Год некроманта, роман, темное фэнтези (осторожно: содержание 18+) - II

[Твиллайт]

Думаю, так и сделаю, если до понедельника проблема не решится. Там остался-то кусок этой главы и еще четыре.))) Причем три последние готовы.

[Tany]

Ждем с нетерпением

[NNNika]

Ура! Ура! Ура! Долгожданное продолжение Некроманта!
Ох, сколько черных пауков плетут свою паутину вокруг Женевьевы. Хорошо, что порой они друг другу мешают.
Очень интересный персонаж матушка Рестинат. Правду ли она говорит Женевьеве, или ведет свою игру. Надеюсь интернет заработает как положено и мы скоро все узнаем.

[NNNika]

Где же продолжение?

[Твиллайт]

Где же продолжение?

Ура, новая страница!))) Только напишите, пожалуйста, фразу, на которой все оборвалось, а то на десятую я так и не могу зайти.(((

[Yaga]

Эрэа Твиллайт, пожалуйста
СПОЙЛЕРЫ

В свете свечей игла, порхающая над тканью, блестела, словно золотая, и Теодорус вспомнил притчу о деве, чья игла заржавела, пока нерадивая невеста ожидала знатного жениха. Госпожи Бринар это никоим образом не касалось, она бы точно встретила судьбу во всеоружии, пусть оружием и была обычная иголка.
  — Ничего страшного, — уронил Теодорус. — Я напишу ему письмо. Уверен, Экарний, как добрый светолюбец, поймет, что я не мог поступить иначе.
  — Разве вы не вернетесь назад из Стамасса?

Мы ждем

[Твиллайт]

Ага, спасибо! Но разве я не на следующей остановилась?

Продолжение главы 24


— Разве вы не вернетесь назад из Стамасса?
Стежок за стежком… Теодорусу показалось, что игла несколько сбилась с хода, но, возможно, этого потребовал узор?
— Это будет зависеть не от меня… Его светлейшество архиепископ, который сейчас гостит в Стамассе, очень заинтересовался этим делом. Он глубоко сочувствует вашему горю. Попасть в сети колдуна и спастись из них такой страшной ценой — небывалый случай. Полагаю, и вам, и вашим детям нужна защита и помощь матери нашей церкви.
— Мы всем сердцем уповаем на церковь и светлую Благодать.
Игла на мгновение, не больше, застыла в воздухе и тут же вонзилась в ткань. Теодорус бросил пару быстрых взглядов на баронета с сестрой. Мальчишка так и смотрел в окно с выражением полного равнодушия на лице, но у него разве что уши торчком не стояли. Девчонка слушала внимательно, но вряд ли что-то понимала, красивые светлые глазки были полны недоумения.
— Да, всем сердцем, — повторила баронесса. — Вы полагаете, его светлейшество хочет встретиться с нами?
— Безусловно, — мягко подтвердил Теодорус. — Так что не стоит переживать о том, что вы доставляете мне какие-то заботы: приказ господина архиепископа превыше всего.
— О, тогда я совершенно счастлива. Энни, детка, перемотай мне эти нитки, они совсем запутались.
Вот и что это: непроходимая глупость, святая наивность или тонкая игра? Теодорус поймал себя на том, что все сильнее хочет разгадать эту женщину, как хитроумную задачку по философии или схоластике. Возможно ли, чтобы она не понимала опасности своего положения? Надеется на защиту Инквизиториума? Экарний писал, что она каялась искренне, и мягкий приговор от одного из суровейших отцов-инквиреров — тому доказательство. А трения между хранящей дланью епископата и карающей дланью инквизиции простой паствы не касаются, так что Женевьева Бринар вполне может искренне радоваться покровительству самого архиепископа. Да, наверное, так и есть. Что ж, тем лучше. Понятно, что никуда она не денется на сносях да еще с двумя детьми, но дорога в обществе приятной собеседницы, искренне благодарной за спасение, куда лучше конвоирования трех пленников.
И все-таки, почему Ворон рискнул жизнью, чтобы спасти ребенка Бринара?
* * *
Женевьеве казалось, что она муха, попавшая в паутину. И чем сильнее она дергается, пытаясь выпутаться, тем туже стягиваются клейкие нити. Покойный барон, чтоб ему упасть на самое дно преисподней, страшный некромант, настоятель и инквизиция, подручные Агнесы, а теперь еще и мессир секретарь с такими любезными манерами, что так и хочется накормить его лимоном вместо опостылевшего оранжада. Чтобы благостности поубавилось.
Мессир Жафрез, кажется, искренне считал ее глупенькой пустышкой, чему Женевьева была только рада. Она изо всех сил улыбалась и щебетала, всем видом показывая, как довольна и благодарна, а в голове билось только одно: «Бежать. Бежать, пока не поздно». Только в дороге об этом и думать не стоило: в первый же вечер Жафрез предусмотрительно разделил их, оставив свою карету в распоряжение госпожи баронессы и ее очаровательной дочери, сам же отправился спать в другой экипаж, забрав с собой Эрека. Как они там поместились втроем с врачом, Женевьева представляла слабо, но куда больше неудобств ее беспокоило, что Эрек не выдержит, сказав что-нибудь совсем лишнее — архиепископского секретаря он терпеть не мог. И, похоже, пользовался у того взаимностью.
— Матушка, почему вы не рады обществу мессира?
Энни понадобилось два дня, чтобы прийти к собственным выводам, но Женевьева знала, что ее дочь отнюдь не глупа. Она просто очень долго переживает все в себе.
— Потому, милая, что мессир Жафрез нам вовсе не друг.
Ложась на скамью и укрываясь меховым покрывалом, Женевьева поморщилась от тянущей боли в пояснице. В последние дни ее почти не тошнило, хоть они и тряслись в карете, зато низ живота частенько сводило судорогой, а отеки стали уже привычным злом.
— Но он спас нас и теперь везет в Стамасс, как мы и хотели. Что в этом плохого?
Раз почуяв неладное, Энни не успокаивалась, пока не убеждалась, что поняла все если не умом, то сердцем.
— Помнишь сказку про курицу, которая хотела прокатиться на лисе? Лиса-то ее несла в нужную сторону, только курица так и не добралась до ярмарки. Мессир Жафрез — брат настоятеля Экарния, а настоятелю нужен наш замок и земли. А его светлейшеству архиепископу нужны мы, и это еще хуже.
— Но почему? Ведь это же архиепископ, наместник Престола Света Истинного. Разве он может желать нам зла?
— Конечно, не может, — ласково сказала Женевьева, любуясь, как Энни расплетает косу и проводит гребнем по золотящимся в отблесках жаровни волосам. — Но простым людям, таким, как мы, следует держаться подальше от властителей мира сего. Иначе будет как с зернышком, которое жернова размололи, даже не заметив. Энни, дорогая, дитя, которое я ношу, нужно многим, и если мы хотим сохранить его, лучше…

