Роман "Дочь Хранителя" (три дневника).

[Tany]

Хорошо, что рядом будет Гратур

[Dolores(9)]

Мда, Альдис попала в то еще змеиное гнездо. И никак не поймет, кто действительно на ее стороне.
Очень интересно, эрэа  Dolores(9). Захватывающе. Жду продолжения.
И спасибо вам!

Ну, семейка и впрямь выдающаяся  Эрэа Tory, пасибо за отзыв.

Хорошо, что рядом будет Гратур

Глава 8.

      Почему я стремилась увидеть отца? Я не просто скучала по Норту, я верила, что он поможет открыть тайну Раммана и объяснит мой пугающий сон. Он теперь снился мне уже каждую ночь, заставляя кричать. От чего? Что скрывалось в сосуде?

      До Фирода мы добирались с купцами, которые очень легко разрешили отправиться с ними. Потом часть пути пришлось ехать с отрядом наемников “Службы”, который спешил в Агенор. Это было не лучшее время пути. Предводитель наемников вдруг озаботился целью поездки в Гальдор. Моя версия о совершенно нежданном наследстве, которое мне нужно срочно продать, не устроила.
      — Значит, среди ваших близких есть вирды? — спросил он меня, словно бы уличая в каком-то проступке.
      — Нет, это по линии мужа, — ответила я, не желая ему говорить правду. — Мы и не знали об этом, пока не явился посыльный от Человека Двора. (Я слыхала от деда, что именно так оказалась в Гальдоре моя мать.)
      Однако ответ не устроил.
      — В Гокстеде дела ведут женщины? И для чего брать детей? У вас есть разрешение “Службы” на эту поездку?...
      Нежданный допрос утомил и смутил. Я была очень рада, когда мы расстались с отрядом.

      В лесах Гальдорхейма я вновь ощутила себя дома. Несколько раз мы встречали бродяг, но они обходили нас. Недалеко от дороги, ведущей к дому-холму, мы столкнулись с разбойничьей шайкой, однако сражаться нам с ней не пришлось. Когда я назвала себя, то, к изумленью охранников, нам принесли извинения и отпустили. В ближайшей деревне я нашла Старшего и, попросив позаботиться о моих спутниках, пошла к отцу.
      Норт был рад нам, а я поначалу не знала, как мне с ним держаться. Отец за прошедшие годы остался таким, каким я его помнила с детства. Мать впрямь постарела за время разлуки, а я рядом с ним была точно сестра. И мне стало мучительно больно, я вдруг поняла, что еще десять лет — и ей будет совсем плохо. Мало кто сможет понять, зачем он остается с ней.
      — А ведь отец вправду может найти себе новую женщину, — вдруг пронеслось в голове.
      Раньше я, вспоминая о доме, мечтала о встрече с отцом, совершенно не думая, что стало с матерью, а теперь я впервые подумала, как мы похожи.
      — Ты очень нужна ей сейчас, — сказал Норт. — Погиб Даланд, твой брат, и ей трудно смириться с несчастьем.
      И я обняла мать, и мы вместе плакали. Мать рассказала мне, как он сорвался с обрыва. Нелепая смерть...

      Поначалу я все не решалась сказать, зачем я к ним приехала. Норт спросил сам, что случилось в Гокстеде.
      — Я вдруг ощутил сильный страх за тебя. Ты исчезла. Обычно я мог в любой миг ощутить, где ты и что с тобой, а в тот день...
      Я ему рассказала, что знала.
     — Не слишком похоже на действия “Службы”, — заметил отец. — Этот Рамман, скорее всего, просто маг, избежавший ее сетей. Сон? Я не знаю, что думать. Я слышал, что “Служба” берет иногда у своих жертв часть органов, что порождают жизнь, но никогда не слыхал о зародышах, что могли выжить вне тела матери. Может быть, Рамман стремился проверить, возможно ли это.
      — Не Рамман, а тот, второй.
      — Значит, Берольд?
      — Даже не знаю, — ответила я. — Иногда я считаю, что это был он, иногда — что мифический херпис... А после мне кажется, что я просто все это придумала.
      — Кажется, я понимаю, что пугает тебя по ночам, — наконец сказал Норт. — И у нас два пути: или вспомнить в подробностях все, что стряслось в подземелье, использовав Скрытую Память, или, приняв мою версию этих событий, убрать твою боль.
      — Что такое: “использовав Скрытую Память”? — спросила я.
      — В нашей душе отпечатано все, что пришлось пережить. Но наш разум подчас не дает нам припомнить то, с чем мы столкнулись, особенно если ему помочь. Кто-то не хочет, чтобы ты вспомнила все, что случилось с тобой. Не случайно, едва тебе кажется, что ты уже поняла, что случилось, приходит боль и убивает память и понимание. Ты хочешь полностью знать, что случилось с тобой в подземелье?
      — Я просто хочу убрать боль и опять стать счастливой, — ответила я.
      — Это твой собственный выбор?
      — Да.
      Мне показалось, что Норт вздохнул с облегчением.
      — Я не хочу, чтобы ты вновь страдала, — сказал он. — Похоже, Берольд или Рамман и впрямь попытались заставить тебя породить существо, наделенное Силой, но этот зародыш погиб. Сохранить его было нельзя.
      — Ты уверен? — спросила я, вдруг осознав, что давно поняла, что случилось со мной в подземелье, и только ужасная боль не давала облечь понимание в связную речь. — Ты уверен, что этот сосуд не поможет ему возродиться?
      Наверно, простой человек возмутился бы, что я настолько бесчувственна, что хочу смерти ребенку, которого я потеряла, но странный сосуд вызывал ужас. В нем не могло быть живого младенца, в нем мог быть лишь монстр. (Перед внутренним взором возник облик легендарного херписа.)
      — Альдис, я вижу движение времени и могу точно сказать: существо из сосуда ничем не проявит себя в нашем веке, — сказал Норт. — Второе столетие тоже не связано с ним. Это значит: зародыша нет. Если в Скерлинге могут рождать детей в колбах, то в Гокстеде эта попытка бессмысленна. То, что не всплыло за два человеческих века, скорее все-го, не проявит себя никогда.
      Я немного боялась обряда. Боялась, что боль возродится, а мне не хотелось страдать. Но все вышло легко и естественно. Взяв в руки нож с самоцветом, я вдруг ощутила тепло. Голубые лучи не дробились на пеструю радугу, а растекались ласкающей мягкой волной, вызывающей в памяти тихую гладь неподвижной реки в летний полдень.

[Dolores(9)]

     ...В реке отражались деревья, кустарник, трава. Их густая спокойная зелень гасила тревогу, внушала уверенность в завтрашнем дне. Год за годом они надевали зеленый наряд, год за годом сменяли его на багрец и сияние золота, чтобы потом сбросить... И река знала, что это совсем не опасно. Меняется время, меняется жизнь, но за мнимою смертью приходит опять возрождение. Так и душа... Нельзя вечно жить жалкой долей мгновения. Было — прошло, впереди еще столько прекрасного... Тот, кто его отвергает, цепляясь за боль, нарушает закон мироздания. Я это знала всегда... Всегда... И...

      Словно легкая рябь пробежала, разрушив картину, сменив ее новым видением: алый багрец необычного света пещеры и золото влаги сосуда... Но я не боялась, я знала, что это уже не мое, что он пуст. А сияние камня в ноже чаровало, ведя за собой, помогала взмыть вверх, не жалея о том, что осталось внизу...

