Тот бедный моряк был искренним и честным человеком, не умеющим лгать. Он поверил, что видит в вашем лице столь же честного и искреннего служителя правосудия, заинтересованного лишь в установлении истины. Он был растроган вашим сердечным отношением. Ему даже в голову не пришло, что надо сказать неправду.
– Боже… – простонал де Вильфор.
– Не поминайте Бога, сударь. Лучше продолжайте вашу исповедь.
– Я старался, как мог, искупить вину. Делал щедрые пожертвования в пользу сиротских приютов и лечебниц для бедных. Молился без устали. С максимальной добросовестностью исполнял свой служебный долг. Я всегда старался облегчить участь подсудимого. Мои коллеги часто подшучивали: «Месье де Вильфор, вы больше похожи не на прокурора, а на адвоката». Даю слово, что я требовал смертного приговора лишь в самых исключительных случаях, когда преступление было просто чудовищным, а никаких смягчающих обстоятельств найти не удалось. Хотя… – де Вильфор бессильно махнул рукой. – Несчастному моряку от этого было не легче!
– Рад, что вы это понимаете, – тихо сказал Монте-Кристо.
– И вот однажды… – бывший королевский прокурор вздрогнул всем телом. – Я до конца жизни запомню эту ужасную ночь! С двадцать седьмого на двадцать восьмое февраля двадцать девятого года.
Теперь уже вздрогнул Монте-Кристо. Едва заметно.
– Продолжайте, сударь! – в голосе графа зазвенела сталь.

[Drago63]

– Я долго не мог уснуть… Потом провалился в какое-то забытье, словно в бездонную черную пропасть. И вдруг увидел человеческое лицо. Это был мужчина средних лет, худой и изможденный, с длинными волосами, бородой, в странном одеянии. А его глаза! Устремленные прямо на меня, они сияли каким-то неземным блеском. В этом взгляде смешались мудрость, скорбь и любовь. С трепетом я понял, что передо мной – Он. Мои ноги подкосились, я упал на колени перед Создателем и склонил голову. Я не решался смотреть в эти глаза, меня терзал жгучий стыд и беспредельный страх. И тут раздался голос:
«Жалкий, презренный человек! Поспеши исправить зло, причиненное тобой! Искупи свою ужасную вину, иначе будет поздно!»
Я проснулся с диким криком, в ледяном поту, перепугав свою жену… На следующее же утро я выехал из Парижа в Марсель. В моем кармане лежал приказ об освобождении Эдмона Дантеса. Карета летела стрелой, а я без конца подгонял кучера, умоляя ехать так быстро, как только возможно. Всю дорогу я со страхом думал, какой будет наша встреча. Я во всех подробностях рисовал себе, как встану на колени перед этим несчастным и признаюсь в своем грехе. Клянусь, если бы он захотел убить меня, я не сделал бы даже попытки защищаться. Если бы он проявил великодушие и простил, я обеспечил бы его на всю оставшуюся жизнь… Да, конечно, никакие деньги не искупили бы моей вины, – торопливо произнес де Вильфор, видя, как лицо графа исказилось от гнева и отвращения, – но этот бедняга, по крайней мере, ни в чем бы не нуждался! Чем ближе был Марсель, тем больший страх терзал меня…. И в то же время я чувствовал невероятное облегчение! Будто с моих плеч сняли тяжелую ношу.
Увы, я опоздал! В замке Иф мне поведали невероятную историю. Оказывается, этот несчастный попытался устроить побег, выкопал подземный лаз, но по ошибке попал в соседнюю камеру, где сидел какой-то полусумасшедший старик. Что же, по крайней мере, он нашел собеседника… – де Вильфор на мгновение прикрыл глаза рукой. – Вскоре старик умер, и Дантес решил воспользоваться его смертью для побега. Он вытащил труп из мешка, перенес в свою камеру, а сам занял место покойника. Но он, бедняга, не знал, что умерших узников замка Иф хоронят не в земле, а в море… Как раз в ту самую ночь, с двадцать седьмого на двадцать восьмое февраля, к его ногам привязали ядро и бросили в воду. Боже, Боже! – бывший королевский прокурор в отчаянии затряс головой. – Что испытал этот несчастный в те недолгие мгновения, когда летел с крепостной стены! Боюсь даже представить…
– Вы все равно не сможете этого понять, сударь! – голос графа прозвучал так, будто ему что-то попало в горло. – Продолжайте.
– Благодарю за ваше терпение… Мой рассказ близится к концу. Я вернулся в Париж, терзаемый все теми же угрызениями совести. Только теперь они стали еще сильнее. Я по-прежнему помогал сиротам и неимущим, старался творить добро, но знал, что моя вина неискупима. Божья кара должна была грянуть, и я был готов к этому. Но чтобы так... в таком ужасном виде… Мои бедные дети! – де Вильфор, не выдержав, разрыдался. – Их-то за что?!