Она запнулась, но дочь серьезно кивнула, распуская шнуровку на платье. Раздеться полностью в карете было бы слишком неудобно, поэтому спали они одетыми, утром и вечером для чистоты ухитряясь воспользоваться мокрыми полотенцами, которые приносил Эрек.
— Я поняла, матушка. Вы не хотите отдавать малыша, да? Ни церкви, ни тому человеку…
— Да, лисичка, — облегченно выдохнула Женевьева. — Я не хочу отдавать его, как не отдала бы вас. И прошу тебя, будь любезной с мессиром Жафрезом, но очень-очень осторожной. Не разговаривай с ним без меня или Эрека, тем более что это непристойно. И если мессир что-то скажет тебе наедине — немедленно говори мне.

[Твиллайт]

Промелькнула мысль, что это могло бы стать выходом. Обвинить Жафреза в посягательстве на честь Энни и отделаться от его общества. Но нет, не выйдет. Если секретарь и впрямь должен доставить их к архиепископу, он просто сбросит маску любезности и покажет зубы. Не зря же кареты сопровождают полдюжины верховых, а на дверцах второго экипажа — Эрек сказал — прочные засовы снаружи. Мессир секретарь хорошо подготовился к поездке.
— Хорошо, матушка. Приятной вам ночи, да хранит Свет вас, брата Эрека и моего будущего брата или сестру.
— Да хранит Свет тебя и их, дочь моя.
Женевьева задула последнюю свечу в подсвечнике возле своего изголовья, легла, с тоской предчувствуя очередную почти бессонную ночь. По приказу мессира Жафреза кареты останавливались утром и вечером на три часа, чтобы дать отдых лошадям и приготовить горячую еду, а днем и ночью продолжали путь, только кучера менялись, чтоб не заснуть на козлах. Мессир секретарь очень торопился исполнить приказ архиепископа. Женевьева не меньше него хотела в Стамасс, но ради Благодати, как же мучительна была дорога!
Утром третьего дня ничего не изменилось. Зевающие солдаты эскорта, которым пришлось провести всю ночь в седлах, прикорнули на плащах возле наспех разведенного костра. Женевьева отдала бы многое, чтобы оказаться в постели, которая не трясется и никуда не едет, но об этом и думать было нечего до ближайшего постоялого двора, а она всерьез сомневалась, что таковой обнаружится раньше, чем через два-три дня. Хотя грешно гневить Свет Истинный, экипаж мессира Жафреза был несравнимо удобнее, чем старая рассохшаяся карета барона. В нем были жаровня, подсвечники, подушки, одеяла и широкие скамьи, достаточно длинные, чтобы лечь, лишь слегка поджав ноги. А самое главное, окна были застеклены, и холод не мог добраться до Энни, которая снова начала мучительно кашлять по ночам.
— К вечеру мы будем в Стамассе, госпожа баронесса, — сказал мессир Жафрез, подойдя тихо, словно охотящийся кот, пока Женевьева грела руки у костра.
— Так быстро? Я думала, дорога займет не меньше недели…
Это было хорошо — она смертельно устала от тряски, а Энни на глазах похудела и осунулась. И это было плохо — в Стамассе их точно возьмут под охрану и больше не выпустят.
— Мы ехали ночью, — напомнил Жафрез, щурясь на скупое зимнее солнце — ну точно, кот. Холеный домашний котяра, играющий с мышью, то отпуская, то снова сжимая когти. — Госпожа баронетта нездорова?
— Да, немного, — улыбнулась непослушными от злости губами Женевьева. — Надеюсь, это скоро пройдет.
Рестинат говорила, что Энни нельзя в дорогу, а там, в жутком лесном тупике, девочка наглоталась холодного воздуха, пока бежала и кричала. Свет Истинный, когда же это все кончится?
Отвернувшись от слишком внимательного взгляда мессира секретаря, Женевьева вернулась в карету. Желудок согласился на горячую похлебку, а вот разжаренная ветчина едва не заставила его снова вывернуться наизнанку. Энни от еды и вовсе отказалась, только выпила принесенный от доктора травяной отвар, и Женевьева по ее лицу видела, что гадость это страшная.
Мессир секретарь, обычно весь день балующий их своим обществом, что-то задержался в другом экипаже, так что в путь отправились без него. Это было непривычно, и, пожалуй, тревожно. Но потом в дверцу кареты стукнули, и внутрь прямо на ходу вскочил Эрек. Раскрасневшийся от холода, с блестящими глазами, он глянул на Энни, нахмурился и протянул руку пощупать лоб сестры.
— Ай, Эрре, отстань! — засмеявшись, уклонилась та. — У тебя руки холодные! Куда перчатки подевал?
— На ужин съел. Будешь плохо есть — и тебя тем же накормлю.
Извернувшись, Эрек дернул Энни за косу, распуская тщательно уложенный вокруг головы венчик, ухмыльнулся, наслаждаясь возмущенным визгом.
— А еще благовоспитанная девица, — поддразнил, крутя в пальцах отобранную шпильку из прически. — Прекрасная баронетта, как мессир секретарь говорит…
— Эрре, отдай сестре шпильку, — вздохнула Женевьева в ответ на умоляющий взгляд дочери. — Тебя сейчас тоже трудно назвать учтивым кавалером.
— Не отдам, пока все не съест, — кивнул сын на миску с остывающей похлебкой. — Ешь, рыжая, а то от тебя скоро одни косы останутся. И будешь ты не прекрасная баронетта, а пугало для ворон. Помнишь, в Молле у госпожи Люции в садике стояло? Никто тебя не возьмет замуж, и останешься нянчить моих детей.
— Сам ты рыжий, — фыркнула Энни, но за ложку взялась. — Кто за тебя пойдет, чтоб дети появились?
Женевьева прикрыла глаза, слушая перебранку. Человек со стороны мог бы решить, что Эрек терпеть не может сестру. Но Женевьева помнила, как однажды в Молле к ней прибежала возмущенная мать парнишки на два года старше, жалуясь, что ее сын вернулся домой с разбитым носом. Вызванный для разбирательства виновник отпираться и не подумал, заявив, что любой, кто скажет что-то плохое про его сестру, получит еще не так. Жертва, уныло маявшаяся за широкими юбками матери, возмутилась: Эрре, мол, сам дразнил девчонку рыжей, драной кошкой и пугалом. На что сын с достоинством ответил, что ему лучше знать, как называть свою сестру, а другие пусть только глянут в ее сторону косо.
Женевьева улыбнулась. Далось же ему это пугало — до сих пор дразнит. Хотя Энни действительно худенькая и угловатая для своих лет. Еще немного, и такие насмешки станут по-настоящему обидными, надо потихоньку сказать Эрре, чтобы прекращал подтрунивать над сестрой.