     И страх исчез, сгинул, ушел вместе с болью, которой когда-то пронзало видение. Странный свет, странный сосуд и сияние стали обычной картинкой. Красивой, достаточно яркой и красочной, чтобы привлечь, но не больше. Вопросы ушли. Было — значит прошло!

     Я была благодарна отцу за его помощь. Я бы хотела подольше побыть с ним, однако я помнила, что говорил Гратур. Мне нужно было вернуться в поместье еще до того, как там будет мать Стентона.
      — Можешь отправить охранников и погостить здесь с детьми дольше, чем собиралась, — сказал Норт, когда я ему объяснила, почему тороплюсь. — Я за долю секунды отправлю вас с помощью перта, прохода в пространстве. Обычные люди не слишком-то любят такие проходы, но ты — моя дочь, и ты сможешь с ним справиться, как и твои малыши.
      Я была очень рада его предложению. Здесь, в Гальдорхейме, мне было легко. На миг даже мелькнула мысль просто остаться, но я понимала, что рядом с отцом буду лишь его дочерью и не смогу жить так, как захочу. Да и мальчикам будет непросто меж вирдов. Гальдор — это замкнутый мир, где не место чужим, а мои сыновья родились в других землях.
      Последние дни были очень счастливыми. Я повидалась с сестрой, навестив ее в замке. (Она вышла замуж за вирда, успела родить трех детей и гордилась своей новой жизнью.) Однако последний мой вечер в Гальдоре опять пробудил в сердце грусть.
Дети спали, и я пошла в лес. Мне хотелось еще раз вдохнуть его влажную свежесть, коснуться могучих стволов, посмотреть на закат... А когда я вернулась, я сразу увидела мать и отца. Они просто сидели на старом стволе, словно двое влюбленных. Отец что-то ей тихо шептал, прижимая к себе. И я вдруг поняла, ощутила, что им невозможно рас-статься. Неважно, что в темные волосы матери вкрался серебряный блеск седины, что у глаз появились морщинки, а он не стареет... (Хранители могут жить несколько сот лет, ничуть не меняясь. Проклятие? Дар?) Норт по-прежнему любит ее. Он ее никогда не оставит... И, глядя на них, я опять ощутила тоску.
      — Почему я не встретила в жизни такого мужчину, каким был отец? Я любила, но Стентон... Он, видимо, тоже любил, но по-своему. И мы расстались, хотя он знал, что я ни в чем не виновна. Он струсил... Решил, что карьера важнее любви...
      Когда я говорила с отцом, я сказала ему, что ничуть не жалею о том, что случилось, но я солгала. Я совсем не хотела остаться одна. В глубине души тлел огонек негасимой надежды: пройдет время, Стентон опомнится и возвратится к нам. Только теперь, увидав рядом мать и отца, я открыла, что муж никогда не вернется. Откуда я это узнала? Не знаю. Но только я вдруг поняла, что такой любви не было. Я отдавала, он брал.
     — Ничего... Я сумею, смогу быть счастливой. Нелепо цепляться за старую боль, у меня хватит сил начать жить, не терзаясь догадками, что бы могло быть, не будь похищения, — твердо решила я.
      — Папа, я очень люблю мою маму, — сказала я Норту, прощалась.
      — Я знаю, — ответил отец.

      Переход через перт оказался не слишком приятным. Линг громко рыдал, говоря, что “головка болит и животик”. Арум, стиснув зубки, молчал, хотя лоб малыша был покрыт ледяным потом. Мне было тошно и мучил озноб. Время словно замедлило бег. Я не раз пожалела, что мы не поехали самой обычной дорогой. Похоже, отец не знал, как переход меж мирами влияет на самых обычных людей. Или все-таки знал, но считал, что мы, как и он сам, нечувствительны к играм со временем?
       Выйдя из перта, я так была счастлива, что позабыла о скором приезде свекрови.

Глава 9.

      Галида, приехав в поместье, меня удивила. Обычно мы ладили с ней, но она в этот день оказалась не в духе. Сказав две-три фразы сквозь зубы, она удалилась к себе.
      — Что такое с Галидой? — спросила я. — Очень устала в дороге?
      — Она тебе скажет сама. И чем позже, тем лучше, — ответил Гратур.
      Объяснение вышло простым и жестоким.
      — Я знала, что ты ему вовсе не пара, — надменно сказала Галида. — Он — умный, красивый, воспитанный, а ты — простая деревенская девка, хотя и богатая. Если бы только не деньги! Ты очень умело поссорила Стентона с Ров, понимая, что если они разойдутся, то Стентону все же придется взять в жены тебя. А они так любили друг друга! Так долго мечтали о свадьбе! Я так сожалею об этой размолвке, сломавшей две жизни...
      — Не поздно ли? — с легкой насмешкой спросила я. — И вы так честно клялись, что я вам как родная дочь. Так где же правда?
      — А я и старалась тебя полюбить! Я надеялась, что ты хорошая девушка, хоть и дурно воспитана. Но я ошиблась. Свинья не оценит щербета, природа возьмет свое!
      Дальше Галида сказала все, что она думает о моей внешности и моем вкусе, о грубых манерах, о странной родне. (Поначалу я думала, что она что-то узнала о Норте, однако слова относились к Инджильду, который, имея огромные связи, решил жить “в глуши”.)
      — Хорошо еще, что ты не слишком рвалась на приемы, и нам не пришлось краснеть! — гордо сказала она на прощание.
      — Галида — мать. Пока ты помогала ее сыну быть наверху, она честно любила тебя. Поняв, что ты мешаешь его продвижению — возненавидела, — сказал мне Гратур.
      — Ну что ж... Если ей так удобно, пусть думает, что я последняя дрянь, — равнодушно ответила я. — Лишь бы только она не внушала моим сыновьям эти мысли.
      — Галида — не лучшая бабушка. Вряд ли она будет нянчиться с внуками. А вот сплетни она разнесет, — усмехнулся Гратур.
      — Пусть разносит. Соседи меня знают с детства, они не поверят, — ответила я, но мне было невесело.
      “Стентон и Ров? Быть не может! Мы были всегда вместе, если бы там что-то было, то я бы заметила. Галида просто придумала эту историю, чтобы позлить меня,” — думала я, а в душе оставался какой-то противный осадок.
     — Гратур, мне нужно повидать одну женщину. Мы с ней когда-то были очень дружны, но потом потеряли друг друга, — сказала я. — Я хочу съездить к ней.
     — И ты желаешь, чтобы я проводил тебя?
     — Нет, не желаю. Ведь мы с ней не виделись несколько лет и присутствие третьего...
     — Вам помешает?
     — Вот именно.
      — Жаль, но придется смириться. Ведь Око не может покинуть свою подопечную, — с легкой насмешкой сказал Гратур. — Или ты предпочтешь взять Галиду?
      — Не думала, что ты так рьяно начнешь исполнять “долг”, — с досадой ответила я. — Я считала, что это — пустая формальность!
      Гратур мне ничего не ответил, однако в назначенный день он поехал в замок Вальдона, где жили Бефар и Ровена. Мне это совсем не понравилось. Я промолчала весь путь, но он словно не видел моей неприязни. По счастью, Гратур, познакомившись со всем семейством, оставил нас с Ров, предпочтя болтовне двух подруг разговоры с Бефаром о местной охоте.