[Drago63]

Монте-Кристо несколько секунд смотрел на сгорбившегося, трясущегося человека. Потом, наклонившись вперед, он коснулся плеча де Вильфора.
– Посмотрите на меня, сударь! Скажите честно: вы раскаиваетесь в содеянном?
– Раскаиваюсь всем сердцем, всей душой! – воскликнул бывший королевский прокурор, утерев слезы. – Но что толку…
– Вы верите в Бога?
– Верю.
– Хорошо. Теперь представьте, что я – Бог. Что бы вы попросили у меня?
– Господин граф! Но это же… Это кощунство!
– Не вам говорить о кощунстве! – повысил голос Монте-Кристо. – Я повторяю вопрос: чего бы вы попросили? Будьте любезны ответить.
Де Вильфор с видом человека, стоящего на грани безумия, тихо произнес:
– Я сказал бы: Господи, воскреси моих детей! Покарай меня как угодно сурово, но верни их к жизни! Они ни в чем не виноваты!
– А если бы Бог спросил: как же ваша супруга?
– Она виновна в смерти многих людей. Она отравила Валентину и Эдуарда. Смилуйся над ней, Господи, если захочешь, а я, грешный человек, простить ее не могу. Если бы она не убила себя, я отдал бы ее в руки судей и палача.
Монте-Кристо медленно поднялся, расправил плечи. Он был похож на судью, приготовившегося зачитывать приговор.
– Ваша мольба услышана. К сожалению, я не могу воскресить Эдуарда, яд был слишком сильным. Но ваша дочь Валентина не умерла. Она жива.
Де Вильфор вздрогнул, вскинул голову. На его бледных щеках загорелся румянец.
– Я понимаю, что после моего признания вы ненавидите и презираете меня. Но это слишком жестоко! Не насмехайтесь над горем отца, потерявшего детей!
– Я никогда не посмел бы насмехаться над этим! – стальной лязг в голосе Монте-Кристо заставил нервно вздрогнуть бывшего королевского прокурора. – Потому что мой отец потерял сына, которого Жерар де Вильфор заточил в каменный мешок!
– Го… Господин граф…
– Посмотри на меня внимательно, де Вильфор! Неужели ты меня не узнаешь?!
Несколько секунд прошли в жуткой, неестественной тишине. Потом бывший королевский прокурор, сдавленно захрипев, схватился одной рукой за голову, а другой – за горло. В его глазах застыл дикий, беспредельный ужас.
– Я дал клятву беспощадно отомстить негодяям, которые искалечили мою жизнь и свели в могилу моего бедного отца, – слова графа падали с неумолимостью ножа гильотины. – И я сдержал ее. Фернан, опозоренный и изгнанный из высшего общества, покинутый женой и сыном, застрелился. Данглар стал всеобщим посмешищем, лишился всего состояния. А в данную минуту он находится в руках моих людей. Я приговорил его к той же участи, которая постигла моего отца – к мукам голода. Разница будет лишь в том, что Данглар не умрет, а останется жив. Но клянусь всеми святыми, сначала он едва не потеряет рассудок! – глаза Монте-Кристо вспыхнули. – Тебя же, трусливый честолюбец и карьерист, уже постигла кара: ты лишился должности и репутации, потерял жену и сына. Но их смерти я не хотел, это не моя вина. Я, Эдмон Дантес, знал, что твоей дочери грозит опасность, и спас ее. Твоя жена не смогла отравить падчерицу. Валентина не умерла, она в летаргическом сне… Что с тобой?!
Де Вильфор вскочил с кресла, отчаянно взмахнул руками, будто отгоняя страшное видение, потом рухнул как подкошенный.
Бывший моряк торопливо склонился над своим смертельным врагом. Несколько раз хлопнул его по щекам, надавил на шею, пытаясь уловить биение пульса… Потом, выпрямившись, сокрушенно покачал головой.
– Я этого не хотел… Видит Бог, не хотел! – прошептал Эдмон Дантес. – По крайней мере, он хотя бы успел узнать, что Валентина жива!

