Год некроманта, роман, темное фэнтези (осторожно: содержание 18+) - III

[Твиллайт]

Портал ложится на выдраенный стол. Обычный кусочек горного хрусталя, тускло блестящий в свете свечей, кожаный шнурок, продетый сквозь грубо прорезанную дырочку. Ключ от двери в любое место, где ты уже был. Пожалуй, самая дорогая из моих вещей, потому что бесценно-редкая. Их осталось совсем немного, и секрет изготовления утерян давным-давно. Говорят, что фейри все еще умеют обработать для этого обычный кристалл, и он послужит владельцу несколько раз, но потом рассыплется в пыль. Мой же только мне служит уже три года и неизвестно, сколько работал до этого. Я снял его с трупа малефика, решившего, что юнец, заблудившийся ночью на кладбище, легкая добыча. Не он первый сильно в этом обманулся. Потом мне не раз приходилось сидеть на хлебе и воде, но портал я бы не продал, предложи мне кто-нибудь за него годовой доход немалого баронства. Деньги можно заработать, а когда еще попадется такая вещь?
Свечи — девять штук полукругом. Так, чтобы подвеска портала оказалась в фокусе их лучей. Острием ножа я прокалываю кожу ладони у большого пальца. Капля падает на хрусталь и не стекает, а впитывается в него, словно это не гладкий камешек, но губка. Теперь от меня к камню тянется алая нить, невидимая обычным взглядом. Вернув нож на пояс, вторую руку, свободную, я протягиваю к свечам. Это они питают камень силой, я же лишь проводник. На улице какой-то шум, но прервать процесс нельзя, а ставни у меня плотно закрыты, так что пусть хоть весь город режет друг друга под окнами — плевать. Сила струится сквозь меня, щекоча и покусывая изнутри, хочется перехватить ее и забрать, но я терплю, зная, что все равно не удержу в себе жидкий золотой огонь, расплавленный свет. Это не моя сила, она все равно вытечет, как вода сквозь решето. Еще и обожжет. А за окном, в переулке, кто-то вскрикивает тонким женским голосом.
Как некстати. Если на крики дурехи, решившей ночью прогуляться по такому месту, сбежится стража, у кого-то из них обязательно будет святая стрела, благословленная на распознание чар. Конечно, пока они догадаются, где творится колдовство, пока обыщут гостиницу — можно три раза уйти, прихватив вещи, но ни к чему мне это, совсем ни к чему.
Я терплю, торопливо накачивая портал силой доверху, вливая в него столько, сколько он может выдержать. Грубо вылитые свечи полыхают яростно, сгорая куда быстрее, чем положено честному воску. Как бы кто-нибудь не заметил слишком яркий свет сквозь щели в ставнях. Надо было завесить окно плащом… Что-то ты сегодня неосторожен, Грель. Язычки то горят ровно, то пригибаются от неосязаемого ветра, на фитилях трещат крупинки пыли, притянутые со всей комнаты потоком силы. Капает крупными алыми горошинами кровь, сразу впитываясь в помутневший кристалл. Я терплю. Если уколоть слишком слабо, кровь остановится раньше, чем портал напьется, а это важная часть сделки с камнем. Так что я всегда стараюсь ткнуть острием туда, где под кожей виднеется тонкая голубая ниточка — так точно хватит до конца.
Наконец, заалевший хрусталь вспыхивает ровным мерцанием. В висках стучит, и этот стук отдается по всему телу, я едва слышу еще один вскрик под окном, совсем рядом. Сразу же другой голос, мужской, поминает ведьмино отродье. Вот это уже интересно…
Кристалл портала — в карман. Прижав ранку к губам, чтоб остановить кровь — не любят раны для магических дел такого же волшебного исцеления — подбираюсь к окну, приоткрываю ставни.
— Ах ты, сучка! — рявкает темнота. — Брось, а то щенку горло перережу!
Следом льется брань, скорее грязная, чем изощренная. Я почти отхожу от окна… Я в чужом городе, перед самой, может, важной работой в жизни… Но почему тот, внизу, сказал про ведьму? Добрые стамассцы не кидаются такими словами, даже перерезая кому-то горло: псы господни отучили. Назвал кого-то ведьмой или колдуном — докажи, или вместо них окажешься в подвалах благодатной истины… И тут мои глаза окончательно привыкают к темноте.

[Твиллайт]

Она стоит в тупике, образованном гостиницей и еще двумя-тремя домами, сжимая в руке то ли палку, то ли все же что-то железное. Темная бесформенная фигура, у ног которой на присыпанной снегом мостовой корчится другая, и неяркий свет луны выхватывает рыжие лохмы упавшего паренька. Невысокая и толстенькая, как кажется отсюда, сверху, она похожа на вздыбленную кошку перед стаей бродячих псов в отчаянной попытке защитить котенка. Длинный плащ, капюшон… Трое перед нею — городские крысы, даже не псы. Пожалуй, стоит окликнуть их, пригрозить позвать стражу… Или просто для начала запустить кувшином в чью-то дурную башку… Мне-то стража нужна еще меньше, чем им, но и смотреть, как дурную парочку ночных гуляк прирежут, не хочется. И еще неизвестно, не придет ли стража по их следам… а потом все мысли об осторожности становятся неважными, потому что капюшон падает, и я вижу толстую косу, такую же рыжую в неверном лунном свете, как и волосы пытающегося подняться мальчишки.
Сердце пропускает удар, но тут же исправляется, лишь стучит быстрее. Мало ли на свете рыжих женщин? Наверное, много.
Один из ублюдков двигается вперед с уверенной наглостью заведомо сильного перед слабым, в его руке блестит широкое лезвие. Двое других чуть дальше к выходу из переулка, один из них нянчит согнутую в локте руку… Она поднимает свое глупое оружие таким же глупым отчаянным движением. И нет времени вернуться в комнату за мечом, спуститься по лестнице, выбежать на улицу… Времени больше нет ни на что, кроме одного, самого важного: увидеть — мое окно как раз между ними.
Прыжок на подоконник, толчок — мостовая бьет по ногам из-под тонкого слоя снега. Я хорошо развернулся, правильно, и приземлился мягко, благодарение невысоким домам Стамасса. Выхватить нож — одно мгновение, встать — другое. Тот, что шел первым, напарывается животом на клинок почти сам. С коротким хрипом оседает на мостовую, и на белое плещет черным, а в нос бьет вонь разрезанных кишок. Двое других кидаются на меня молча. Одному, перехватив руку, бью коротким прямым выпадом в горло, второй отлетает от удара ногой. И вправду крысы, даже не псы. Два тела истекают чернильными лужами на истоптанном снегу, третий, подвывая, вжимается в стенку. Только вот упал он неудачно: между двумя контрфорсами высокого дома, и сбежать так просто не выйдет. Искаженное лицо с открытым ртом на глазах белеет, ублюдок задыхается, ловит ртом воздух. Тот самый, у которого что-то с рукой. Ладно, это подождет…
Прежде чем повернуться назад, я глубоко вдыхаю и выдыхаю морозный ночной воздух. Оборачиваюсь… Да, это она. Рыжие волосы, чуть удивленные брови, маленький подбородок. Только похудела. И под светлыми глазами — снова не рассмотреть, какого они цвета — темные круги, а сами глаза ввалились, как у старухи. Даже под плащом видно, как заострились плечи, а живот, наоборот, раздался, отчего все тело погрузнело, оплыло книзу. И только взгляд тот же самый: тоскливая отчаянная решимость пополам со страхом.