[Dolores(9)]

      Ровена была рада мне.
      — Я скучала! Мне не хватало тебя, — повторяла она.
      Было видно, что ей одиноко здесь.
      — Бефар — хороший муж. Добрый, заботливый, любящий... Только уж слишком простой. Ему трудно понять, что есть что-то помимо хозяйства, пирушек, охоты. А я скучаю по Гокстеду, мне не хватает подруг. Наши праздники кажутся грубыми после того, что я видела. Но я не жалуюсь. Мне не хватило отваги устроить свою жизнь так, как я хотела. Я слишком боялась молвы, — улыбаясь, сказала она.
      — Ты боялась молвы? — повторила я. — Но почему? Что такого могли про тебя рассказать?
      — Про меня — ничего. Но тогда я была так глупа, что считала: малейшая сплетня о будущем муже пятнает мою честь. К тому же, узнав, в чем его обвиняют, я очень обиделась. А ты смогла одолеть эту глупую гордость, и счастливо жить.
      — Ров, о чем ты? — спросила я, вдруг ощутив холодок.
      — Я? О Стентоне. Но ты не бойся, я тебя не виню. Я действительно рада за вас.
      — Ты любила его?
      — Я была влюблена, мне казалось, что чувство взаимно. Когда мы приехали в Гокстед, он сразу же начал ухаживать: слал мне записки, цветы (я тебе говорила, что это моя тетя ставит букеты, желая, чтобы в комнате было красиво.) А потом как-то раз, когда мы с ним гуляли, он начал меня целовать, а потом попросил выйти замуж.
      — И ты тогда мне ничего не сказала?
      — Да. Стентон просил, чтобы это была наша тайна. Он видел, что ты увлеклась им, но он не хотел ссорить нас. А потом разразился скандал, и я очень обиделась, что он, говоря о любви, смел пойти к этой девке. Когда я уехала, Стентон писал мне, но я порвала его письма.
      — Не может быть! Он ведь тогда уже сделал мне предложение...
      — С горя... А я не смогла простить и вышла замуж за Бефара. После, немного опомнившись, я пожалела, однако уже было поздно хоть что-то менять. Я была даже рада, что он из всех девушек выбрал тебя, Альдис.
      — А я не рада. Знай я тогда правду, сейчас я была бы счастливее, — тихо ответила я.
      — Но ты с тем, кого любишь. И вы не расстанетесь!
      — Уже расстались, — ответила я.
      Изумленно взглянув на меня, Ров спросила:
      — Но как? Почему?
     Я сказала ей все. Но рассказ Ров не слишком понравился.
      — Очень похоже на сказки, которые так любил Рэндалл, твой друг детства. Альдис, а ты ничего не придумала?
      — Разве такое придумаешь?
      — Даже не знаю... Мне очень жаль Стентона.
      — Да? А меня? Меня не жаль? — вдруг вспылила я.
      — Знаешь, в тебе что-то есть... Что-то странное... И оно было всегда. Как-то раз я ходила к гадалке. Она мне сказала, что все, что случается с нами, мы сами к себе привлекаем. И я верю ей. То, что было с тобой, не смогло бы случиться со мной или с кем-то другим!
      — Замечательно! Значит, лишь я виновата в том, что меня выкрали ночью из замка и заперли в мрачном глухом подземелье? Лишь я виновата в том, что я дрожала от страха перед чем-то неведомым? Я погубила жизнь Стентона тем, что посмела вернуться живой непонятно откуда?
      — Зачем ты так, Альдис?
      — А как? Как еще я могу говорить?
      Я обидела Ров своей резкостью, но она сделала все, чтобы не показать это мне.
      — Мы с тобою подруги. Ты можешь ко мне приезжать в любой день, я всегда буду рада тебе, — с легкой грустью сказала Ровена, прощаясь.
      — Спасибо, — ответила я, хотя знала, что вряд ли заеду еще.

      — Гратур, он любил Ров, а женился на мне, вот откуда все беды, — сказала я, на-прочь забыв, что какие-то сутки назад я считала его врагом.
      — Нет, не любил. Стентон искал жену с состоянием и из хорошей семьи. Ты или Ровена — не важно, вы обе ему подходили, хотя он, наверно, считал, что Ровена эффектнее смотрится в обществе. Он не сумел оценить твое чувство.
      — Кто тебе дал право так рассуждать? Ты не смеешь его выставлять подлецом! Будь мой муж негодяй, он бы просто меня отослал, как положено, прямо в Обитель, лишив состояния и сыновей. А он сделал все, чтобы смягчить наказание!
      Гратур с насмешкой взглянул на меня:
      — Ты по-прежнему очень наивна, а Стентон таков, каков есть. Он из тех, для кого успех в обществе — все. Долг, мораль, честь, любовь — это только только крапленые карты в нечестной игре их семейки.
      — А ты? Чем ты лучше? Ты можешь пожертвовать всем ради чувства? — спросила я с вызовом.
      — Я поступаю всегда только так, как хочу. Для меня нет добра и нет зла. Есть желание, есть моя воля — и все, — иронично ответил мне Гратур.
     — Тогда ты — еще больший мерзавец, чем мой бывший муж!
     — Разумеется, — очень легко согласился Гратур.

[Dolores(9)]

Глава 10.

      Большой сад пропах терпкой сладостью яблок. Они созревали в поместье Инджильда раньше, чем у соседей. Тяжелые ветви сгибались до самой земли. Я любила всегда это время, и часто сама помогала собирать урожай. Но на этот раз запах плодов растревожил в душе непонятное чувство.
      — А может быть, вовсе не запах? И яблоки здесь не при чем? — приходило на ум.
Мне казалось, что мир должен был измениться. В последнее время душевный покой, обретенный в Гальдоре, ушел. Я не знала, что ждет меня. Радость? Беда? Неожиданность?
      — Знаешь, ты мне всегда нравилась, Альдис. Жаль, что ты настолько серьезно относишься к жизни, — однажды сказал Гратур.
      После приезда в поместье на время он словно забыл о своих притязаниях, но ненадолго. Он вел себя мягче, чем в городе, не приставал, но достаточно ясно давал мне понять, что отказа не примет.
      Меня это очень смущало. Я просто не знала, как дальше держаться с ним. Раньше я честно могла отвечать, что люблю мужа, но теперь Стентон расстался со мной. Я не верила, что он вернется. И я не могла утверждать, что меня раздражает внимание Гратура.
      Мой прежний опыт общения только мешал. Ни один из знакомых мужчин никогда не пытался со мною заигрывать.
     — Мне уже двадцать четыре... Галида успела рассказать всем соседям, что я беспутная женщина, и они стали меня избегать... Так чего я боюсь? Почему я стараюсь под всяким предлогом отталкивать Гратура? Что я теряю, ответив на страсть? Я вольна поступать, как хочу... — размышляла я. — Гратур мне нравится... Так почему бы и нет?
Как-то во время прогулки по саду он обнял меня. Я не стала противиться. Было тепло, сладко пахло цветами, жужжали мохнатые пчелы, и мне захотелось любви, ласки... Разум на время умолк...
      Но затмение было недолгим. Когда мы упали в стог сена, и он распустил корсаж платья, я остановила его.
      — Пошутили — и хватит.
      — Чего ты боишься? — спросил он меня.
      — Ничего. Мы с тобой не подростки, а взрослые люди и нам нужно думать о том, что мы делаем.
      — А для чего? Я хочу быть с тобой, и тебя тоже тянет ко мне, хотя ты и боишься признаться.
      — Я мать двух детей.
      — И поэтому ты собираешься похоронить себя заживо? Вряд ли они будут рады, увидев, как ты начинаешь ненавидеть весь мир, запрещающий жить тебе так, как ты хочешь.
      — Неправда! Я не виню никого, я сама хочу жить так, чтобы открыто смотреть в глаза людям.
      — И ты полагаешь, что, оттолкнув меня, ты совершишь подвиг? Не грех? — спросил он, продолжая меня целовать.
      Его руки, ничуть не смущаясь, скользили под платьем, и ласка меня волновала. Хотелось забыть обо всем, подчиниться, отдать свое тело, позволив с ним делать все, что он захочет...
      — Не надо... Нельзя так... Среди бела дня, в поле... А если кто-то увидит?... Нет... Нет!
      Но когда он меня отпустил, я расстроилась. Он должен был настоять, убедить меня, что мы с ним вправе друг друга любить. Словно бы прочитав эту мысль, он опять наклонился ко мне.
      — Все равно ты моя. Раньше, позже, но ты поймешь, Альдис, что нам с тобой по пу-ти... Я влюбился в тебя, когда только увидел. В тебе столько жизненной силы, что ты словно светишься... Я обожаю таких женщин!
      Его рука вновь скользнула под платье.
      — Какая красивая грудь... Твое тело...
      — Хватит, не трогай... — шепнула я. — Нет, не сейчас...
      Неизвестно, чем все бы закончилось, но громкий собачий лай вдруг напомнил, что где-то поблизости люди. Я резко его оттолкнула и села.
      — Отдай мой шнурок от корсажа.
      — Зачем? — спросил он.
      — Ты действительно думаешь, что я так пойду в замок?
      Он сразу заметил, что я начинаю сердиться, и отдал мне шнур.
      — То, что было сейчас, это только начало. Сегодня я снова приду к тебе. Эта ночь — наша.
       — Я запру дверь на засов...
       — Запирай, я войду в окно.
       — Окно будет закрыто...
       Гратур улыбнулся:
       — Со мной будет крупный алмаз, он разрежет любое стекло...
       — Это шутка?
       — Конечно. Ведь ты меня хочешь... Как я тебя... И ты потом будешь долго жалеть, если я не приду. И мы будем друг друга ласкать до утра... Ты узнаешь страсть, Альдис... Узнаешь, что значит мужчина, который действительно хочет тебя...
       Он был прав, я хотела быть с ним, но стыдилась признать это.
      — Ладно, посмотрим, — ответила я, поднимаясь с копны.