[Tany]

Дракон, 

[Convollar]

Эр Дракон, нет слов!

[Drago63]

Милая эрэа Convollar!
Чтобы Вы не огорчались, вот более смешная пародия 

ПРАВОСУДИЕ
(По мотивам "Одиссеи капитана Блада" и "Неуловимых мстителей" )
---------------------------------------------------------- 

Лорд Джеффрейс с брезгливым раздражением оглядел очередную троицу бунтовщиков, разместившуюся на скамье подсудимых. Сколько их уже было! И сколько будет… Мерзавцы! Не нашли другого занятия, как поднимать смуту против законного монарха! И вот теперь изволь, трать на них время, со своими-то больными почками…

– Питер Блад, поднимите руку! – раздался голос судебного пристава.

Бунтовщик повиновался, причем с таким видом, будто делал великое одолжение. Ну негодяй! Ни тени раскаяния на смуглой, как у цыгана, физиономии… Только плохо скрытое недовольство и нетерпение. Погоди немного, дружок, скоро все будет: и палач, и веревка. Неужели ты совсем не боишься? Ни капельки?

– Признаете ли вы себя виновным? – прозвучал вопрос пристава.

– Я ни в чем не виновен! – громко и четко произнес смуглый негодяй, уставившись прямо в глаза верховному судье.

Джеффрейсу почему-то стало не по себе. Словно он заглянул в два бездонных ярко-синих омута… Как-то странно закружилась голова, по коже пополз нехороший пощипывающий холодок, а в ушах вдруг зазвучала разухабистая бравурная музыка.

«Держу пари: точно цыган!» – подумал лорд. И тут его снова настиг приступ проклятой колики…


***


Верховному судье казалось, что он спит и видит кошмарный сон. Ничего не изменилось: тот же зал заседаний, та же стража, прокурор с секретарем и публика на галерее. И на скамье подсудимых по-прежнему сидела троица потенциальных висельников. Вот только Бэйнс и Питт выглядели как прежде, а физиономия подлеца Блада претерпела существенные изменения. Лорд пригляделся внимательнее, ахнул и больно ущипнул себя за руку. Боже милостивый!!! Это же… Это лицо короля Якова!!! У Джеффрейса застучали зубы.

– П-представьтесь суду еще раз! – кое-как промямлил верховный судья, обливаясь холодным потом.

– Ай, ваша светлость, меня зовут Джейкоб! – звучным мелодичным голосом отозвался «король». – А друзья называют по-простому: Яшка!

Джеффрейс сглотнул слюну, пытаясь освежить мгновенно пересохшую глотку.

– Я…Яшка?

– Ну да! Яшка-цыган! – подтвердил смуглый бунтовщик. – Все Яшку-цыгана знают, кого ни спроси! Все умею: коней воровать, песни петь, плясать с выходом и без него, на ножах драться. Даже гадать умею, хоть, вообще-то, это дело для баб…

«Издевается или как?!» – лихорадочно думал верховный судья. Попутно в голову лезли очень нехорошие мысли о любвеобильности покойного папаши здравствующего монарха, который при жизни спускал августейшее семя направо и налево. А вдруг?! Такому кобелю без разницы: знатная леди, крестьянка, цыганка… И что же теперь, посылать на виселицу брата короля, хоть и незаконнорожденного?!

– Гадать? – машинально переспросил Джеффрейс, в голове которого мысли метались, будто табун перепуганных лошадей.

– А то как же! Вот, к примеру, ваша светлость жить будет богато, но недолго! Потому что сведут в могилу камни в почках, чтоб им… – огорченно зацокал языком «Яшка». – Но что поделать, коль так на роду написано! А чтобы меньше горевали, я сейчас спою!