[Твиллайт]

— Вечер добрый, госпожа Бринар, — усмехаюсь я. — Неужели вам не говорили, что ночью здесь опасно?
Вместо того чтоб огрызнуться, как тогда, в часовне, она просто смотрит с таким ужасом, будто увидела умертвие. Да так и есть, кстати. Наверняка надеялась, что Охота меня догнала.
— Вы… — шепчут слишком бледные для здоровых, губы. — Вы…
— Я, — соглашаюсь коротко. — Уж простите, выжил.
Мальчишка у ее ног поднимается на одно колено, потом, шатаясь, встает. Шагает вперед, вытаскивая из руки матери обломок палки с острой железной оковкой на конце — оружие бедняков и тех же уличных крыс — прикрывает ее от меня. Щенку лет четырнадцать, но он довольно высокий, только тонкий в кости. Зато глаза злые, и руки не дрожат.
— Это ведь он, да? — звенит срывающийся юношеский голос. — Тот колдун?
— Тот самый, — негромко подтверждаю я, глядя на него в упор. — И кричать об этом на всю улицу не стоит.
— Может, стоит стражу позвать? — огрызается он, крепче перехватывая палку.
— Эрек! — вскрикивает за спиной вдова Бринара.
Вместо ответа я пожимаю плечами, подхожу к живому ублюдку. Отдышался уже… Это хорошо.
— Кто и зачем? — спрашиваю, оглядывая темные окна домов, в которых не мелькнуло даже искорки света за плотно прикрытыми ставнями. Хоть бы кто-то выглянул… Не помочь, ладно, но могли бы стражу позвать из окна. Переулок мертв: на куски здесь режь случайного прохожего — никто не отзовется. Теперь это на руку мне, и круглолицый чернявый тип, одетый чуть лучше и теплее, чем большинство уличного сброда Стамасса, отлично все понимает.
— Ты… знаешь, с кем связался? — взвизгивает он, пытаясь сохранить остатки задора.
— Знаю, — киваю я, пиная его в коленную чашечку, чувствительно, но не так, чтоб ее разбить — мне он нужен говорящий, а не воющий от боли.
Пережидаю приглушенный вопль и последующий скулеж. По давно немытому лицу текут слезы. Я склоняюсь к ублюдку, несколько мгновений смотрю в перепуганные глаза, потом повторяю:
— Кто и зачем? Иначе сейчас заткну рот и буду отрезать куски, а заговорить разрешу, когда станешь на пару фунтов легче.
— Да откуда ты такой взялся? — кривится в плаксивой гримасе рот уличной крысы. — Никто! Никто, понял? Мы просто золотишко стрясти хотели. Она к ювелиру золотишко понесла…
— Я же говорил, матушка! — снова дает петуха и стыдливо осекается голос сзади. — Говорил, что ювелир… мошенник.
— Так вас ювелир послал? — уточняю я на всякий случай, покачивая ножом.
— Служанка ювелира, — с готовностью сдает подельницу чернявый. — Отпусти, а? Ты ж не стражник…
— Я хуже, — подтверждаю, глядя в искривленное лицо. — Сиди здесь.
Три шага по исчерченному мокрыми черными потеками снегу. Три шага к перепуганным светлым глазам, смотрящим на меня поверх плеча рыжего мальчишки. Ее ладонь на плече сына, и видно: только глянь я в его сторону не так — бросится, забыв обо всем. Вцепится в горло, если сможет, а не сможет — умрет, заслоняя его. Но мальчишка впереди чувствует себя мужчиной, заслоняя ее, и потому она тоже терпит, не отталкивая его, делая вид, что прячется за тощим плечом… Только вот сбежать никак: между ними и выходом из тупика — я.
— В прошлый раз вы убегали от Дикой Охоты, — говорю, рассматривая прозрачно-бледное лицо. — В этот — решили прогуляться ночью по окраинам Стамасса, показав какому-то мошеннику свое золото. А что в следующий раз? Полезете обниматься со львами в королевском зверинце, госпожа?
— Мне просто нужны были деньги, — говорит она с усталым вызовом, глядя куда-то мимо меня. — Что я могла сделать? Этот ювелир… казался честным.
— Он, может, и честен, — соглашаюсь я. — Ладно, неважно. Вам стоит запомнить, что ночью здесь опасно. Где вы живете?
— Не говорите, матушка! — вскидывает подбородок рыжий щенок.
— Я всего лишь провожу вас до дома, — откликаюсь терпеливо, как могу.
— Сами дойдем, — огрызается рыжий, делая шаг вперед и сбрасывая ее руку.
— Уже дошли.
Я киваю на тела рядом, ловлю обиду и стыд в светлых, как у матери, глазах. А у них ведь еще девчонка должна быть, Бринар говорила, что дети — близнецы… Что, вообще, происходит? Почему они в Стамассе, почему на этой окраине, где приличной женщине и показываться не стоит, не то что жить? Почему им так нужны деньги? И почему у нее глаза давно бегущего от охотников затравленного зверя, а ублюдок, лежащий мертвым, сказал «ведьма»? Мальчишка смотрит на меня яростно и зло: он не смог защитить мать, а виноват, конечно, гнусный темный колдун. Я вдруг вспоминаю, что на улице мороз. Сам выскочил в одной куртке, без плаща — ладно. Но женщине в тягости стоит поберечься, а на вдове Бринара шерстяной плащ без меховой подбивки — теперь это хорошо заметно. И сапожки, лишь немного выше щиколоток, вдобавок надрезаны, чтоб налезть на явно опухшие ноги.
— Я всего лишь хочу, чтоб вы добрались до дома, — говорю я так искренне, как могу. — Целыми, невредимыми и с деньгами, если успели их получить. Обещаю, что наведываться к вам не стану. Доведу до дома и уйду. У нас договор, госпожа Бринар. Я приду за своим к Самайну, до той поры можете не бояться, что я вас потревожу без нужды.
— Простите, что не поблагодарила, — вдруг говорит она, выпрямляясь и склоняя голову. — Вы… снова спасли меня. И Эрека.
Мальчишка фыркает — он явно иного мнения о том, как надо разговаривать с отродьем тьмы. Неуклюже шагнув вперед, она снова кладет руку на его плечо, мягко, но властно. Смотрит на меня светлыми глазами — жаль, что я опять не увижу в темноте их настоящий цвет.
— Мы… правда вам благодарны, господин… Энидвейт. Но теперь дойдем сами. Не стоит утруждаться…
Имя, произнесенное ею — мое имя — бьет меня наотмашь. Даже дыхание перехватывает от звука ее голоса, того, как легко оно слетает с ее губ — забытое всеми, даже мной. Во всяком случае, я старался забыть. Видит Темный, старался!
— Откуда вы знаете? — с трудом выговариваю я.
— Иди-иди, ведьма, — шипит у меня из-за спины уличная крыса. — Быстрее сдохнешь.