[Твиллайт]

Притормозив, карета качнулась — Женевьеву обдало потоком холодного воздуха из открывшейся двери. Пришлось открыть глаза и улыбаться мессиру секретарю, пить опостылевший оранжад, который Жафрез наливал из тяжелой высокогорлой бутыли, и выглядывать в окно, чтобы увидеть знаменитые дубравы вокруг Стамасса.
Может, летом и даже осенью они и были хороши, но в предзимье выглядели довольно жалко. Приземистые стволы угрюмо выстроились вдоль дороги, голые ветви закрывали бледно-серое небо, на некоторых виднелись шары омелы — ведьминой радости. Возле замка Бринара этой дряни было полно… Женевьеву передернуло.
Потом дубравы закончились и начались поля, Энни с Эреком на глазах мессира секретаря вели себя совершенно пристойно, и это была еще одна причина не любить Жафреза — у ее детей теперь так мало случаев пошалить и посмеяться. Энни раскраснелась, хотя в карете было не так уж тепло, ее глаза нехорошо заблестели.
— Госпожа баронетта сегодня очаровательно выглядит, — сказал любезный то ли дурак, то ли мерзавец: Женевьева еще не совсем определилась. — Уверен, при дворе его блистательности все будут сражены ее красотой.
— Моя дочь еще слишком молода, чтобы думать об этом.
Не забывать улыбаться и цвести от счастья, ты ведь квочка, которая кроме своих цыплят ничего не видит. Ну почему нет ни одного постоялого двора по дороге? Ах да, они должны уже вечером быть в Стамассе.
Энни закашлялась, но вскоре приступ прошел. Может, обойдется? Это жаровня дымит…
Чем ближе они подъезжали к Стамассу — вот уже и предместья — тем сильнее Женевьева хотела оказаться где угодно, только не в этом городе, куда так рвалась. Чудилось, что мессир секретарь смотрит на них как-то… нехорошо. Так повар на рынке глядит на гусей, раздумывая, что из них приготовить. Зачем их семья архиепископу? Ловить колдуна будет Инвизиториум, это они должны были прислать за ней охрану.
— Что, простите? — переспросила Женевьева, выныривая из лихорадочной тревоги.
— Мы въезжаем, — с любезной терпеливостью повторил Жафрез. — Стамасс — очень красивый город.
Может, и красивый. Для того, кто не видел Молля, его оплетенных плющом башен и смеющегося лазурью моря…
— Прекрасный город, — послушно согласилась Женевьева, изнывая от непонятной тоски. — Дети, взгляните.
Их-то уговаривать не пришлось, оба прилипли к окошкам кареты, позабыв про манеры, требующие чинности. Впрочем, город и впрямь был неплох, только очень уж грязен. В Молле даже грязь в бедных кварталах была какой-то другой. Там пахло рыбой, краской, свежей штукатуркой и травами…
— Мы проедем мимо собора святого Коринда, — давал непрошеные пояснения мессир секретарь. — Сейчас как раз время закатной службы.
И правда, стемнело, а она и не заметила, решив, что это высокие дома заслоняют солнце. Улица была такой тесной, что две кареты могли бы и не разминуться, а верхние этажи домов нависали над нижними, почти смыкаясь. И холодный ветер, провожавший их всю дорогу, исчез, но сейчас Женевьева о нем пожалела: в щели кареты пробивалось уличное зловоние. Это зимой-то! Как они здесь летом дышат?
Копыта запряженной в карету четверни стали стучать немного иначе, и Женевьева увидела площадь.
— Одну минуту…
Высунувшись из окна, Жафрез поднял руку в перчатке, и рядом тут же остановился один из солдат.
Коротко приказав что-то, мессир секретарь втянулся обратно, как улитка в раковину, и пояснил:
— Я отпустил конвой и вторую карету. По другим улицам они быстрее доберутся до дворца, а здесь может выйти заминка.
Глаза у него едва заметно вильнули, совсем как у мессира Лашеля, когда муженек врал, и если бы Женевьева уже не боялась, она бы испугалась сейчас. Глупое объяснение. Хотя в самый раз для двух дурочек и мальчишки. Если вторая карета едет к дворцу, почему бы и им не сделать того же? Потому что тогда их увидят во дворце?
Площадь озаряли закатные лучи, крася серые камни в кроваво-красный. Это было бы красиво, не будь так страшно. Пожар раскинулся на полнеба, Женевьева глянула — и невольно осенила себя стрелой.
— К ветру, — очень обыденно сказал мессир секретарь. — А вот и собор. Посмотрите, его светлейшество как раз выходит.