В руках у наглеца откуда-то возникла гитара. Под разухабистую мелодию полились слова:

Ветер по вольному полю
Вольной гуляет походкой!
Спрячь за решеткой ты вольную волю –
Выкраду вместе с решеткой!
Выглянул месяц и снова
Спрятался за облаками!
На семь замков запирай вороного –
Выкраду вместе с замками!


На галерее послышался шум и смех. Это привело в чувство верховного судью.

– Прекратить! – рявкнул он, ударив кулаком по столу. Точнее, хотел рявкнуть, но вышел полузадушенный жалобный писк. Потому что как раз в эту секунду проклятый камень сдвинулся с места и поясницу прострелила дикая боль, отдавшаяся в живот и пах.

– Ай, ваша светлость, не променяю я той веревки, которой вы хотите меня удавить, на эти камни. Ой, не променяю!!! – жалостливо качал головой Яшка, пока стражники отбирали у него гитару. – Эй, служивые, а по роже бить указаний не было! Смотрите у меня, порчу наведу!

И, ухмыльнувшись во всю смуглую физиономию, допел уже без аккомпанемента:

Знал я и черта, и Бога!
Слыл я и чертом, и Богом!
Спрячь за высоким забором девчонку –
Выкраду вместе с забором!


Публика на галерее застучала ногами, завыла от хохота. Раздались аплодисменты.

– Увести его! – завопил верховный судья, корчась в кресле.

[Drago63]

***


Лорд Джеффрейс ошалело водил глазами по сторонам, дыша так, словно пробежал пару миль, спасаясь от бешеной собаки. Тысяча чертей! Где этот проклятый конокрад-гадальщик?! Тьфу! Так это был всего лишь сон… Какой позор! Он заснул на судебном заседании!

– …Единственное, в чем меня можно обвинить, это в недостатке терпения во время нахождения в зловонной тюрьме, где мое здоровье и сама жизнь подвергались величайшей опасности! – монотонно бубнил подсудимый Блад – хвала Создателю, совершенно не похожий на возможного королевского бастарда. Хоть и со смуглой рожей.

– А вы думали, что там курорт? – ехидно проскрипел Джеффрейс. – С бунтовщиками против законного монарха не церемонятся!

– Ваша честь, но я не бунтовщик! Я всего лишь старался оказать помощь раненому человеку! Это был мой врачебный долг!

– Что? Ты хочешь сказать, что ты доктор?

– Да, я окончил медицинский факультет Тринити-колледжа! – кивнул смуглолицый.

– А плясать с выходом ты не умеешь? Или гадать? Или воровать коней? – голосом Джеффрейса можно было мазать мед на ломти хлеба.

– Простите? – подсудимый поднял брови, всем своим видом выражая полное недоумение.

– Ну хотя бы петь? – верховный судья ласково улыбался.

– Ваша честь, где я нахожусь? В зале суда или в ярмарочном балагане?! – ярко-синие глаза подсудимого вспыхнули от гнева.

– Ты, мерзавец, находишься на ступенях эшафота! – заорал Джеффрейс, сдвинув брови. – И очень скоро поднимешься наверх, к виселице! Вместе со своими дружками-сообщниками! Я покажу вам, подлецам, как устраивать мятеж против законного короля! – переведя дух, верховный судья заговорил уже более спокойно. – Можешь ли ты хотя бы сказать, почему тебе не должен быть вынесен смертный приговор?

Питер Блад выдержал паузу, буквально буравя взглядом Джеффрейса. И лорд внезапно снова ощутил какое-то непонятное смущение, смешанное со страхом.

– Здесь происходил грубый фарс, не имеющий ничего общего с правосудием! – спокойно и четко произнес доктор. – Я могу сказать только одно: даже сейчас, на пороге смерти, причем незаслуженной и незаконной, я не поменялся бы с вами местами. Я не променял бы веревку, которой вы хотите меня удавить, на камни, которые вы в себе носите. Ваша смерть будет долгой и очень, очень нелегкой. Уж поверьте мне, как врачу! – и он пожал плечами, будто смиряясь с неизбежностью.