[Твиллайт]

Прочитав что-то в моих глазах, она бледнеет еще сильнее, хоть я и думал, что это невозможно. Приоткрывает рот, в глазах под тонкими удивленными бровями мечется ужас. Мальчишка, почуяв неладное, шагает вбок, его взгляд мечется между нами. Зачем? Зачем она сказала мое имя? И откуда узнала то, что было стерто из памяти людской давным-давно? Словно весь холод зимы разом падает на мои плечи, студит кровь, леденит слова на губах…
Керен хорошо мне объяснил, что бывает с теми, чье истинное имя становится известным их врагам. И даже показал. Это были первые дни в убежище, как раз перед болезнью, свалившей меня на пару недель, и я даже не знаю, чем тот человек досадил Керену. Но умирал он долго, впиваясь в свое тело скрюченными закостеневшими пальцами, сам разрывая собственную плоть на куски. Его звали Годфруа. Годфруа Ажаньяс. Я запомнил чужое имя, вплетенное Кереном в чары, а свое… Свое изо всех сил постарался стереть из памяти. «Забудь, Грель. Забудь накрепко, не называй ни наяву, ни во сне, ни текучей воде, ни шуршащей траве, ни яме в сырой земле, — звучал мерный напевный голос, пока окровавленный кусок мяса шевелился на лабораторном столе, даже не привязанный ремнями — сил бежать у него уже не было. — Имя твое — твоя суть и душа, след твоего сердца и силы. Ты Грель. Отныне и навсегда, пока не захочешь стать кем-то иным. Даже про себя не говори прежнего имени, не вспоминай его, не называй — кто знает, куда понесет ветер твои мысли, кто услышит их во сне. Ты Грель… Мой Грель, черный вороненок, выпавший из гнезда…»
Тонкие сильные пальцы гладят мою голову, перебирают волосы. Я пытаюсь отодвинуться, отдернуться, но жар туманит сознание, плывут перед глазами багрово-черные волны, а тело растекается по простыням куском студня. И шепчет прохладный голос, который хочется приложить на лоб вместо тряпки, что так быстро становится сухой: «Из дурного сна забираю тебя, у неверной судьбы отнимаю тебя, нет у ворона следа в небе, у души нет следа в мире… Грель, мой Грель, черный вороненок, твое гнездо сгорело, лишь пепел и перья летят по ветру. Серый пепел и черные перья. Лети с ними, вороненок. Далеко и высоко, над землей и травой, над огнем и морем, над своей и чужой памятью…» Я забыл это! Я так хорошо забыл, кто я! Но сначала Охотник в ночь Самайна, и теперь вот — снова. И все эта женщина. Что за власть у нее над моей судьбой, чтобы опять и опять напоминать мне, кем я был и кем стал. По милости ее мужа, между прочим!
— Вас не стоит называть это имя вслух, госпожа, — хрипло говорю я, лишь на мгновение прикрыв глаза и сразу открывая их вновь, ловя ее испуганный взгляд. — Никогда. Забудьте его. Зовите меня Грелем, если хотите. Я Грель Кочерга, наемник, безземельный рыцарь, лишенный имени и наследства — не более.
— Хорошо, — шепчет она почти неслышно.
А я поворачиваюсь и иду к тому, кто тоже слышал мое имя. Но это уже неважно. Важно другое…
— Ты второй раз назвал ее ведьмой, — ласково говорю я, заглядывая ему в глаза, и от того, что ублюдок в них видит, его дыхание сбивается, а слова вылетают часто-часто.
— Пощадите, господин! Это не мы. Светом Истинным клянусь — не мы. Мы только золото хотели забрать. Зачем ведьме золото, если ее сожгут? А в инквизицию ювелир послал. Он и послал, истинно вам говорю! Пока ее сережки взвешивал да деньги отмерял, вышел разок, да и послал мальчишку к святым отцам в инквизиториум. Мэг нам и говорит: «Зачем ведьме деньги, все равно ее сожгут». А и правда, господин, не губили бы вы душу… Это ж дело такое! За золотишко Свет Истинный простит, коль покаешься, а за ведьму не-е-ет…
— Значит, это ювелир послал в инквизицию? — уточняю я. — Ох, и хороши же честные добрые люди города Стамасса. Хозяин доносит церковным псам, служанка — уличным крысам.
Странный тихий звук за спиной. Всхлип? Оборачиваюсь. Она стоит, вцепившись в плечо мальчишки, в глазах стынет ужас, какого не было даже тогда, когда ее собирались убивать в грязном тупике за несколько монет или сколько там стоят ее сережки. Снежинки падают на бледные щеки и лоб, тая куда медленнее, чем должны на теплой человеческой плоти.
— Я сказала ему, где живу, — шепчет она, глядя мимо меня. — Энни… Я только хотела купить ей лекарство. Вышла с Эреком ненадолго: продать серьги и купить лекарство Энни. Она дома… И ей совсем плохо…
— Давно вы были у ювелира? — быстро спрашиваю я.
— За час до полуночи.
— Где дом?
— У старого кладбища, на улице Черных роз…
Две пары светлых, одинаково испуганных глаз смотрят на меня. Проклятье… Тысячу раз проклятье! Только инквизиторов мне сейчас не хватало. В гостинице наверху мой меч и теплый плащ, сумка с зельями и кошелек с остатком денег. Но пока вернусь по переулку и обойду немалое здание, пока достучусь в накрепко запертую от лихих людей дверь и объясню сонному хозяину, как оказался на улице… До старого кладбища минут двадцать хода — они совсем немного не дошли до дома. А к ратуше, где отделение капитула — идти еще час, если не больше. Мальчишка, конечно, бежал быстрее, чем шла беременная женщина с опухшими ногами, но… Можно успеть. Если повезет, можно забрать девчонку. А куда потом, Грель? Сюда, оставив на снегу три трупа, уже не вернуться. С двумя больными — вон, как прозрачно лицо и бледны губы — зимой, без денег и теплой одежды, с инквизиторами на хвосте и Кереном впереди… Стоит ли оно того? Зачем тебе нужен этот ребенок, ты ведь ради него стараешься? Глупая месть мертвецу…
Я наклоняюсь к грабителю, и он даже не успевает вскрикнуть — цепенеет, прочитав все по моему лицу. Укол ножом — и поднимаюсь, не проверяя. Я и так чувствую вспышку отлетевшей души. В кармане до предела заряженный портал, на поясе — нож. Найдется еще пара монет… И, похоже, я делаю одну из самых больших глупостей в своей и без того дурацкой жизни.
— Вы сможете идти быстро, госпожа? — спрашиваю я. — Нам нужно успеть раньше, чем туда придут инквизиторы.
— Идемте, — говорит она, плотнее запахивая слишком тонкий плащ и вскидывая голову, словно тяжесть кос тянет ее назад и вниз. — Не беспокойтесь, господин… Кочерга, я дойду.