      Я боялась, что люди, увидев нас вместе, поймут, что случилось, однако никто ничего не заметил. Мне очень хотелось пить, и я прошла в кухню. Через открытую дверь я услышала голос кухарки:
      — ...и въехал на черном коне! А одет не по-нашему, весь в черных кожаных латах, с заклепками, и при мече и кинжале. А тощий-то! Щеки ввалились, рот — словно бесцветная щель, и глазища пылают огнем, как уголья в костре! Уж вроде бы и потемнели, а ветер подует, так сразу заходятся красным... Вот страх-то! Все тут же шарахнулись прочь... Он как зыркнет глазищами, как закричит: “Где исчадие зла?! Где ублюдки злодейки?!”
      — Вот это ты врешь! Он спросил у всех: “Где моя мать?” — а когда она вышла к нему, вошел в замок, велев всем молчать, если мы хотим жить! — перебил ее тут же лакей, но кухарка ничуть не смутилась.
      — Ну, значит, про госпожу и детей он спросил уже после того, как вошел!
      — Сам он нечисть! — раздался взволнованный голос молодой судомойки, недавно допущенной в замок.
       — Да нет, он всегда был такой. Даже в детстве его все боялись!
       Едва я вошла, два лакея, кухарка и судомойка умолкли, с испугом взглянув на меня.
      — Сколько вам говорить: в доме дети! — с досадой заметила я. — Малышам ни к чему слушать сказки про разную нечисть и сплетни про колдунов!
      — Это вовсе не сплетни, а правда, — начала судомоечка, но на нее тут же цыкнули:
      — Ну-ка, не спорь с госпожой!
      — Я не сержусь на нее, — успокоила я слуг. (Совсем не хотелось, чтобы они нападали на эту наивную девушку.) — Просто думайте, что говорите. Ведь мальчики могут войти и услышать. И испугаться!
        Потом я прошла к детям, и мы спустились в сад. Мальчики долго играли. Набегавшись, Адрит заснул у меня на руках. Отнести его в спальню мне было непросто, он был очень крупным ребенком.

[Dolores(9)]

       Мои сыновья спали в комнате рядом с моей спальней. Нас разделяла лишь дверь. Я могла в любой миг зайти к мальчикам, если хотела проверить, как им спится. Переодев малыша, я его уложила в кроватку.
     — Теперь раздевайся, мой ноги и тоже ложись, — улыбнулась я Лингу, который не слишком спешил в постель.
     — Нет, я боюсь. Можно я буду спать у тебя?
     — Ты уже большой мальчик, — ответила я, удивляясь нежданной причуде.
     — Ну и что? Черный дядя сильнее меня!
     — Черный дядя? — спросила я.
     — Да. Я боюсь его. Вдруг он придет сюда?
     “Мало я отругала прислугу! — со злостью подумала я. — Заморочили голову мальчику!”
      — Твой черный дядя — обычная сказка, — сказала я сыну.
      — Нет, он настоящий. Я видел его! — заупрямился Линг, надув губы.
Он часто капризничал, чтобы добиться того, чего хочет. Однако сегодня он не притворялся. Линг вправду боялся, он искренне верил тому, что сейчас говорил.
      — Хорошо, хорошо. Умывайся и спи в моей комнате, — быстро ответила я.
“Может, это и к лучшему? Может, Святой подает знак, что я не должна поддаваться порыву, который меня занесет неизвестно куда? Я должна быть с детьми, поборов искушение... Видя, что Линг в моей комнате, Гратур не станет меня обнимать... Я смогу одолеть наваждение этого полдня,” — подумала я, но спокойствия не было. Я ощущала неясную горечь.
     — Да ты и не любишь Гратура, тебя просто тянет к нему, — повторяла я, — а это грех. Тебе нравится, что он с тобой, что готов помогать, развлекать и ухаживать, но это чувство совсем не похоже на трепет, который в тебе вызывал Стентон... Но дверь придется открыть! Стук разбудит ребенка... А так, когда Гратур войдет, я ему объясню, почему Линг со мной. Он сумеет понять... Почему же мне так неспокойно?
     Поверив, что я рядом с ним, Линг уснул сразу, так как устал. Я не стала ложиться, я просто сидела с ним рядом. Гратур не приходил...
     Кашель Адрита был очень громким. Я помнила, как он без спроса три дня назад целый час провозился в холодном ключе, пока нянька болтала с подругой.
      — Так жарко же! Все ребятишки на речке купаются... Я и подумала: там глубоко, а здесь мелко, пускай охладится, — пыталась она оправдаться, хотя сама знала, что ключ холоднее реки.
      Я боялась за Адрита, но мальчик был бодр и весел. Мне стало казаться, что все обошлось. Но, похоже, купание даром ему не прошло.
      Осторожно разжав руку Линга, я встала. Уже засыпая, он меня попросил, чтобы я не тушила свечу. Взяв подсвечник, я вышла в соседнюю комнату. Адрит спал, сбросив с себя одеяльце. Я тихо коснулась его лба, он не был горячим. Укрыв малыша, я хотела вернуться, как вдруг странный скрежет отвлек меня. Он исходил от окна. Кто-то резал стекло.
      — ... я войду в окно. Со мной будет крупный алмаз, он разрежет любое стекло...
Разве Гратур не пошутил?
      — Это просто нелепо: испортив стекло, влезть в окно, когда можно войти через дверь! — раздраженно подумала я. — Пусть он только войдет, я скажу ему все! Я скажу, что подобная выходка больше подходит ребенку, чем взрослому. Как я могу на него по-ложиться, когда он так глупо ведет себя? И для чего было лезть через детскую?
      Эта мысль вдруг отрезвила меня. Даже если бы Гратур решил войти так, как он мне обещал, он не спутал бы окна. Он знал, где спят мальчики, значит...
      — Грабитель? Ночной вор? А может...
      Меня пронизала волна страха. Я не забыла, с чего начались мои беды. По счастью, когда Адрит уснул, я задернула шторы. Грабитель не видел свечу, он не знал, что я в комнате. Взяв сына на руки, я отнесла его к брату и, положив, на кровать, заперла дверь снаружи ключом. В ответ на его тихий лязг из соседней комнаты раздался отчетливый звон стекла. Тот, кто проник в замок, не собирался особо таиться.
     