У Джеффрейса похолодело в животе. Спина снова взмокла от ледяного пота, а в ушах раздались слова под гитарный аккомпанемент: «Спрячь за решеткой ты вольную волю…»

Скорее машинально, чем осмысленно, он встал, надел черную шапочку, протянутую секретарем, и как лунатик принялся произносить слова смертного приговора, даже не вникая в их смысл.

Когда стража увела подсудимых, верховный судья поразил секретаря вопросом:

– Где здесь ближайший трактир?!

***

«Таймс. Передовица: «Скандал в высшем обществе»


Барон Джеффрейс, председательствующий на чрезвычайном трибунале для мятежников, выступивших с оружием против нашего законного государя, попал в очень неприятную и двусмысленную ситуацию. Видимо, напряженная служба вредно сказалась на его здоровье, и без того слабом, а также на душевном состоянии. Ничем иным нельзя объяснить, что этот почтенный государственный муж после очередного судебного заседания напился до невменяемости и устроил безобразный дебош в ряде общественных мест. Затем, отобрав у бродячего музыканта гитару, он принялся распевать на улицах разухабистые песенки, пропагандирующие воровство движимого и недвижимого имущества (оконных решеток, замков, заборов и лошадей вороной масти), а также несовершеннолетних девиц, находящихся под родительской опекой. Некоторые куплеты были настолько непристойны, что их просто невозможно воспроизвести дословно. В сильно смягченном виде они звучали так: даже если добропорядочные леди спрячут свои э-э-э… наиболее деликатные места, покрытые естественной растительностью, под бельем, верховный судья все равно туда проникнет. О результатах лечения барона Джеффрейса, находящегося сейчас в клинике для душевнобольных, будет сообщено дополнительно».

[Tany]

 

[Drago63]

 

Ну, вот еще...

НЕДОПОНИМАНИЕ
(По весьма вольным мотивам "Одиссеи капитана Блада"  )
-------------------------------------------------

Его высокопревосходительство губернатор Ямайки мистер Блад очень не любил шумные и многолюдные сборища. Несколько часов, проведенных в обществе «лучших граждан» вверенного его попечению острова, всегда казались ему настоящей пыткой. Он старался утешаться мыслью, что «положение обязывает», что в английской и особенно испанской тюрьме было гораздо тяжелее, не говоря уже про рабство на Барбадосе… Но всякий раз, когда предстоял очередной прием в губернаторском дворце или когда их с Арабеллой приглашали куда-нибудь, а уклониться не было никакой возможности, ярко-синие глаза его высокопревосходительства словно тускнели, а в речи отчетливо начинали слышаться резкие, недовольные нотки. Бладу стоило немалого труда держать себя в руках, не нарушая правил приличия и делая вид, что окружающее общество ему очень приятно. Тем более что некоторых из «лучших людей» Ямайки он (будь его воля) охотно отправил бы на плантацию к своему бывшему хозяину, дяде Арабеллы. Если не на пирс для казней.

– Дорогой, ты слишком строг и требователен! – пыталась смягчить его нрав жена. – Ну не все же могут быть бескорыстными и благородными! Общество несовершенно, увы. Уж тебе ли не знать…

– Знаю, конечно, – вздыхал бывший пират, сделавший волею судьбы и лорда Уиллогби головокружительную карьеру. – Честное слово, я стараюсь сдерживаться! Но когда они изображают из себя чуть ли не праведников, а у каждого рыльце в пушку… Их бы в море, на месяц-другой, простыми матросами! Я бы из них сделал людей.

– Ради бога, выбрось эту мысль из головы! – тревожилась Арабелла, которую постоянно терзало смутное опасение, что мирная беззаботная жизнь в один далеко не прекрасный день осточертеет Питеру и он захочет вернуться к прежнему ремеслу. – В конце концов, ты с ними не так уж часто общаешься. Можно и потерпеть.

Блад тяжело вздыхал, будто покоряясь судьбе, потом пожимал плечами: мол, делать нечего!


***


– Ваше высокопревосходительство, вы даже не представляете, как я польщен и горд! Когда в Лондоне узнают, что я удостоился приема у прославленного капитана Блада и беседовал с ним… Великосветские снобы позеленеют от зависти!