[Твиллайт]

Даже дурацкое прозвище, данное мне в первые годы работы наемничьим капитаном, звучит странно мягко и вежливо с этим чужестранным выговором. Откуда же она родом? Где я слышал этот раскатистый «р» и звонкие «м» и «н»?
— Вы хотите привести его к Энни, матушка? — возмущенно выплевывает мальчишка, удобнее перехватывая дубинку. — Показать ему наш дом и открыть дверь?
Прежде чем она успевает заговорить, я шагаю к щенку. Один раз. К его чести, он не отскакивает назад, лишь едва заметно отшатывается.
— Нет больше никакого вашего дома, — говорю, глядя ему в глаза. — Есть место, куда прямо сейчас идет инквизиция. Хочешь, чтобы я ушел? Отлично. Мне же меньше хлопот. Кажется, твоя сестра больна? И посмотри на свою мать. Им лучше оказаться в подвалах благодатной истины, чем принять мою помощь еще раз? Или мне следовало не вмешиваться? Ни в тот раз, когда ее преследовала Дикая Охота, ни сейчас?
Через несколько долгих мгновений мальчишка опускает глаза.
— Можно подумать, вы все это по доброте душевной делаете, — тихо, но зло огрызается он.
— Нет, конечно, — усмехаюсь я. — Я делаю то, что выгодно мне. И потому мне можно верить.
Все это время вдова Бринара стоит рядом. Редкие крупные снежинки падают на капюшон ее плаща и бледные руки без перчаток. Я с пары шагов слышу, что дыхание у нее нехорошее: слишком частое и с явными хрипами.
— Я возьму вас под руку, госпожа, — говорю ей мягко. — Так будет быстрее.
— Я сам могу! — вскидывается рыжий, заступая мне путь.
— Можешь, — терпеливо соглашаюсь, хотя хочется уже придушить паршивца. — Но если встретим стражников, им покажется подозрительным, что женщину в тягости ведет не мужчина. А этого нам не нужно.
— Стражников боитесь?
— Боюсь не успеть, — ласково говорю я.
— Хватит, Эрек, — утомленно говорит она. — Господин Кочерга прав, мы теряем время.
И мальчишка — вот чудо! — отходит, а она протягивает мне руку просто и спокойно, опираясь на мою с явным облегчением.
— А если мы и в самом деле не успеем? — спрашивает она немного погодя, когда до улицы Черных роз остается всего ничего.
— Тогда все будет немного сложнее, — отзываюсь я, следя за выбоинами мостовой. — Ваша дочь может идти?
— Нет… не думаю…
Капюшон падает ей на лицо, она то и дело поправляет его и явно прихрамывает, но старается идти как можно быстрее, и понятно, что жалоб я не услышу. Мальчишка скрипит снегом позади и едва не приплясывает от нетерпения. Будь все вечером или днем, я бы оставил ее в какой-нибудь приличной гостинице и сходил за девчонкой с рыжим, но уже далеко за полночь, все закрыто.
— Они вряд ли отправят девочку в капитул одну, — говорю ей. — Скорее подождут вас обоих. За что вас разыскивают, госпожа?
Она молчит, лишь дышит тяжело и часто. Если прислушаться… Я не целитель, но даже мне понятно, что нужен лекарь. А на вопрос так и не ответила. Впрочем, через несколько минут, когда мы доходим до конца узкой улочки, дома которой почти смыкаются верхними выступающими этажами, я слышу тихий хрипловатый голос:
— За убийство.
— Опять врете, — усмехаюсь я. — Этим занимается суд герцога, но не инквизиция.
— Они думают, что я колдунья. Потому что переночевала в проклятой светом часовне и…
— И пережили Дикую Охоту?
— Да, — выдыхает она.
— Вы рассказали про меня?
Прежде чем ответить, она молчит так долго, что могла бы уже и не отвечать. Потом отзывается еще тише:
— Да.
И ни слова оправданий. А ведь ей наверняка есть, что сказать. По уставу дознания, нельзя применять пытки к женщине в тягости, так что вряд ли ее пытали, а вот припугнули наверняка. И, скорее всего, детьми.
Под ногами хрустит уже изрядный слой свежего снега, сухого и плотного, не успевшего еще пропитаться испарениями большого города. Мы оставляем следы на девственной белизне, и на мгновение кажется, что город мертв, словно Колыбель чумы. Но сюда чума так и не дошла, я чувствую множество теплых огоньков живых душ, окружающих нас. Если прикрыть глаза и посмотреть иным взглядом, город будет похож на огромную, уходящую вдаль сеть, усыпанную множеством огней. Маленькие золотые — люди, большие слепяще-белые — церкви и часовни, зеленые, алые, синие и пурпурные — места силы или творящегося волшебства. А прямо впереди, за тонкой полоской живого золота — черно-серая муть. Кладбище. Очень старое кладбище, умело и ревностно упокоенное моими предшественниками, выжженное молитвами церковников, усыпленное и залитое светом благодати. Ни одного следа блуждающей души, только если присмотреться изо всех сил, до боли в глазах, что и не глаза вовсе, темную муть прорезают крошечные искры. Это крысы, совы, бродячие собаки — новые обитатели кладбища…
— И вы мне ничего не скажете? — вырывает меня из другого мира ее голос.
— А зачем? — пожимаю плечами я. — Если вы все рассказали, значит, не рассказать просто не могли. Я знаю инквизицию. Они грозили вам или вашим детям.
— Если бы мне… — еле слышно откликается она. — Я не знала вашего имени. Только потом… поняла. Местные слуги… рассказывали нам… про замок Энидвейт… ой…
Она даже останавливается, откидывая капюшон, смотрит на меня виновато, явно не зная, что делать ей и что сделаю я. Я же протягиваю руку и поправляю сбившийся и распахнувшийся воротник ее плаща. Чувствую ненавидящий взгляд мальчишки и убираю руку, пока этот дуралей не надумал ткнуть мне в спину своей железкой. У него не выйдет, но… ни к чему ей бояться еще больше. Лучше пусть отдышится, раз уж остановились.
— Полагаю, вам рассказывали страшные сказки, госпожа, — говорю ей без улыбки. — Забудьте, в них очень мало правды.
— Значит, все еще хуже, — шепотом говорит она, опуская взгляд и комкая в пальцах воротник плаща, к которому я едва притронулся. — Но они вас не называли. Только… заставили рассказать про условие… про договор… о ребенке. А потом отправили сюда, в капитул…
— Расскажете потом, хорошо? — мягко прошу я. — Сейчас мы дойдем до конца переулка, и вы покажете мне дом. Там еще кто-нибудь есть?
— Нет, только Энни, — мотает она головой, зябко кутаясь в плащ. — Она спала, когда мы уходили.