[Твиллайт]

На другой стороне площади, где серая громада собора словно парила над землей, нарушая все заповеди о том, что позволено камням, Женевьева увидела толпу. Потом два ликтора заставили колышущуюся массу образовать проход, и люди, как овечье стадо, расступились. Передние встали на колени, ожидая благословения, сзади на них напирали, но не слишком.
Наверху звякнул колокол. Как-то странно звякнул, словно рука звонаря сорвалась, и вместо чистого ясного звона закатного благословения на площадь упало что-то иное, дребезжащее, тревожное. Женевьева невольно глянула вверх. И люди на площади тоже задрали головы. И человек в архиепископской митре и сверкающих парчовых ризах, неспешно идущий от главного крыльца собора, замер на полпути к стоящей в стороне карете, прекратив благословлять ждущих. Глянул наверх. Покачнулся, всплеснул руками, заваливаясь набок…
Первой закричала женщина. Истошно и нелепо-визгливо, без слов, она просто визжала, и этот визг подхватили другие. Единый вопль из крика сотен рвущихся глоток, понесся над площадью. Женевьева видела, как дрогнуло лицо мессира Жафреза, но вместо страха на нем было только удивление. И еще досада, будто случилось что-то неприятное, но не слишком значительное, просто неожиданные хлопоты. Не должен он был так смотреть! Толпа, сомкнувшаяся вокруг архиепископа, вдруг раздалась — и вопль повторился снова. Теперь он был… ликующим?
— Матушка, что там такое? — тихонько спросила Энни, сразу вновь закашлявшись.
— Ничего, дитя мое, — отстраненно сказала Женевьева, словно раздвоившись.
Одна ее половина жадно глядела на площадь, где колыхались людские волны и в отчаянных криках все чаще слышалось слово «чудо», а вторая диким зверем чуяла что-то опасное поблизости, совсем рядом, вот-вот… Или даже не зверем, а просто загнанной в угол кошкой, за вздыбленной спиной которой шипят котята.
— Действительно, ничего страшного, — совершенно спокойно сказал мессир Жафрез, глядя, как карету вот-вот окружит толпа. — Едемте…
Снова высунувшись, он что-то крикнул кучеру, и карета дернулась, разворачиваясь…
У Женевьевы был всего миг на раздумья. Но это оказался очень долгий миг, если в нем уместилось и лицо мессира, когда он смотрел на площадь, и отпущенная вторая карета, и приказ архиепископа, выдернувший их из-под ножей в лесном тупике… И еще очень много всего сжалось в этот миг, когда карета еще не набрала скорость, а Женевьева качнулась вперед, одной рукой подобрав тяжелую юбку, а второй выхватив из короба бутыль с остатками оранжада.
Удар вышел смазанным, вскользь, но она и не хотела бить в полную силу. Эрек, хищно ощерившись — опять у него это лицо — рванул дверцу, потянул за собой Энни. Та открыла рот, но то ли ничего не могла сказать, то ли Женевьева не слышала. Схватив первое, что попалось под руку, она выскочила вслед за Эреком и Энни прямо в нахлынувшую толпу, успела свободной рукой схватить Энни за ладошку, успела подумать, что это полное безумие — бежать вот так, с одной шкатулкой для рукоделия, ведь сундук с вещами уехал…
А потом их закружил и понес людской поток, и никакой кучер, бросься он в погоню, не смог бы их догнать.

[Твиллайт]