Губернатор улыбнулся – на этот раз искренне, не заставляя себя притворяться радушным. Ему нравился лондонский гость, внешне напоминавший лорда Джулиана, неудачливого соперника. Жизнелюбивый, немного наивный, еще не научившийся (или не желавший) сдерживать эмоции, он сразу пришелся по душе. В его присутствии даже компания надоевших столпов ямайского общества уже не казалась такой постылой.

– Вы очень добры, милорд… – вежливо склонил голову Блад. – Но, право же, вы преувеличиваете значимость моей скромной персоны.

– Ничуть не преувеличиваю! – горячо возразил юноша. Его глаза, устремленные на губернатора, восторженно сияли. – О ваших заслугах, вашей храбрости и удачливости ходят легенды. Вы перенесли такие испытания, обиды, жестокие и незаслуженные, но нашли в себе силы не озлобиться и не сломаться. Ах, как бы я хотел обладать хотя бы малой толикой ваших достоинств!

Блад был обычным человеком, а не святым. Искреннее восхищение, звучавшее в голосе лондонского гостя, тронуло его. Как говорится, «доброе слово и кошке приятно»! Губернатор вдруг подумал, что ямайское общество не такое уж скверное, а к людским недостаткам и даже порокам следует относиться снисходительнее.

– От всего сердца благодарю, милорд! Я рад, что вы оказали честь этому скромному дому, посетив его. Постараюсь, чтобы мое гостеприимство не разочаровало вас. Сигнал к обеду будет дан через считаные минуты. Надеюсь, наша колониальная кухня придется вам по вкусу!

– А вы оказали бы мне большую честь, рассказав о ваших подвигах! – воскликнул гость. – Ну хотя бы немного! Например, с чего началась ваша блестящая карьера… Пока еще есть время!

– Да, да, просим! – раздался хоть и нестройный, но достаточно дружный хор мужских голосов.

Блад огляделся по сторонам. Дамы, столпившиеся вокруг Арабеллы, усердно обмахивались веерами и вели беседу «о своем, о женском». Можно было не опасаться, что какая-то нескромная подробность заставит зарумяниться их нежные ушки.

В большом зале уже был накрыт стол, но оставалось несколько минут… В конце концов, почему не исполнить просьбу такого приятного человека?

– Хорошо, джентльмены! Итак, эта история началась на Барбадосе, когда на остров напали испанцы…

[Drago63]

***



Словно каким-то волшебным образом исчезли прожитые годы. Блад снова увидел себя – осужденного каторжника, главаря заговорщиков, подготовивших побег, на ночной улице Бриджтауна, освещенной всполохами пожаров. Он услышал истошные женские крики и пьяный торжествующий гогот испанской солдатни.

– Да, джентльмены, после поражения началось самое страшное. Увы, иной раз наш брат-христианин ведет себя, как последняя свинья… Испанцы, ошалевшие от свалившейся на них удачи и безнаказанности, пустились во все тяжкие. Убивали, грабили, насиловали… Это было отвратительно! Просто отвратительно до тошноты. У меня была шпага, снятая с мертвого ополченца, но что я мог сделать, один против многих?

– Разумеется! – кивнул юноша, слушавший с напряженным вниманием.

– Слава Богу, на окраине Бриджтауна мне все же удалось спасти одну девушку. Она бежала со всех ног и звала на помощь, а за ней гнался испанский мерзавец. Я преградил ему дорогу, заслонив собой беглянку. Честное слово, я вовсе не собирался его убивать! Если бы он проявил благоразумие и ушел, все было бы в порядке. Но он яростно зарычал: «Английская собака!», выхватил из ножен собственную шпагу и бросился на меня. Что мне оставалось делать? Я быстро спросил его: «Вы подготовились к встрече с Создателем?» — и сразу же проткнул!

– Браво! – не сдержавшись, хлопнул в ладоши гость.

– Нашему губернатору – гип-гип ура! – воскликнул кто-то. И все мужчины хором подхватили:

– Гип-гип ура!!!

– Благодарю, джентльмены, – вежливо поклонился Блад.

– Вот так вот взяли и проткнули? Одним махом? – допытывался лондонец, глядя на губернатора, как истинно верующий человек – на чудотворную икону.