[Tany]

Вот и не верь сказкам...

[NNNika]

Большое спасибо за продолжение. Очень интересно, хоть и жутковато.

[Dolores(9)]

Вот и не верь сказкам...

Ага! 

Большое спасибо за продолжение. Очень интересно, хоть и жутковато.

Жутковато? Часть Альдис?  Интересно, что ты тогда скажешь про 2 других "дневника" 

      Надеясь, что замок выдержит, если бандит рискнет ломать дверь, я решила позвать слуг. Однако, шагнув в коридор, я наткнулась на Гратура.
      — Гратур, там вор! В детской комнате! — быстро шепнула я, думая, что он сейчас созовет слуг.
      — Один?
      — Да, по-моему, только один.
      — Любопытно, как он попал в замок... Ведь мост давно поднят?
      — Неважно, скорее зови сюда нашу охрану, ведь там дети!
      — Лучше не стоит спешить. Вряд ли это обычный грабитель... Бродягу не пустят на двор. Значит, здесь что-то скрыто, а тайны — опасная штука, — заметил Гратур. — Скажи, у тебя есть веревка?
      — Нет.
      — Значит, сними шнур со шторы и жди, когда я позову. Вряд ли этот ночной гость успеет понять, что к чему, когда я оглушу его.
      — Что ты задумал?
      — Увидишь. Зайдем к детям и закроем дверь на засов изнутри.
      Гратур вошел в мою комнату и, взяв тяжелый стул, встал у двери. Неожиданно в еле заметную щель между дверью и косяком проскользнула полоска металла. Легко поднырнув под засов, она стала его поднимать. Я не думала, что засов можно открыть таким образом.
      — Если бы Гратур пошел за охраной, то мне бы пришлось самой встретить грабителя, — думала я, наблюдая за узкой полоской.
      Засов, тихо звякнув, скользнул вверх, и дверь отворилась. Мужчина шагнул за порог и... Свалился на пол.
      — Ты убил его?
      — Нет, я надеюсь, — ответил мне Гратур. — Ведь он нам нужен живым. Давай шнур, Альдис, и зажги свечи. Сейчас мы его свяжем и перетащим в детскую, чтобы не разбудить малышей. Нужно выяснить, кто его нанял.
      — Кого?
      — Его, керха. Этот наемный убийца не станет работать бесплатно, хотя... Дай свечу! Да... Не нравится мне униформа у нашего пленного.
       В свете свечи я увидела странные черные латы из кожи, покрытой заклепками.
       — Это же он! Тот, о ком говорила кухарка с лакеями! — вдруг пронеслось в голове. — “Черный дядя”, которого так испугался Линг! Значит, он вовсе не сказка, не вымысел?
       — Это не просто убийца, — сказал Гратур. — Наш “черный друг” — из особых частей, выполняющих “волю Святого” при “Службе”.
       — При “Службе Магии”?
       — Да. Он из “черных фанатиков”, тех, что убивают ради безумной идеи. “Фанатик” охотно взойдет на костер, если сможет с собой прихватить того, в ком скрыта Сила, еще неподвластная “Службе”. Будь с ним осторожна!
       Прежде, чем вытащить тело мужчины из моей комнаты, Гратур решил кое-что предпринять.
      — Чтобы не разбудил малышей, — сказал он, запихнув керху в рот носовой платок. — Дай полотенце.
      И я подчинилась. Мне нужно бы было спросить, когда Гратур успел догадался, что это не просто грабитель, а керх, и откуда он знает про “черных фанатиков” “Службы”, но мне сейчас было без разницы.
     — Я жду тебя в детской, — сказал Гратур. — А ты пока разбуди Малену, твою няньку. Пусть побудет с детьми. Альдис, она не болтлива?
     — Ты можешь ей верить, — ответила я.
     Перекинув тело керха через плечо, Гратур поволок его в детскую. Нужно было идти за Маленой, но я пошла следом за Гратуром, осознавая, что после всего, что случилось, боюсь идти в комнату няни одна. Кажется, Гратур понял мой страх, так как, опустив тело керха на пол, торопливо шепнул мне: "Тогда побудь здесь," — и куда-то ушел.
      Я осталась одна с черным пленником. Он был еще без сознания. Мне захотелось поближе увидеть его лицо. Я подняла свечу и...
      — Рэндалл?! — имя само сорвалось с моих губ.
      Не узнать его было нельзя, хотя мой давний друг похудел, возмужал и окреп. Стали глубже провалы глаз, жестче линии надбровных дуг, лоб покрылся морщинами, а на висках...
      — Седина? Быть не может! Ему же нет и тридцати! Или все-таки есть? — размышляла я. — Вряд ли...
       На миг я забыла, что Рэндалл опасен. Забыла, что он, оказавшись в моем замке, не пожелал мне открыться. Забыла, как он проник в комнату к детям, разрезав стекло, и открыл засов. Друг бы не стал так вести себя. Но я как будто вернулась назад, в свое детство. Я помнила, как он дарил мне пушистые пестрые перышки птиц, как носил землянику из леса... И как помогал искать Орби... И как горячо поддержал меня перед своим отъездом в Лонгрофт...
      — Рэндалл! — снова окликнула я.
      Он, наверно, услышал мой зов, потому что открыл глаза. Моя кухарка не солгала, они были как будто потухшие угли. Во взгляде совсем не осталось тепла и сочувствия, только холодная ненависть.
      — Рэндалл, я Альдис. Ты помнишь меня?

[Dolores(9)]

      Я надеялась, что он узнает меня, встрепенется, в глазах вспыхнет радость... Реши Рэндалл лишь притвориться, что все между нами как прежде, и я бы забыла наказ, развязала бы путы, но он не желал лгать. Во взгляде его черных глаз было лишь отвращение, гнев, сожаление, что он вынужден быть со мной рядом.
       — Что стало с ним? Рэндалл и раньше был странным, но все-таки...