Глава 24. Пыль и ржавчина
Запах старого пергамента, пыли и горячего воска пропитал кабинет насквозь, и Игнаций подумал, что потом надо велеть окурить здесь ладаном и можжевельником. Широкий и длинный стол, залитый сиянием дюжины свечей, почти целиком скрылся под стопами бумаги, приходно-расходными книгами и пожелтевшими свитками пергамента, которые кричали громче глашатая на площади, только нужно было знать их язык. Предшественники Экарния Жафреза, восемь лет назад получившего монастырь по протекции брата, скрупулезно вели записи, отмечая неурожаи и падеж скота, лесные пожары, ливни с градом и заразные хвори — все, что могло быть работой зловредных ведьм и колдунов.
Скривившись и чихнув от лезущей в нос пыли, Караччиола поставил на листке последнюю черточку, подвинул его к Игнацию. Длинный ряд цифр наверху листка — года, под ними столбцы условных значков, такие записи учат делать всех инквиреров. Простой клочок пергамента зачастую способен изобличить ведьму не хуже допроса с пристрастием. Посередине листка, с 1190 года по 1206 зияло почти пустое место, окаймленное густым скопищем значков.
— Благодатные годы были для этих земель, — уронил Игнаций, обводя пустоту жирной линией и снова кладя перо на подставку.
— Только закончились со смертью дамы Энидвейт, — буркнул Караччиола. — А начались как раз в год ее свадьбы. Не слишком-то похоже на ведьму.
— Не все ведьмы исполнены зла, нам ли этого не знать, брат мой.
Игнаций пригубил горячего вина с травами, недавно принесенного Бертраном и еще не успевшего остыть, подвинул инквиреру второй кубок, принятый тем без ложного смирения.
— Вот записи о рождении сына, — Каррачиола, прихлебывая, дотянулся со своей стороны пером до 1191 года и обвел его кругом. — Молодая жена рыцаря понесла почти сразу. И родила наследника. А вот — перо очертило 1200 и 1201 год — две дочери. Дама Энидвейт ежегодно заказывала молебен о благоденствии земель и даровании потомства. Лишних денег у рыцаря, похоже, не водилось, но дрова, воск и съестные припасы для монастыря супруги не жалели. Вышитые покровы, подаяния нищим…
— Щедрая набожная женщина, — подытожил Игнаций, привычно потирая виски. — И шестнадцать тучных лет, за которые небогатый лен ее мужа расцвел. Ее молитвами, несомненно.
— Полагаете, Благодать? — Каррачиола оперся подбородком на руку, хмуро глядя на листок, лежащий между ними.
— А что же еще? — вздохнул Игнаций. — Служи она тьме, за столько лет хоть раз бы сорвалась и натворила что-нибудь далеко не благостное. Дар не раскрытый, но проявленный, она и сама не знала, что призывает на земли мужа процветание. А вот Бринар все понял верно. Забрать у рыцаря жену он не мог, но с этим насилием не все чисто…
— Ритуал Сорция, — уверенно сказал Каррачиола, азартно блестя глазами. — Ее пытались взять силой не ради вожделения, а чтобы отобрать силу. Прямо в темнице капитула! Ах, наглецы…
В голосе инквирера слышалось злое восхищение.
— Видимо, так. В отчетах по этому делу сказано, что насильником был тюремщик, но вряд ли пострадал колдун, скорее, досталось его сообщнику. Тот же, кто готовил ритуал, ушел. Полагаю, это был барон Бринар, вряд ли в это дело вмешалось сразу два колдуна. Только дама Энидвейт унесла дар с собою на костер, так что барон стал искать другие пути к милости Проклятого.
— И нашел Женевьеву из Молля. С детьми-близнецами на пороге зрелости, но еще невинными. Лакомый кусок для тьмы.
— Лакомый, — согласился Игнаций. — Но это после. Вернемся к 1206 году. Наследнику Энидвейтов было пятнадцать, самый расцвет юношеских желаний. И пробуждение силы, если она есть. Почему Бринар выбрал мать, а не сына? Ритуальное соитие вряд ли его остановило бы, ради такого можно и мужеложеством разок не побрезговать. Да и выкрасть соседского юнца куда проще, чем проникнуть в темницу капитула.
Каррачиола, нахмурившись, снова нырнул в хрупкие от старости листы хроник — тогда в монастыре использовали для записей самую дешевую бумагу.
— Ничего, — объявил он через несколько минут. — Совершенно никаких подозрительных событий! То ли юноша прекрасно владел собой, то ли…
— Его вовремя отослали, — подхватил Игнаций. — Сила кипела и хлестала через край, рано или поздно люди подняли бы тревогу, а учить начинающего некроманта было некому. И отец спас наследника, не зная, что нужно спасать жену. Впрочем, первое обследование семьи ничего не показало… Не вмешайся насильник, все могло бы обойтись, а там и молодой Энидвейт, научившись держать себя в руках, мог бы вернуться домой.
— Как же его все-таки звали… — пробормотал Каррачиола, сосредоточенно грызя мягкую макушку пера. — Ну не может имя человека просто потеряться. У крестьянина — еще ладно, но наследник рыцаря такого старинного рода…
— А род действительно старинный?
Игнаций допил остывшее вино, поправил покосившуюся свечу, грозившую заляпать воском разложенные листы. Каррачиола кивнул:
— Первый Энидвейт пришел в Арморику еще до Войны Сумерек. Геральдическая книга герцогства гласит, что лен был ему пожалован за услуги по охране побережья, оказанные королю Таорсину Второму. Тогда никакого баронства Бринар не было и в помине, Энидвейты владели землями раза в три большими, чем сейчас, но позже впали в немилость и изрядно обнищали. А Велерий Первый пожаловал изрядную часть их бывших владений семье своей фаворитки, наградив ее мужа баронским титулом. При батюшке нынешнего короля, храни его Благодать, чаша весов окончательно склонилась в пользу Бринаров, а у Энидвейтов остался клочок пахотных земель, небольшой лес да замок-развалюха. Приданое жены слегка поправило дело, и не вмешайся ненасытный сосед-малефик, дама Энидвейт вымолила бы у Света еще много милостей для своей семьи. Жаль, что у них не принято было называть первенца именем основателя рода…
— Жаль, — согласился Игнаций. — Было бы гораздо проще его найти. Но меня даже больше заботит вопрос, почему Ворон вернулся в родные места только сейчас? Или именно сейчас… Могла встреча с баронессой Бринар быть чистой случайностью? И не многовато ли вокруг этой дамы случайностей с колдовским душком?