[Эйлин]

Все напряженнее и напряженнее. Вовремя появился Грель. вовремя для госпожи  Бринар. Сама  судьба словно  сводит  их  вместе.И каждый раз появление некроманта  оказывается спасением для Женевьев. А петля  смыкается.  Успеют ли  они до прихода  инквизиции? Эрек юн, бескомпромиссен, потому  и  ненавидит   Ворона. Хорошо  ему Грель ответил: "— Можно подумать, вы все это по доброте душевной делаете, — тихо, но зло огрызается он.
— Нет, конечно, — усмехаюсь я. — Я делаю то, что выгодно мне. И потому мне можно верить."
Все так, вроде бы так, но ведь  спасать Энни Грель отправляется именно  по доброте душевной.

Спасибо за продолжение, эреа Твиллайт! Как обычно - восхищена, слов  нет!

[NNNika]

Мое восхищение Женевьевой и Грелем все растет и растет!

[Tany]

Спасибо огромное за продолжение!

[Твиллайт]

Все напряженнее и напряженнее. Вовремя появился Грель. вовремя для госпожи  Бринар. Сама  судьба словно  сводит  их  вместе.И каждый раз появление некроманта  оказывается спасением для Женевьев. А петля  смыкается.  Успеют ли  они до прихода  инквизиции? Эрек юн, бескомпромиссен, потому  и  ненавидит   Ворона. Хорошо  ему Грель ответил: "— Можно подумать, вы все это по доброте душевной делаете, — тихо, но зло огрызается он.
— Нет, конечно, — усмехаюсь я. — Я делаю то, что выгодно мне. И потому мне можно верить."
Все так, вроде бы так, но ведь  спасать Энни Грель отправляется именно  по доброте душевной.

Спасибо за продолжение, эреа Твиллайт! Как обычно - восхищена, слов  нет!

Конечно, это судьба!)) Ну,и немножко автор.))) Но я надеюсь,что случайная встреча не выглядит роялем в кустах, а судьбе простительно немного вмешаться.)
И думаю,Энни он спасает не столько от доброты, сколько для того, чтобы Женевьева не вляпалась еще во что-нибудь.

[Твиллайт]

Мое восхищение Женевьевой и Грелем все растет и растет!

Они хорошая пара, правда?)

[Твиллайт]

Спасибо огромное за продолжение!

Это вам спасибо, что неизменно отзываетесь.)

[Твиллайт]

Глава 26 Канун Йоля. Одна ночь до солнцестояния
Луна прячется в низкой плотной туче, едва просвечивая бледным пятном. Мы стоим между двумя высокими каменными домами, выходящими другой стороной на улицу Черных роз. Это ряд домов перед широкой дорогой, по другую сторону которой через каждую дюжину шагов торчат деревянные столбики с вырезанными стрелами — защитой от зла. Раньше, до прихода Света, кладбище ограждали такие же столбики, но с розами, потемневшими от дождей, снега и ветра — отсюда и название улицы, одной из первых в Стамассе, и присказка: «Когда черные розы зацветут». Потом розы сменились стрелами, а город ушел дальше, оставив кладбище на окраине, заложив новое, куда больше.
До указанного дома шагов полсотни влево по улице. Чтобы разглядеть лучше, я перехожу на другую сторону, вглядываюсь в темноту. Ставни закрыты, за ними ни проблеска огня. Закрыв глаза и потянувшись к дому, различаю четыре огонька: один, золотистый, сияет ярко, но неровно, словно язычок колеблющейся свечи. Золото остальных мешается с белизной. Вряд ли инквизиторы всерьез считают Бринар ведьмой, иначе прислали бы не троих, а куда больше. Ведь ведьма с двумя почти взрослыми детьми — это уже гнездо нечисти. А может… Я замедляю дыхание, еще сильнее погружаясь в тьму, и она смыкается вокруг меня, ласково-спокойная, готовая откликнуться и служить — только позови. Дома вокруг вспыхивают серыми остовами балок, как кости призванного скелета — не жизнь, только ее подобие. Камень, окружающий балки, почти прозрачен… Я смотрю на огоньки. Три в доме напротив, еще два в том, что за ним, мой — третий, а дальше уже трудно разобрать. Может в других домах быть засада? Почему бы и нет. А дальше по улице, через несколько домов, еле видна кучка огоньков. Я открываю глаза, морщусь от боли. Слишком мало силы: не успел восстановиться дома, заряжал портал здесь… Сегодня я не боец. А там, в конце улицы, наверняка ждут еще, кроме этих троих. И как они быстро!
Ладно, вряд ли меня кто-то успел разглядеть. Для этого надо было точно знать, куда смотреть, а луна совсем скрылась, да и снег все сильнее. Я возвращаюсь ко входу в переулок.
— Ну что? — не выдерживает мальчишка.
Он напряжен, как тетива, вот-вот сорвется. Оставить здесь или взять с собой? И то, и другое плохо.
Она ничего не спрашивает, только смотрит огромными на изможденном лице глазами, и я ловлю слабый запах, неприятный, хорошо знакомый. Так и есть, на воротнике плаща несколько темных пятнышек, а снег в паре шагов перекопан, словно там что-то загребали. Резкий кислый запах — оттуда.
— Вам плохо? — спрашиваю я.
Она молча упрямо качает головой. Пытается улыбнуться, виновато и смущенно, размыкает бледные губы:
— Что… там?
— Инквизиторы, — равнодушно, как могу, говорю я. — Трое в доме и еще несколько на улице. Ждут вас, но девочка тоже там.
Глаза — какого же они цвета? — расширяются еще сильнее. Она пытается кивнуть, но сгибается, едва не падая на колени, только желудок уже пуст, и ее выкручивают сухие спазмы, заставляя всхлипывать в промежутке между позывами. Мальчишка подскакивает к ней, поддерживает, через плечо бросая на меня яростный взгляд — я отхожу, отворачиваюсь. Все равно помочь нечем. Тяжело зреет выродок Бринара…
Когда за спиной наступает тишина, возвращаюсь обратно. Я думал, что бледнее быть нельзя? Можно, оказывается. Проклятье. Ну, вытащу я их, а потом? Того и гляди, она скинет ребенка или умрет родами. И все зря? Она смотрит на меня, будто понимая, о чем я думаю. В почти прозрачных глазах на осунувшемся лице глухая безнадежность, и это хуже мольбы. Тогда, в часовне, я знал, что отвечать на просьбы о помощи, но сейчас она не просит ничего. Может, боится услышать, что я попрошу за помощь в этот раз?
— Вы будете ждать здесь, — слышу свой голос, будто со стороны, с удивлением. — Ни за что не вздумайте высунуться на улицу. Обещайте слушаться — иначе я пальцем не шевельну.
Она кивает, и я, неисчислимое множество раз видевший, как взгляд умирает, впервые вижу, как в нем вспыхивает жизнь.
— А я? — угрюмо бросает мальчишка, и я прямо слышу, как он готовится возразить, что бы я ни сказал.
— А ты решишь сам, — отвечаю я. — Если останешься здесь, поклянешься, что не пойдешь туда, пока я не вернусь. Если пойдешь со мной, будешь слушаться каждого слова. И не для виду, а по-настоящему. Мне хватит хлопот и без того, чтобы усмирять твою строптивость.
Он оглядывается на мать. Ждал, что я решу за тебя? Нет, мальчик, хочешь показывать зубки, учись думать, чем это может обернуться. Лучше бы, конечно, остался. Помощи от него не будет, а под руку может подвернуться не мне, так церковным псам. Те-то уж точно нежничать не станут.
— Я пойду, — говорит мальчишка. — Матушка, вы…
Она кивает. Прячет глаза, опуская лицо, и это, пожалуй, к лучшему. Не хотел бы я сейчас видеть ее глаза. Мне хватило одного взгляда своей матери, когда я уходил с Кереном.
Мальчишка таращится на меня с нетерпением, Бринар… она смотрит на него, потом на меня — и опять на него, словно рыжая взъерошенная голова притягивает ее взгляд. Открывает рот — и снова смыкает сухие обветренные губы. Нет, я не буду ничего обещать. Дурная это примета. Да еще в канун Йоля. Сейчас каждое слово слышат те, за гранью. И им лучше не говорить лишнего, ни словечка не обронить. Я-то знаю, чем оборачиваются обещания, когда грань миров так тонка.
Она осеняет его святым знаком, торопливо чертя стрелу в круге. Не странно ли? Призывать Свет Истинный против его служителей, которые, уж наверняка, так же призывают его против нее! Впрочем, тут не мне решать. Будь я Светом, скорее откликнулся бы ей, чем ждущим нас в доме.
— Да хранит вас… — она осекается, виновато опуская голову.
— Пусть хранит, — откликаюсь я. — Или хотя бы не мешает.