      Гратур, войдя, испугал меня.
      — Как пленник?
      — Это же Рэндалл, мой старый... знакомый, — ответила я. (Сказать “друг” мне уже было трудно.)
      — Малена пошла к детям, а мы узнаем, что старый знакомый искал в этой комнате.
      — Он как зыркнет глазищами, как закричит: “Где исчадие зла?! Где ублюдки злодейки?!” — вдруг вспомнилось мне.
     — Ты искал моих мальчиков? Но для чего? — обратилась я к Рэндаллу после того, как Гратур вытащил кляп.
    — Семя Лайцерфа может обманом взойти среди пашен Святого. Блажен, кто его истребит, — равнодушно ответил мне Рэндалл. — Чем раньше, тем лучше.
     — О ком это он говорит?
     — О тебе и твоих детях, Альдис, — ответил Гратур. — Так ведь, Рэндалл?
     — Добрах личин у Лайцерфа хватает, — таким же безжизненным тоном сказал Рэндалл.
     — Это же бред! Рэндалл, помнишь, как ты защищал меня? Как угощал земляникой? Мы вместе росли, и ты видел, что я чту законы Святого, хожу в храм, живу так, как все.
     — Кровь волчицы возьмет свое даже в стае собак. Переняв их повадки, она остается волчицей.
     — Что я тебе сделала, Рэндалл? — спросила я. — Что заставляет тебя прибегать к аллегориям?
     — Это обычный язык “черных”, — сразу ответил мне Гратур. — Скажи, Рэндалл, кто же тебе заплатил за убийство?
     — Святой. Колдовской крови нет места в мире.
     — Понятно...
     — А мне — нет! — вмешалась я.
     — Рэндалл узнал, чья ты дочь, — пояснил Гратур. — И он решил устранить тебя. Так?
     — Но ведь дети Хранителей — это обычные люди, в них нет Силы! — снова вмешалась я.
     — Совы рождают совят, а не лебедей. Сила Лайцерфа бывает сокрыта, но может проснуться в любой момент, — гордо ответил мне Рэндалл.
     — Он самый обычный фанатик. Таким всюду чудится Магия, Лайцерф и Зло, — сказал Гратур, взглянув на него. — Рэндалл вряд ли изменится.
    — Если я выживу, то уничтожу вас всех: эту ведьму, щенков и тебя. Для Отступника нет снисхождения.
     — Вряд ли Отступник захочет ждать смерти, — сказал Гратур, вынув кинжал.
     — Нет, не надо! Нельзя убивать безоружного! — крикнула я. — Нужно завтра собрать всех мужчин в замке и рассказать о ночном появлении. Пусть они сами решат, что им делать с ним.
      — Это опасно, — ответил немедленно Гратур. — Керх “Службы” способен на все, а уж “черный фанатик”...
     — Не надо! — опять повторила я. — Лучше пока запереть его здесь.

[Dolores(9)]

Глава 11.

      Я не знала, что Рэндалл сумеет бежать до рассвета, разрезав веревки кусочком монеты...
      — Я даже не знал про подобные штуки, — сказал Гратур, глядя на острый металл. — Я был должен убить его сразу. Теперь нам придется забыть про покой. “Черный” лгать не умеет и слов просто так не бросает. Поклявшись убить, он убьет.
      — Рэндалл с детства был странным, — опять повторила я. — Когда он в первый раз услыхал, что я дочка Хранителя, он был готов растерзать меня... Кто бы подумал, что эта история вновь повторится?
     — Любой, кто имел дело с “черными”.
     — Скажи, почему он сказал: “Для Отступника нет снисхождения?”
     — В юности я был допущен в Лонгрофте в один дом, — подумав, начал рассказ Гратур. — А сын хозяина был очень рьяным поклонником “Службы”, он знал о ней все. Там я и познакомился с керхами, с “черными”, а один раз был представлен и Жрице из “Службы”. Потом я был послан за Море, в военный поход. Там попал в плен, бежал, повидал очень многое... И, возвратившись назад, не скрывал ничего из того, что увидел. Однажды в трактире я встретился с тем, кто знакомил меня с иерархией “Службы”, и честно сказал, что не вижу особой беды в колдовстве, что намного страшнее бездумно считать злом все, что непонятно. Наутро ко мне подошел гонец “Службы” и вручил свиток, который приказывал мне прибыть в нужное место в такое-то время. Но я не пошел, потому что знал: это самый обычный арест, и я решил убежать. У реки я натолкнулся на тело бродяги, который недавно утоп. Я надел на него свой камзол, именной перстень и положил в карман свиток из “Службы”, а сам скрылся, взяв с собой деньги, которые были, часть вещей, и коня. Я надеялся: “Служба” поверит в мою смерть, но, видно, ошибся.
      — Тогда-то ты и приехал? — спросила я.
      — Да.
      — Ничего не сказав ни Галиде, ни Стентону? Ты не боялся подвергнуть их жизни опасности?
      — Нет. Те, кто платит за свой успех кровью других, не внушают мне жалости.
      — В чем же ты их обвиняешь? — спросила я, вызвав усмешку у Гратура.
      — Так, в пустячке. Только жалкий подлог, узаконенный властью грабеж и убийство. Всего ничего!
      — Ты уверен в том, что говоришь?
      — Абсолютно. Представь: молодой человек, полный пылких мечтаний и веры в добро и любовь, жил в поместье неподалеку от Гокстеда вместе с отцом. А родная сестрица отца жила в Гокстеде с сыном. Когда отец умер, в поместье к племяннику тут же примчалась его тетя. И привезла с собой милую девушку: нежную, робкую и вместе с тем очень пылкую. Юноша сразу влюбился, и девушка тут же ответила на его чувство. Другой бы, едва получив, что хотел, позабыл о красотке, а юный влюбленный спешит объявить о помолвке и будущей свадьбе. И тут ему вдруг доставляют приказ об отправке за Море, в поход.
     Это странно! Во-первых, прямых наследников в поход не берут. Во-вторых, сам Властитель ему даровал разрешение не покидать континент, о чем есть надлежащий указ. Молодой человек мог свободно оспорить такой необычный призыв.
     Но вмешалась невеста:
     — Ты мой герой! Воин! Люблю тебя! Ты же прославишь свое имя?
     Как же он мог отказать? Тетя тут же составила акт договора, в котором он все оставлял милой девушке, что будет ждать его, и наш герой-новобранец поплыл... Он не знал, что не он, а любимый сын тети Галиды по имени Стентон был должен отправиться в полк.
     — Как же это могло получиться?
     — Достаточно просто. Призыв из столицы сначала прибыл к наместнику Гокстеда. Он, вероятно, счел доводы тети Галиды довольно весомыми и заменил документ, вписав вместо сына племянника. Тетя ему обещала, что шума не будет, и Флоранс ей помогла. Они очень искусно смогли повести это дело, которое им принесло и поместье, и мирную жизнь драгоценному Стентону.
      — А он... Он знал? — осторожно спросила я.
     — Кое-что, хоть и не все. Флоранс вряд ли бы стала вдаваться в подробности сделки, принесшей им новый источник дохода. Она понимала: любовник не будет в восторге от этой измены.
      — А разве у Фло кто-то был? — удивленно спросила я. — Флоранс нигде не бывала одна!
      Гратур странно взглянул на меня.
     — Ты не знала? Я думал... Еще не прошло и недели, как я обнаружил... Ужели за все эти годы?
      Я долго не понимала его. Флоранс... Стентон... Догадка казалась безумной, но множество мелких деталей, казавшихся раньше неважными, вдруг обрели новый смысл.
      — Флоранс думала, что он возьмет ее в жены, — сказал Гратур, — но получилось иначе. Когда ты исчезла, она была рада. Твое возвращение тоже устроило всех... Показанья Амеды пришлись очень кстати!
     — И все-таки Стентон повел себя очень порядочно, — тихо сказала я.
     — Да? Он не стал бы тебя защищать, если бы не боялся.
     — Чего?
     — Мне пришлось пригрозить ему тем, что со мной документы архива и старый призыв. Их достаточно выслать Властителю, чтобы закон пришел в действие. Тюрьма — не худшее место за этот подлог.
     — И... Как Стентон повел себя? — тихо спросила я.
     — Стентон давно понял, чем обернется огласка.
     — Так вот что пугало Флоранс и Галиду, когда ты вернулся... Они опасались, что ты знаешь правду о том, как с тобой поступили, и сможешь ее доказать?
      — Не со мной, а с другим человеком, который уже никогда не сумеет спросить, почему они так обошлись с ним. Он любил Флоранс, верил Галиде, и очень жалел, что уже не увидит их... Я не случайно сказал про убийство. Мы вместе сражались и оба попали в плен. Я выжил, он вскоре умер от ран... Перед смертью он очень просил меня, чтобы я разыскал Флоранс и рассказал ей, что стало с ним... Только мне что-то не нравилось в этой истории пылкой любви. Возвратившись, я поехал не к нежной невесте, а в главный походный архив, где и выяснил многие вещи.
      — Так значит, когда ты явился в Гокстед, ты считал, что семью, поступившую так с твоим другом, не стоит жалеть?
     — Я не думал о мести, ведь мне было нужно укрыться от “Службы”. Меня не заботило, что с ними станет потом.
     — А тебя не пугало, что Фло и Галида поймут, что ты — вовсе не он?
     — Внешне мы были в чем-то похожи. Один рост, один цвет волос, тип лица. И я знал почти все о неделе в поместье, а шрам изменил лицо. А семь лет, пролетевшие после разлуки? Я верил, что в жизни Флоранс Гратур был не единственным. Трудно упомнить всех, кого используешь!
      — Как твое настоящее имя? — спросила я.
      — Гратур. Забавно, да? Я думал, сходство имен тоже мне пригодится, реши Галида проверить рассказы о жизни в плену.
      — Разве это возможно?
      — Еще бы! У “Ордена Правды” за Морем свои люди.
      — “Орден” когда-то не стал разбираться в смерти моего деда!
      — Так как почуял, что здесь пахнет магией. А для чего им проблемы со “Службой”?
      — Флоранс поняла, что ты вовсе не тот, за кого выдаешь себя... Я не поверила ей.
      — И напрасно.
      — Зачем ты мне все рассказал?
      — Когда я в первый вечер увидел тебя, то ты сразу понравилась мне. Чисто внешне, как женщина. Мне было трудно поверить, что ты не похожа на Фло. Я решил прихлестнуть за тобой.
      — Чтобы этим позлить и Галиду, и Стентона?
      — Нет, чтобы просто развлечься.
      — Спасибо за искренность!
      — Позже я понял, что я хочу быть с тобой. Я знал, что я уведу тебя. Раньше, позже, но это случится.
      — Я так легкомысленна?
      — Нет, просто Стентон совсем не подходит тебе.
     — Полагаешь, что мне нужен ты?
     — Почему бы и нет? Когда я направлялся сюда, я хотел предложить тебе вместе уехать.
     — Куда?
     — Через Море. Наш Лонгрофт воюет с князьями прибрежных земель, но внутри континента есть цепь городов, до которых Властитель не сможет добраться. Когда я сбежал, я попал в один. Там живет древний народ. Их осталось не так много. Город еще заселен, но поместья в окрестностях брошены, и они рады пришельцам, готовым селиться там, чтобы вести оседлую жизнь. Внеси плату — и начинай все сначала. Там вовсе не Царство Блаженства, но можно спокойно прожить, не боясь “Службы Магии”. Ведь Рэндалл вряд ли отступит. Он будет ходить за тобою, пока не убьет.
     — Но у меня дети, я не могу бросить их.
     — Мы возьмем их с собой, они смогут найти свое место в том мире.
     — А что скажет Стентон? Каким бы он ни был, но он их отец!
     — Ты считаешь, что он сможет их уберечь? Защитить? Рэндалл вряд ли позволит им жить. Для него кровь Хранителя — черная кровь. Даже в третьем колене.
Гратур, несомненно, был прав.
     — Но еще есть Гальдор. Если я с сыновьями уеду туда, то никто не вернет нас.
     — Ты вправе уехать в Гальдор, — сказал Гратур. — И я поеду с тобой. Я не думаю, что среди вирдов ты сможешь найти человека, который поймет тебя. Ты прожила жизнь здесь. И перед тем, как уехать, нам нужно решить, что нам делать с поместьем. Оно по за-кону принадлежит твоим детям. Решайся — и я помогу незаметно продать его, чтобы и ты, и твои сыновья, выбрав новое место, могли там купить новый замок и новые земли, которых никто не оспорит.