Его высокопревосходительство был в настолько хорошем расположении духа, что расслабился и позволил себе даже некоторое бахвальство:

– Да, я проделал это с искусством хирурга и ловкостью фехтовальщика! – улыбнулся Блад. – Раз – и готово! Причем, уверяю вас, практически безболезненно.

Тут грянул гонг, призывающий к богато сервированному столу.


***


Арабелла была не в духе, но Блад решительно не понимал, по какой причине. «Критические дни» он отверг сразу же: будучи профессиональным врачом, губернатор знал женский календарь своей благоверной едва ли не лучше, чем она сама. Может, кто-то нагрубил ей за обедом или сказал какую-то скабрезность? Тщательно порывшись в памяти, его высокопревосходительство ничего такого не обнаружил. Оплошала прислуга, выставив хозяйку дома не в лучшем виде? Вроде нет… И повар превзошел самого себя, приготовив такие блюда, что просто во рту таяли, и лакеи прислуживали отменно… Может, плохо чувствует себя? Например, разболелась голова? Но она никогда не скрывала таких неприятностей… Так что же случилось, тысяча чертей?!

– Дорогая! – начал было Блад, решив не откладывать дело в долгий ящик, как только они остались наедине. Но тут жена прервала его.

– Ах, Питер! Как ты мог!

Неподдельная боль, возмущение, обида, – все это смешалось в голосе любимой женщины, заставив мужа выпучить глаза и поперхнуться на полуслове.

– Как ты мог! – повторила Арабелла, щеки которой порозовели, а глаза увлажнились.

– Что ты имеешь в виду, дорогая? – осторожно спросил Блад, вспоминая симптомы внезапных психических расстройств.

– Не притворяйся! Я все слышала.

– Что именно?!

– Как ты хвастался своими подвигами! Проткнул одним махом, с искусством хирурга… Практически безболезненно! Неужели тебе не стыдно? Ни капельки? Бессовестный!

Блад в полном остолбенении уставился на ненаглядную огнедышащую спутницу жизни. В голове бедного губернатора все смешалось. Мысли мелькали, сменяя друг друга со скоростью перепуганных лошадей.

«Она решила, что я бахвалюсь? Или… Господи, неужели Арабелла до сих пор ревнует к Мэри Трейл? Та бедняжка так трогательно благодарила, со слезами на глазах… «Я никогда не забуду, что вы сделали для меня, мистер Блад!» Но это же просто нелепо, абсурдно! Я же не давал ей никакого повода…»

– Но… Но чего я должен стыдиться? Может, это и было немного нескромно…

– Немного?! – возопила Арабелла, став удивительно похожей на своего дядюшку Вильяма, когда тот грозил рабам страшными карами. – Да это просто… У меня слов нет!

– Я ничего не понимаю! Объясни, ради бога! – взмолился Блад.

Жена сокрушенно покачала головой. У нее был вид доброй католички, внезапно усомнившейся в существовании Создателя.

– Я давно подозревала, что мужчины – на редкость циничные существа! – сказала она голосом, дрожащим от праведного негодования. – Но чтобы рассказывать посторонним про брачную ночь! Да еще в присутствии супруги!!!

[Tany]

Полагаешь, у женщин воображение, как в старом анекдоте: "Ну, доктор, у вас и картинки"?

[Drago63]

Нет, скорее, как в старом анекдоте: "Ах, мужчина, я вас боюсь..." 

[Tany]

Ну, на деле чаще выходит: "Не с нашим счастьем"

[Colombo]

Ну, на деле чаще выходит: "Не с нашим счастьем"

А я почему-то вспоминаю вчерашнюю новость о том, как в Саратовской области на радость местному населению перевернулся "Камаз", груженый водкой. Аккуратно перевернулся. Такое же примерно ощущение изобилия. Только я собрался отметить исключительную точность и правду в передаче характера проф. Челленджера (даже не портрет с натуры, а просто исповедь какая-то!), а также самоубийственную английскую чопорность, как последовали исповедь одна штука, памфлет одна штука и...

А вот последний рассказ, похоже, опять про чопорность - когда она чудится и там, где ее нет. Иначе пришлось бы предположить, что автор пытается выставить Арабеллу полной идиоткой - а всем известно, как высоко он ценит женскую логику и интеллект.