[Твиллайт]

Говорить, чтоб она уходила, если у нас не получится, никакого смысла. Такая не уйдет, не бросит детей. Лишь бы не кинулась вслед, когда начнется заваруха, а в том, что она начнется, никакого сомнения. Мы ступаем по скрипучему снегу, не особенно скрываясь, но и не выходя на середину улицы, которую видно из окна. Мальчишка сопит рядом, от него веет напряжением. Щенок, который может и не успеть вырасти в волкодава. Стоило оставить, наверное…
— Что мне делать? — угрюмо спрашивает он.
— Пока что молчать.
Мы доходим до ворот соседнего с нужным дома, останавливаемся у забора. Так тихо, что еще чуть — и услышишь, как падают снежинки. Трое инквизиторов, полных сил и готовых к драке, с заряженными амулетами. А там, дальше, еще несколько, и один Темный знает, что у них в арсенале. Мальчишка переминается с ноги на ногу, он замерз, но дрожит не только от холода, и я все острее жалею, что взял его с собой. Насколько проще было бы одному!
— Так мы будем…
Развернувшись, я зажимаю ему рот ладонью, другой рукой прижав затылок. Наклонившись к самому лицу, говорю тихо, но четко.
— Я велел молчать. Еще раз откроешь рот без разрешения — отправлю к матери.
В глазах рыжего такая ненависть, что мне почти смешно, он дергается, но тут же, опомнившись, замирает в моих руках и нехотя опускает взгляд, пряча злость. Нет, так дело не пойдет.
— Я не смогу драться с ними на равных, — говорю негромко, вглядываясь в темную стену перед нами. — Их трое, и это не простые солдаты, а натасканные псы капитула. А во-о-он там, в конце улицы, ждут еще несколько.
Я молчу о том, что почти пуст и о том, что придется прикрывать их с сестрой. Расклад — хуже и придумать трудно. Мальчишка подается вперед, тоже смотря в белую полумглу, вздыхает так быстро, что это похоже на всхлип, но молчит.
— Нам не нужен поединок, — объясняю я зачем-то. — И не вздумай сунуться под заклятия. Тебя учили бою?
— Я сын рыцаря, — мрачно отзывается мальчишка. — Был бы меч…
— Он бы расплавился в твоих руках, — невольно усмехаюсь я. — Поверь, палка сейчас лучше. Если вспыхнет — просто бросишь. Держись за моей спиной…
— Я не трус!
— Во имя Темного! — выдыхаю я. — Прикрыть спину в бою — это не трусость. Нам придется ударить очень быстро, как только они отвлекутся. Ударить, взять твою сестру и улизнуть, понимаешь? Хочешь совершать подвиги — поищи дракона…
Последнюю фразу я так часто слышал от Керена, что сам удивляюсь, как легко она слетает с языка. Въелось, впечаталось… Мальчишка раздраженно закусывает губу, но кивает.
— А на что они отвлекутся? — спрашивает тихо и добавляет неожиданно: — Я понял… насчет спины. Не беспокойтесь…
Неужели и правда понял? Ладно, посмотрим, все равно с тебя глаз спускать нельзя. Соратничек…
— А вот на это, — говорю вслух, поднимая перед собой раскрытые ладони и прикрывая глаза.
Вокруг меня тьма. Холодная, густая, она колышется, обнимая со всех сторон. Но во тьме прячутся маленькие искорки, светясь жизнью и теплом. Крысы. В городе они повсюду, а уж здесь, на окраинах, серое племя бессчетно. Я склоняю голову набок, прислушиваясь, и начинаю тихонько насвистывать, посылая во тьму зов, которого невозможно ослушаться. Крысы — дети тьмы, а тьма ласкается ко мне, как прирученный хищный зверь, и я тоже ее часть.
Серый комочек выскакивает к моим ногам, за ним еще, и еще… Мальчишка шагает назад, прижимаясь к самому забору, но крысам не до него. Они погружены в нехитрую мелодию, которую человек и с нескольких шагов не услышит, но там, во тьме, она разносится на сотни шагов, и более того, каждый зверек, услыхавший зов, передает его дальше, лишь слегка искажая, пока отголосок не затихнет сам по себе. Где-то на улице воет собака, но сразу же смолкает — забилась в конуру, наверное. Серая волна идет по улице, собираясь у моих ног, закипая живыми бурунчиками. Из подвалов, с кладбища — сотни, от мелких крысят до матерых зверей — воинство ночи повинуется зову.
— Это же…
Мальчишку бьет дрожь — по голосу слышно. Но он уже понял, что его не тронут, и омерзение в голосе мешается со странным восторгом. А я не могу объяснить, что предпочел бы просто войти в дом и с порога накрыть церковных псов добротным проклятием. Будь у меня больше силы… На зов ее требуется совсем немного, главное — помнить мелодию. Управлять серой лавиной тоже несложно: это как тянуть за сотни ниточек — нужно умение, а не грубая мощь. Но лучше бы проклятием…
Я шагаю к дому, кивком позвав за собой рыжего, и серая масса обтекает нас, оставляя ровно столько места, чтоб шагнуть. Край забора, ворота… Хороший дом, небольшой, но крепкий. Крыша краснеет новой черепицей, окна забраны плотными ставнями, едва пробивается свет. Шаг, еще шаг… Те, что внутри, скоро поймут, что происходит неладное, но инквизиторы ждут людей, а наши огни сейчас скрыты плотной завесой множества мелких сущностей. Будь у меня больше времени и сил, я мог бы поднять неисчислимое войско мертвых существ: крыс, собак и кошек. Они жили и умирали на улице Черных Роз веками, их кости лежат в мерзлой земле кладбища и окрестных помоек. В каждом подвале — только призови — и восстанет столько маленьких умертвий, что инквизиторы будут погребены под костным прахом. Но сил у меня нет, а живые тварюшки слушаются зова куда лучше.