      Мы долго еще говорили. Уже занимался рассвет, когда Гратур ушел. Через три дня, подумав над тем, что он мне говорил, я решила уехать за Море. Во время визита к Ровене Вальдон намекнул, что он хочет купить все поместье. Два месяца мы незаметно готовились к сделке и путешествию, но на душе было смутно.
     — Бежишь от стыда, от позора, — сказала Ровена.
     Она не решилась сказать о нас правду Галиде, но холод, с которым она принимала меня, показал, что мы больше уже не подруги. Она осудила меня...

     Я не знаю, что будет за Морем, но верю Гратуру. Верю: мы сможем достойно про-жить нашу жизнь. Я уверена — он меня любит, и он не оставит ни Линга, ни Адрита, даже когда у нас будут общие дети. Я знаю, что стану счастливой, но...
     Ночью я видела сон: мы с Орбеккой гуляли по лугу. Орбекка, подруга, пропавшая без вести... Из-за меня... Я уже никогда не узнаю, что стало с ней.
     Я не узнаю, кем был Рамман, этот подросток-старик. Не узнаю, как я оказалась в глухом подземелье и как возвратилась домой. Никогда не пойму, почему Берольд был так похож на мифических херписов наших преданий...
      Что ж! Так решила Судьба! Я не стану терзаться догадками. Я БУДУ ЖИТЬ И ЛЮБИТЬ!

      Написала я,
      Альдис,
      дочь Норта,
      Хранителя из Гальдорхейма.

Конец первой части.

[NNNika]

Верю: мы сможем достойно прожить нашу жизнь.

Я тоже в этом уверена. У наших героев все в порядке и с сердцем и с головой.
Большое спасибо за интересную историю. С нетерпением жду остальные части.

[Tory]

Спасибо!
Очень захватывающе. Надеюсь, главная героиня будет счастлива за морем.
Жду продолжения!

[Dolores(9)]

Верю: мы сможем достойно прожить нашу жизнь.

Я тоже в этом уверена. У наших героев все в порядке и с сердцем и с головой.
Большое спасибо за интересную историю. С нетерпением жду остальные части.

Вам спасибо 

Спасибо!
Очень захватывающе. Надеюсь, главная героиня будет счастлива за морем.
Жду продолжения!

Я тоже надеюсь, что с ней будет все хорошо  Продолжение будет.

[Dolores(9)]

Часть 2.

Мемуары Раммана.

Пролог.