[Твиллайт]

— Бринар не ведьма, — помрачнев, отозвался Каррачиола, поднимая голову от записей и встречая взгляд Игнация. — Я ручаюсь в этом. И Благодать совершенно ясно отметила ее ответ на суде, как правдивый. Разве что…
— Что же? — мягко спросил Игнаций.
— Дама Энидвейт. Она тоже прошла обследование и была признана чистой от колдовского дара. Что удалось одной, могла сделать и другая, если знала секрет. Простите, отец мой, я поторопился оставить Бринар в монастыре.
— Вы проверили все, насколько могли, я не сомневаюсь, — спокойно сказал Игнаций. — Мы не знаем, есть ли связь между этими женщинами. Мы даже не знаем, насколько старательно и добросовестно обследовали Энидвейт. Но Женевьеву Бринар следует немедленно забрать из монастыря. И вернемся к 1206 году в других источниках.
Молча кивнув, инквирер потянул к себе стопку донесений из архива капитула Стамасса, Игнаций сделал то же с бумагами из столицы.
— Ничего серьезного, — заключил часа через два Каррачиола, разгибаясь над бумагами и потирая глаза.
Игнаций и сам чувствовал себя обманутым. Год 1206 от пришествия Света Истинного был тих и благостен. В столице, правда, казнили двух колдунов и повитуху, промышлявшую абортивными средствами, но за целый год — это совсем немного.
— Так-таки и ничего? — все же усомнился он больше для проформы, поскольку перепроверять Каррачиолу нужды не было, отец-инквирер заслуженно славился дотошностью и чутьем.
— В окрестностях деревни Годор поселянка видела темную фигуру, блуждающую по кладбищу. Подняла шум на все окрестности, но оказалось, что это звонарь местной церкви возвращался домой после службы, да заблудился спьяну.
— Ожидаемо, — хмыкнул Игнаций, радуясь случаю отвлечься хоть такой малостью, поскольку слишком напряженный ум больше склонен к ошибке. — Вот так и рождаются россказни об умертвиях, а нам потом их проверяй. Что еще?
Каррачиола пожал плечами, неосторожно двинул локтем тяжеленную книгу, подхватил ее, не дав упасть со стола, и тут же почти скрылся в облаке пыли.
— Вот куда… апчхи… тех юнцов, — раздраженно заговорил он, прочихавшись, — что думают, будто наше служение — сплошь драки с колдунами и нечистью. Одна… пыль… апчхи! вернее любого малефика уморит!
В устах невысокого коренастого человека, ни единой черточкой не похожего на паладина, это звучало забавно и правдиво. И вправду, Арсений Каррачиола куда больше смахивал на архивную крысу или ученого секретаря, чем на одного из лучших дознавателей ордена. Но работа дознавателей — это не только архивы. Это выловленные из воды распухшие трупы бедолаг, повстречавшихся с глейстиг или обычными разбойниками, это распотрошенные младенцы, иной раз вырезанные прямо из чрева матери, это деревни, вымирающие от потравленной воды или сгнившего на корню жита. А еще вскрытые могилы, распятые девственницы, дети-подменыши…Ну, и бумаги, конечно. Тут Каррачиола совершенно прав.
— Идите-ка спать, Арсений, — сказал Игнаций, невольно улыбаясь, но Каррачиола, еще пару раз чихнув, поднял на него покрасневшие от пыли и усталости глаза:
— Вот еще, — сказал он устало, — в том же 1206 и как раз не так чтобы далеко от Бринар пропал клирик церкви святой Адальберты. Столичной церкви, даже не стамасской. Некий мэтр Годфруа Ажаньяс. Никогда не слыхали это имя?
Игнаций покачал головой.
— И я не слышал. А ведь странно, вы должны были тоже сейчас увидеть записи об этом в архивной сводке столичного капитула.
Каррачиола с тоской заглянул в почти опустевший кубок, разом выхлебал остаток вина и тяжело вздохнул:
— И вправду, пора спать. Буквы уже перед глазами, как тараканы от веника, разбегаются. Так вот, мэтр Ажиньяс поехал из славного города Бревалена в Клерви якобы на свадьбу сестры и не доехал. Дело было под конец осени, самое предзимье. Когда все сроки возвращения мэтра прошли, настоятель святой Адальберты сделал запрос в Инквизиториум, из столицы дело попало в Стамасс, прошла зима, а к весне от мэтра, думаю, и костей не осталось. В тамошних-то лесах.
— Вы сказали «якобы на свадьбу», — спокойно отметил Игнаций.
— Ну да. Никакой сестры у мэтра Ажиньяса в Клерви не обнаружилось, он вообще был родом из Греваллона, наш мэтр, его семья живет там. И зачем было врать?
— Еще спросите, зачем было пропадать? — хмыкнул Игнаций, растирая занывшие к непогоде запястья. — Ну, раз ничего любопытнее пропавшего клирика в том году не случилось…
В дверь тихонько поскреблись. Это точно был не Бертран, его негромкий четкий стук Игнаций знал отлично, так что почувствовал неладное еще прежде, чем в щель приоткрытой двери заглянул монах-привратник. Это означало вести. И вряд ли добрые, потому что добрые вести не стучатся в дверь главы инквизиторского капитула в третьем часу ночи. Мелькнуло сразу — король? Но лекари давали ему еще два месяца жизни, самое малое, и лишь поэтому Игнаций позволял себе такую роскошь, как пребывание вдали от столицы.
Кивнув монаху, Игнаций принял у того плотный пергаментный пакет, крест-накрест обмотанный алой лентой — знак высочайшей срочности и секретности. Задержание приравнивается к государственной измене и карается смертью, равно как и использование фальшивого донесения.
— Стамасс, — удивленно сказал он через несколько мгновений Каррачиоле, даже привставшему в кресле. — Не Бревален.
— Значит, не король, — пробормотал явно подумавший о том же Арсений, опускаясь в кресло и жадно следя, как Игнаций торопливо вскрывает пакет. — Свет Истинный и Благодать его, храните герцога Альбана…
— Да хранят… — привычно отозвался Игнаций, пробегая глазами письмо.
Ему пришлось перечитать еще дважды, чтобы убедиться — все понято верно. Что ж, не то чтобы он совсем не ожидал… Но точно не такого!
— Читайте, — разрешил он, перебрасывая письмо Каррачиоле, поймавшему тяжелый, норовящий скрутиться в трубку лист, как собака ловит кусок на лету.
— Бред какой-то… — еще через несколько минут растерянно отозвался Каррачиола, внимательно изучив послание, и эта растерянность в голосе многоопытного и неустрашимого инквирера подтверждала — все плохо.