[Твиллайт]

Когда серая масса, непрерывным потоком клубящаяся вокруг наших ног, достигает дома, я первым ступаю на крыльцо. Дверь не заперта, дом, ставший ловушкой, ждет бывших хозяев, как паутина — мошек. Только вот вместе с мошками в паутину влетел шершень, и мне доставляет недолгое, но искреннее удовольствие думать, как удивятся церковники.
А потом посторонние мысли вылетают из головы. Открыв дверь, я отступаю в сторону, прикрывая мальчишку собой, сосредотачиваюсь. Четыре огонька: три белых и один золотой. Золотой не трогать. Не трогать… Белые — ваши. Грызть, кусать, тянуть… Такой прямой и точный приказ уже требует силы, и я вкладываюсь без остатка, выжимая последнее, заливаясь потом в окружающем меня холоде. Серая волна штурмует лестницу наверх, и там, наверху, слышен первый крик. Мужской, хвала Темному.
Я надеюсь, что девчонка без сознания, потому что не могу сделать ничего, кроме того, что делаю. Писк сотен крыс режет уши, они бегут мимо меня, и почти сразу — это только мне казалось, что время замерло — сверкает ослепительно-белая вспышка. Писк сменяется истошным визгом — я на лестнице, вонь паленого мяса и шерсти — я у двери в комнату, еще одна вспышка — но я уже внутри.
Низкий потолок, подсвечник на столе, две кровати у стен. Одна пуста, на второй — укрытая одеялом девчонка, лицо прикрыто распущенными рыжими волосами. И инквизиторы. Их трое, как я и видел. Один, немного сбоку от двери, лежит на полу — над телом шевелится кровавая груда сожженных и еще живых крыс. Если мертв или без памяти — это удача. Но двое других, молча разливающих вокруг струи белого огня, поворачиваются ко мне.
— Закрой глаза, — бросаю я, не оборачиваясь, и поднимаю ладони перед собой, выставляя их, как бесполезнейшие из щитов — ведь у меня совсем нет силы. Комнатушка заполнена вонью, гарью, истошным визгом. Кажется, лежащий приходит в себя — с той стороны несется скулеж и воззвания к благодати. А толку? Удар благодати — как удар рыцарского меча, сокрушителен, если попадешь по противнику. А если противников сотни, и они малы, быстры и совершенно не дорожат жизнью?
Двое в форменных серых плащах капитула сами похожи на крыс. И им, загнанным в угол, ставшим из охотников дичью, нечего терять, а у меня за спиной рыжий. Слепяще-белый свет разливается по комнате: два удара — и любого из них хватило бы с лихвой. Но я стою…
— Во имя Света Истинного и благодати его, — кричит один из псов. — Сгинь, отродье Проклятого, да будешь ввергнут во Тьму изначальную…
Лучи двух маленьких белых солнц скрещиваются в моих ладонях. Я пуст. Я пуст так, что Свет, пронизывающий все мое существо, не находит там следа темной силы и медлит немного. О, совсем недолго, но мне хватает. Когда огонь встречается с водой, он гаснет, если ее достаточно. Но если воды нет — заставь огонь встретиться с огнем. Так тушат лесные пожары — встречным палом. Я шагаю вперед, удерживая ладонями два луча, перехватывая их, направляя друг в друга. Два удара Благодати встречаются — и не находят тьмы, которую могли бы выжечь. Вспышка выбивает дыхание, в ушах стоит не смолкающий визг, а рот и нос забиты вонью. Я — пуст. Я — зеркало. Мне не взять эту силу, она чужда моей природе и дару, но я могу отразить ее. Свет заполняет меня, проходит насквозь, жжет ладони, словно держу два раскаленных металлических прута. Это жутко, прекрасно и восхитительно. Потоки силы ревут, неслышно, но так, что по моим губам течет кровь из носа, а уши закладывает. Потом они фокусируются друг на друге — я прикрываю глаза — и отражаются назад. Два силуэта, залитые невыносимо ярким, даже сквозь веки сияющим пламенем… Я осторожно открываю глаза.
Отблески благодати медленно гаснут, искрами рассыпаясь по стенам, потолку и полу. Ореол вспыхивает над кроватью с лежащей девчонкой, и рыжий не выдерживает — выскакивает из-за моей спины, бросается к сестре. Ладно, уже можно. Два обугленных трупа скрюченными черными бревнышками лежат на полу. Третий еще шевелится под попискивающей буро-серой массой. Счет идет на мгновения, скоро здесь будут те, кто ждал на улице. Но я пуст… Шагнув к третьему, что пытается приподняться мне навстречу, на несколько мгновений склоняюсь над ним. Мальчишка смотрит на нож в моей руке жадно, как голодный на хлеб, даже не вздрогнув, когда клинок входит в окровавленное тело. Волчонок…Тонкая струйка силы от уходящей души — мучительно мало, но больше взять неоткуда.
Я подхожу к кровати, стараясь не шататься, ноги подкашиваются, будто у пьяного. Никогда не делал такого раньше, просто не хватало безумия остаться пустым во время драки. Но Керен был прав и в этом: сила, направленная против самой себя, в отсутствие противоположной, поддается управлению с обеих сторон. Я владел светом. Пусть недолго, но владел! Я подумаю об этом позже, обязательно подумаю…
— Быстрее, — говорю хрипло, стирая с губ кровь. — У нее есть что-то теплое?
— Плащ! Я сейчас…
Мальчишка мечется по комнате, не обращая внимания на трупы. Потом его проберет, конечно, а пока рассудок отказывается видеть больше, чем может осознать и принять. Я склоняюсь к девочке. Она дышит с хрипами, по лбу катятся бисеринки пота. Рыжая, как ее мать и брат. Просто лисье семейство какое-то. Сходство с маленькой лисичкой еще сильнее оттого, что личико заострилось, вытянулось…
— Вот!
Рыжий подскакивает ко мне с грубым серым плащом в руках, на плече у него сумка, набитая чем-то, и маленькие, почти детские сапоги. Натянув их девчонке на шерстяные штопаные чулки, я беру плащ, накидываю его вместо сброшенного одеяла, заворачиваю невесомое тельце.
— Может, я? — робко предлагает мальчишка и добавляет: — Мессир…
Меня — и рыцарским титулом? Мне почти смешно, только на смех нет сил.
— Успеешь еще, — обещаю я. — Дорога не из коротких.
Мы выходим беспрепятственно. Это странно и подозрительно. Оказавшись на улице, я тянусь вперед, туда, где видел огоньки. Три, четыре, пять… Они слишком крупные для людей, и через несколько мгновений я понимаю, что это несколько лошадей, стоящих в чем-то вроде крытого закона. Проклятье… Всего лишь лошади. Везет. Не иначе, Проклятый решил, что на сегодня с меня хватит.