         Иерархия — вещь очень важная. В “Службе Магии” Скерлинга керхом, наемным убийцей во имя Святого, способен стать самый простой человек, пожелавший отдать свою жизнь на борьбу с колдовством. А отряды ловцов и разведчиков, ищущих Силу среди обычных людей, может честно пополнить не только ребенок, взращенный в тиши ката-комб Агенора и Скерлинга, но и разумный гомункул из колбы.
         И все же им, керхам, ловцам и разведчикам, как бы они ни пытались, вряд ли удаст-ся подняться выше Младших Подручных, помощников, что истребляют безумную погань, которая может прорваться в реальный мир из заточенья подземной Коры. Эти демоны, хоть и способны создать себе плоть, не владеют ни Силой, ни Знанием. Младший Подручный обязан уметь одолеть нежить, чтобы не дать ей заполнить физический мир.
         Если люди неплохо относятся к Младшим Подручным, то в Скерлинге их презирают. В магическом мире Подручный — работник, не получающий за свой опасный труд даже продления жизни. (Добычу, в которой есть Сила, у них перехватит любой Истребитель, который захочет пополнить свой прежний запас.)
          Жрицы и Мастера — это те, на ком держится власть “Службы Магии”. Жрицы способны сливать свою Силу в единый поток и сражаться с врагом, Мастера — подчинять себе тех, кто имеет реальную власть в людском мире, а так же воспитывать новых Владеющих Силой для Скерлинга. Мастер способен менять ход обычной истории. Именно Мастер из “Службы” диктует Властителю, как поступить, что решить, как построить политику Лонгрофта.
          В глазах людей, неспособных владеть Силой, Мастер — хозяин их жизни, который решает, кого заключить в подземелье, кого сжечь, кому разрешить мирно жить. Люди верят, что Мастер сильней Истребителя. Им не понять, что земная власть для Истребителя не интересна, он вырос из рамок привычного общества. Мастер мечтает подняться на эту ступень, сменить мир на астрал, позволяющий им моделировать Жизнь. И неважно, что изредка для Истребителя нужно сойтись в поединке с волшебником, чтобы забрать его Силу и Знание. Главное — это возможность менять окружающий мир.
          По легендам, особый долг Истребителя — битва с Лайцерфом, который способен пройти в человеческий мир. Если это случится, то все Мастера отдадут ему Силу и Жизнь. Но такие предания в “Службе” давно вызывают усмешку. Лайцерф — лишь легенда, которой Скерлинг пугает простых смертных, чтобы сберечь свою власть.
Если жизнь улыбнется, то Мастер может стать и Творцом. Истребитель — боец, а Творец создает Жизнь и Пищу для Скерлинга. Только Творец вхож в особые комнаты, где в колбах зреют гомункулы. Большая часть из них, вырастя, станет подпиткой для Мастеров, Истребителей, Жриц и Творца, горстка избранных сможет пополнить ряды низших кланов.
         Реальные дети, рожденные Жрицами от Мастеров — это высшая раса, надежда для Скерлинга...

Глава 1.

        Я помню, как я пришел в этот мир. Помню светлую комнату, тонкие простыни, очень холодную ванну, в которой меня искупали. Я помню особенный запах воды, такой терп-кий от горьких зеленых иголок, заваренных в ней. Помню руки Наставника, взявшего меня за ногу, как будто лягушку, и первый вопрос:
         — Такой дохлый... И будет считаться одним из нас?
Очень хотелось его стукнуть пяткой в нос, но мое тело не подчинялось желаниям разума...
         Любой ребенок из высшего клана подробно и четко расскажет о первых минутах прихода в реальный мир. Его память хранит каждый миг пережитого, чтобы в любой момент выбросить верный ответ на вопрос, продиктованный жизнью.
          Не помню я лишь свою мать... Для умелой и опытной Жрицы негоже растрачивать Силу, пестуя младенца, ей нужно как можно скорее вернуть себе прежнюю форму, способность сражаться с противником.

         Дальше картины из детства немного размыты. Я помню, что нянек нам, трем малышам, народившимся в Скерлинге от Мастеров, не положено... Будущий Мастер не вправе рассчитывать, что с ним будут играть и сюсюкать. Мы — высшая раса Земель, мы — опора для “Службы”, мы — цвет тайной Магии! Нас только трое: Тидар, Герт и я, Рамман.
          Наш путь предрешен уже с первого часа рождения. Игры — для тех, кто не годен для Знания, мы же должны постичь все, что дают Мастера.
        Уже с детства я знал, что, пройдя через путь Посвящения, сделаю все, чтобы стать Творцом Скерлинга. Меня не привлекали бои, хотя Силы во мне было больше, чем нужно для среднего Мастера. Думаю, кое-кто был бы непрочь откачать ее, прежде чем я повзрослею и научусь управляться с ней.
        Но я, Герт, Тидар не могли стать добычей для взрослых “вампиров”. (Глупцы зовут так Мастеров, не умея понять: в мире магии может прожить только тот, кто успеет взять Силу еще до того, как сам станет добычей другого.) Нас трех берегли.
       Мы росли вместе, зная, что выживут лишь двое. Это закон: из трех магов один дол-жен сгинуть, отдав свою Силу соперникам. А восемнадцать лет — это рубеж, за которым скрывается взрослая жизнь, и ты должен к нему подойти равным всем остальным Масте-рам.

        Тидар был самым крепким из нас. Грубоватый, немного угрюмый мальчишка, не блещущий острым умом, но упрямством способный поспорить с любой длинноухой скотиной, всегда раздражал меня. Он поднимал большой груз, легче всех управлялся с оружием и мог обычным ударом сбить с ног даже взрослого. Мощь «волн», которые он по-рождал на уроках магических битв, разносила любые преграды. И он унижал меня, как только мог.
        Тидар знал, что я лучше, умнее него. Я был самым способным из трех. Самым умным, спокойным, расчетливым. Герт и Тидар понимали, что я выше них, и стремились на мне отыграться. Для тонких натур нелегко выносить издевательства тех, кто грубее и проще, но я знал: придет день, когда эти двое заплатят за все.
       — Жди! До восемнадцати лет! — издевался Тидар. — В Лабиринте попробуешь нам отомстить! — Лабиринтом у нас называли часть узких подземных ходов, где шло Посвящение. — Только живым ты оттуда не выйдешь. Любому известно, что отклонение от норм — обида Святому!
        Я знал, на что он намекал. Полагали, что Мастером может быть только достаточно крупный мужчина.
       — Ведь тело — сосуд Силы. Чем ваш сосуд будет крепче, объемнее, тем больше Мощи войдет в него, — часто внушал нам Наставник, косясь на меня.
        Его явно смущал и мой маленький рост, и по-птичьи тонкие кости, и редкие рыжие волосы, что не хотели никак отрастать. Да и сами черты моего лица были другими, совсем не похожими на те, что здесь почитались за норму. Белесые узкие брови, прогиб между носом и лбом, характерный для многих людей, но постыдный для Мастера, и подбородок, который как будто был срезан, не раз вызывали насмешку.
       — Родись ты лет двести назад, и твоя жизнь угасла бы раньше, чем ты научился ходить, — как-то бросил Наставник. — Тогда не давали жить детям-уродам, пусть даже рожденным от Жрицы и Мастера.
        Эти слова оскорбили меня.
        — У меня две руки, две ноги, нет горба. Я прекрасно владею своим телом, Силой и разумом, хоть я поменьше Тидара и Герта, — сказал я ему, постаравшись скрыть гнев. (Проявлять свои чувства для Мастера было позорным.)
         Наставник лишь усмехнулся в ответ. Он не верил, что Сила способна держаться в моем хрупком теле. Ему было трудно смириться, что я не похож на других. Но потом он не мог не признать, что я очень способный ребенок.
         Моим особым оружием в наших учебных боях всегда были не «петли», не «сети» и не «воронки». Привычный для Мастера “луч-меч” из свитой энергии тоже не слишком прельщал. Я, как Герт и Тидар, постигал все приемы, но мне помогал побеждать дар “особых заклятий”, который во мне проявился уже в пять-шесть лет. Слова сами ложились в особые гулкие строчки, слетавшие с губ и имевшие мощную власть. Я мог ими намного быстрее свалить врага и ввести в транс, чем обычным заклятием.