[Твиллайт]

— Бред, — согласился Игнаций, жалея о выпитом вине, которое теперь расслабляло и звало в постель, а не к раздумьям и действиям. — Домициан — святой? Наш архиепископ — и чудо небесное?
— Нет, почему же, вот в стрелу с соборной колокольни я вполне поверю, — пробормотал Каррачиола, вглядываясь в строки письма, словно мог разглядеть за ними случившееся в Стамассе. — Стрела — это возможно… Ну, ее, положим, вряд ли небеса послали, с таким люди лучше управляются. А хорош стрелок, однако! Видел я ту колокольню… Сверху по движущейся мишени, да неизвестно с каким ветром, да и времени у него было мало… Умелый человек стрелял!
— И попал, — сухо вернул Игнаций к действительности отца-инквирера, в голосе которого явственно слышалось если не восхищение, то уважение — уж точно. — Попал, об этом все единого мнения. И ушел крышами, в этом тоже показания свидетелей сходятся. А стрела… Кстати, не стрела, а болт, и на том спасибо… Болт от его светлейшества отскочил. «Словно отброшенный невидимой дланью», — процитировал он письмо.
— Так-таки и отскочил…
Выпустив, наконец, письмо, Каррачиола глянул на Игнация блестящими столь молодо и ярко глазами, что оставалось только позавидовать инквиреру, почуявшему след новой загадки. Словно и не было долгих часов в бумажной пыли.
— Определенно хорошо, что это была не стрела, — подытожил Каррачиола, повторив мысли самого Игнация. — Иначе слишком неоднозначно получилось бы.
Действительно, нехорошо. Несколько веков назад на шестнадцатом конклаве Светлого города всерьез обсуждался вопрос о запрете луков. Не дело, мол, позволять использовать святой символ Церкви для мирских дел вроде охоты и войны. К счастью, после ожесточенных диспутов и обвинения нескольких архиепископов в ереси, победило здравомыслие: было признано, что посредством поражения стрелой — будь то зверь или человек — выражается воля Света. Очень ясно выражается, и не людям эту волю оспаривать. Но именно поэтому стрела, не поразившая Домициана Арморикского, это было бы… совсем уж неудачно. Неоднозначно, как метко выразился Каррачиола.
— Все, что делается по воле Света, к лучшему, — утомленно проговорил Игнаций. — Я помню, вы писали прошение об отпуске на родину, но с Моллем придется подождать. Ничего, потом возьмете мой камешек и сбережете время. Сейчас вы нужны мне здесь. Идите, Арсений, отдохните перед дорогой несколько часов. Я, к сожалению, провести с собой порталом никого не смогу, придется вам добираться верхами. И в этот раз возьмите эскорт. Человек десять, я распоряжусь — кого.
— Я могу выехать немедленно…
— Идите! — повысил голос Игнаций. — И велите лекарю дать вам снотворного, иначе не уснете. Или мне на вас епитимью наложить? За преступное небрежение своим телом, которое принадлежит Церкви.
Дверь за инквирером закрылась. Игнаций положил пальцы на лист послания, прикрыл глаза, чувствуя его теплоту, шершавую плотную надежность… Свет Истинный, почему ты, дающий деревенской ведунье силу заговаривать грыжи и выводить червя с полей, отказал своему слуге даже в малой капле светлого дара? Как ему сейчас пригодилось бы хоть что-нибудь, способное дать преимущество Инквизиториуму. Например, увидеть прошлое в чаше воды…
Был ли этим стрелком Эрве? И, что куда важнее, как Домициану удалось спастись? Да еще так, что слухи о явлении чуда расходятся быстрее кругов по воде, а авторитет епископской церкви в одночасье взлетел до немыслимых высот. Небесных высот… Ну, на эти крылышки мы найдем свои ножницы. Негоже откормленным для заклания каплунам уподобляться хоть бы и коршуну. Вспомнилась птица, кружившая над монастырем, когда он провожал Эрве, и пальцы свело невольной судорогой, так что мягкий листок под ними собрался в комок.