[Твиллайт]

Девчонка почти не оттягивает руки, так она невесома. Я перехватываю удобней, и неожиданно она обнимает меня за шею, бормоча что-то спросонья. Не упасть бы. Шаг, еще шаг… серые комки, покрытые кровью и пеплом, заполошно мечутся под ногами, не слыша зова. Бегите, крыски, бегите. Я втянул вас в чужую драку, чтоб хоть немного склонить чашу весов. Убирайтесь подальше, пока сюда не слетелся весь капитул.
— Куда нам теперь? — спрашивает мальчишка, идя рядом и озираясь по сторонам.
В руках он сжимает так и не пригодившуюся дубинку, и, наверное, сожалеет, что не смог пустить ее в ход. Я бы в его возрасте точно сожалел…
— Энни!
Задушенный горловой вскрик, протянутые руки. Бринар кидается ко мне, едва не сбивая с ног, трясущимися пальцами убирает мокрые пряди с лица девчонки.
— Девочка моя… Благодарю вас, о, благодарю…
Она шепчет что-то еще, и я узнаю этот язык. Молльский! Она из Молля, потому и выговор такой. Я уже слышал его от капитана наемников, первым прозвавшего меня Кочергой. Капитан и его люди были молльцами, они не знали, что в наших краях не стоит ночевать в заброшенной деревне, если рядом старое кладбище…
— Пора идти, госпожа, — кашлянув, говорю я. — Вам нужен целитель, и ей тоже. Кто-нибудь может принять вас на ночь?
Она вскидывает голову тем же беспомощно-гордым движением, отбрасывая косы назад, и смотрит на меня.
— Не знаю, как благодарить вас, господин… Кочерга. Если вы сможете проводить нас до какого-нибудь трактира…
Значит, никто не может. Денег у них наверняка в обрез, раз продает последние сережки — в мочках маленьких красивых ушей ничего нет. А лекарь нужен. И вскоре инквизиторы начнут обыскивать город.
— Идемте, — обреченно говорю я, устраивая девчонку на руках. — Я слышал здесь про одну надежную лекарку...
В приземистом домишке госпожи Маделайн сухо и тепло, пахнет травами и медом. Окна, выходящие на другую сторону кладбища, плотно закрыты ставнями и завешены шерстяными полотнами, чтоб уж точно не пропустить злой зимний ветер. На видном месте — святая стрела, чтоб никто не помыслил обвинить почтенную целительницу в отсутствии благочестия, по стенам пучки трав и корений из перечня, разрешенного церковью. Я усмехаюсь про себя: уж наверное где-нибудь в сарае у госпожи Маделайн есть и другие травы, что-то я не помню в церковном перечне того же танневера, остро и резко воняющего со стола. Отблески очага мечутся по закопченным стенам, молльский лисенок только что подкинул в огонь охапку толстого хвороста, и скоро здесь будет жарко. Мальчишке лекарка дала миску горячей похлебки и он старается хлебать ее не слишком жадно, жмется к стене, старательно не глядя туда, где на постели у очага лекарка, закрыв глаза, медленно водит руками над его обнаженной до пояса сестрой. Бринар сидит на постели в ногах у дочери, крупные капли пота блестят на ее посеревшем лице, взгляд мечется между детьми. Ее миска так и стоит на краю стола — к еде даже не прикоснулась. Иногда она смотрит на меня и сразу торопливо отводит взгляд.
Да, по-хорошему мне бы уйти, но Маделайн молчит, и мне не нравится ее молчание. Я не уйду, пока старуха не заговорит. Она опускает сухие узловатые пальцы на плоскую, почти мальчишескую грудь, начинает прощупывать и постукивать, склонив голову набок и прислушиваясь к тому, что отзывается ее рукам. Тень на стене превращает крючконосое лицо с острым подбородком в совершенное подобие злобной сказочной карги, и мальчишка то испуганно косится на эту тень, то поглядывает на дверь, словно сомневаясь, что в любой момент может уйти.
— Поставь воду, — роняет Маделайн, не открывая глаз.
Я зачерпываю воду из бадьи и молча вешаю котелок на крюк очажной цепи. На чисто выскобленном деревянном столе несколько полотняных мешочков с травами, еще три-четыре сухих пучка лежит рядом. Банки темного стекла, глиняные бутылочки, каменная ступка с пестиком.
— Держись подальше, — так же сухо и отрывисто бросает Маделайн, открывая глаза и вытирая руки полотенцем. — Здесь и без тебя хватает смертной тьмы.
Могла бы не говорить: я сам прекрасно знаю, что мне можно, а чего лучше не делать. Вот воду поставить или разжечь правильный огонь — это запросто. А к тонким зельям меня и Керен не подпускал: могу испортить многомесячный труд, просто постояв рядом.
— Что ты хочешь сварить? — спрашиваю я, вглядываясь в пучки трав с безопасного расстояния и принюхиваясь к смеси ароматов. — Шандру?
— С каких пор смертеведы стали разбираться в лекарских травах? — надменно фыркает Маделайн, укрывая девчонку теплым одеялом.
Это она зря. У меня был не самый спокойный вечер, кровь еще не успокоилась, и я смиряю гнев только потому, что злиться рядом с лекарствами — последнее дело.
— Я не тяну к ним руки, женщина, — так же сухо отвечаю я. — Но не тебе судить, в чем я разбираюсь. Для буквицы у девочки слишком влажный кашель, а к шандре нужен ирис, но его я здесь не чую.
Маделайн хмуро глядит на меня, поджав и без того тонкие и бесцветные губы. Потом переводит взгляд на мешочки и пучки с травами.
— Переступень, корсилиум, танневер, поска и маргаритки, — негромко перечисляю я. — Полнолунная шандра, она же прасион, лягушачий мох, черная буквица. Переступень для обеих: матери и дочери. Все верно?
— И впрямь грядут последние дни, — бурчит Маделайн. — Если уж такие как ты ведают травами.
— Хоть я и смертевед, — усмехаюсь я, — но котелки и ступки мыл за целителем не из последних.
Минуту Маделайн молчит, ожесточенно растирая в ступке щепотку твердых коричневых семян, потом неохотно размыкает губы:
— Знавала я одного… Тоже говорил, что к шандре нужен ирис…
— Это говорил не он, — отзываюсь я. — Это говорил Одо из Мена, автор трактата о травах.