[Твиллайт]

Тихо-тихо журчала вода, стекая по каменной стене в высокую узорчатую чашу. Через трещины в дне влага снова уходит вглубь стены, и оттого чаша никогда не переполняется. Как-то через несколько ночей после свадьбы король спросил молодую супругу, особенно прекрасную в утомлении от горячих ласк, не скучает ли она по родному кэрну. Вереск промолчала, лишь распахнула глаза так удивленно, улыбнулась так смущенно и нежно, что всякому было бы понятно — нет, не скучает. Разве может скучать счастливейшая из женщин? Но словам бы король не поверил, а вот на улыбку ответил улыбкой, снова привлек жену себе на грудь уже с довольной сытой усталостью, провел рукой по мягким, чуть спутавшимся волосам, любуясь их переливами в свете трех свеч из чистейшего воска. Помолчал, гладя волосы, спускаясь ладонью ниже, лаская трепещущее от его касаний тело, спросил снова. Неужели совсем не скучает? Или там не было ничего хорошего?
— Родник, — сказала Вереск тихо и мягко, добавив в голос легчайшего сожаления. — У нас в саду был чудесный родник, я любила смотреть, как течет вода, и слушать журчание. Здесь тоже есть родники, но к ним ходят все, а тот был только мой…
— Понимаю, — уронил возлюбленный муж и повелитель. — Королеве не пристало довольствоваться тем же, что и всем остальным. У тебя душа королевы, моя Вереск.
А через пару недель в ее спальне появился родник. Маленькое чудо, только для нее. Для королевы своего короля. О, как сияли ее глаза, какой благодарно-радостной была улыбка, страстными и нежными — ласки… И самое смешное, что ни капли лжи не нашлось бы в сказанном, она действительно тосковала о том роднике. Только вот он потому был ее, что мало кто о нем знал вообще, а кто знал — тому он был не нужен. Крохотная, еле заметная струйка воды из-под корней старой яблони, корявой и совсем высохшей, но каждую весну выпускающей из кончиков двух-трех ветвей несколько бело-розовых бутонов. Странное и даже жалкое это было зрелище, яблоня даже редкими листьями шелестела особенно тихо, словно стыдясь своей немощи и глупого желания встретить весну так же, как молодые деревья. Бутоны на ней обычно опадали, но если вдруг оставался хоть один, плод вызревал мелкий и жесткий, хотя сладкий.
А вот вода в роднике текла чудесная, пусть и приходилось долго держать сложенные ковшиком ладони, чтобы они наполнились доверху. Почему-то это было особенно важно — чтобы доверху. И потом сделать глоток, щурясь от звонкого и чистого вкуса, наполняющего тело холодом, а сердце — непонятным восторгом.
Конечно, каменное диво, устроенное в ее спальне лучшими мастерами Звездных холмов, оказалось несравнимо прекраснее. Вода стекала по стене, искрящейся самоцветами, так искусно вделанными в камень, словно они в самом деле порождены им. Правда, в настоящих скалах эти самоцветы не рождаются вместе, но ведь она королева. Ради королевы и не такое может случиться, верно? А вот вода… На вкус самая обычная, даже пробовать, каждый раз замирая от надежды и глухой тоски, быстро приелось.
Вереск подняла руку из вечно полной и никогда не переполняющейся чаши, полюбовалась, как стекают с длинных тонких пальцев сверкающие капли. Миг свободы — и они опять падают вниз. А вода так чиста, что на дне даже осадок не собирается уже несколько лет. Ни тебе запаха мха, ни привкуса палых листьев или розового лепестка, принесенного ветром…
— Моя королева…
Вот и голос этот — как вода. Чистая, прозрачная, звенящая вода. Стылая от безнадежности заточения.
— Да, мой рыцарь.
Шаг из полутени туда, где свечи всегда горят ярко, чтобы сверкали под тонким слоем воды самоцветы — фальшивые звезды. Шаг — к ней. И сразу же, словно боясь, что она оттолкнет словом или жестом, он опустился на колени. Припал губами к подолу платья, вздрогнув судорожно и мучительно. То, что для нее — пустяк, для него — редкая милость. И больно от этого, и грустно, и понимаешь почему-то ту яблоню… Ну зачем ты так, милый рыцарь, друг детства. Верный и печальный, как твоя флейта.
— Зачем? — повторила она нежно, роняя руку ему на плечо и немножко ненавидя себя за то, как обреченно это звучит. — Арагвейн, встань, прошу…
— Не могу, — прошептал он, как в лихорадке, и наконец-то в чистейшем родниковом звоне голоса прорвалась и горечь, и терпкая сладость, и страх пополам с восторгом. — Я не могу так больше… Вереск, я люблю тебя. Нет сил смотреть, как он касается тебя. Знать, что ты… что он… Вереск, прогони меня. Прогони, пока не поздно. Год в самом начале, я не дотерплю до Бельтайна. Яд, нож — мне все равно. Пусть казнят, но ты будешь свободна… Ты будешь…
— Чшшш… — сказала она торопливо, тоже опускаясь на колени и заглядывая ему в лицо. — Не смей, слышишь? Зачем мне корона без тебя? Мой звездный рыцарь, моя песня верности… Арагвейн… мой Арагвейн… Все еще будет, слышишь? И верность, и счастье, и свобода… Только потерпи, прошу…
Она уговаривала его, как мать — плачущего ребенка, и будь это кто-то другой, ему не миновать ее тихого, запрятанного в немыслимые глубины души презрения, но это был Арагвейн. И ей тоже стало больно. И ненадолго появилась безумная и сладостная мысль забыть придуманное долгими ночами и днями, когда она пила безвкусную воду из родника королевы. Еще немного — и повелитель сидхе отпустит ее, как отпустил уже не одну бесплодную, не способную подарить наследника или наследницу. И пусть всё чаще шепчут, что иссякла мужская сила самого короля, его власть еще крепка. Слишком мало еще тех, кто готов открыто вспомнить древний закон, гласящий, что от крови растет трава.

[Yaga]

Не знаю как кто, а я уже прочитала. Большое спасибо, эрэа Твиллайт! Отлично!!! И хочется продолжения.