Рассказ-пародия - II

[Drago63]

Добавление доктора Ливси.



Моего дорогого друга Джеймса Хокинса, которого я называл просто «Джим», поскольку он по возрасту годился мне в сыновья, и я любил его, как сына, призвал к себе Тот, кто выше людей. Увы, есть болезни, против которых бессилен даже самый опытный и добросовестный врач. Клянусь, я сделал все, что мог, но единственное, чем я сумел помочь бедному Джиму – хоть как-то облегчить предсмертные муки. Я горько оплакал его. Не верьте, что врачи становятся с годами черствыми и бездушными, это бессовестный обман. Мы такие же люди, и нам также ведомы простые человеческие чувства.
Он умер в собственном доме, окруженный любящими детьми и внуками. Может, ему было от этого легче… Не знаю.
Вскоре после похорон, старший сын Джима попросил меня прочитать рукопись, которую его отец создавал вплоть до последних дней своего земного существования. Честно признаюсь: первым моим побуждением было отказаться, под любым благовидным предлогом. Мне показалась невыносимо тяжелой сама мысль, что я буду читать строки, написанные дорогим мне человеком, которого уж нет среди нас. Но я согласился, неожиданно для самого себя, и не пожалел. Хотя слезы много раз показывались на моих глазах, когда я читал воспоминания Джима, мне стало легче на душе.
Мой бедный друг не успел написать о многих важных вещах, касающихся всего, что связано с той трагической и поучительной историей. Поэтому я беру на себя смелость создать нечто вроде эпилога к его труду. Надеюсь, Джим не рассердился бы на меня за это.
Волшебное появление нескольких людей прямо из воздуха наделало много шуму в наших местах. Велось следствие, но все в итоге закончилось ничем. Родители Джима твердили, что сами момента появления не видели, а эти «пришельцы» были явно не в ладах с головой. Все прочие свидетели несли такую чушь, опровергая друг друга, что у высоких чинов, ведущих расследование, ум зашел за разум. Я же, перед тем, как отбыть в Бристоль, отвечая на вопросы, с важным видом твердил про массовые галлюцинации, порожденные невежественными суеверными умами. И для пущего эффекта сам вопрошал: «А если завтра вдруг какой-то фермер заявит, что он много раз видел на торфяном болоте огромную призрачную собаку с горящими глазами и свечением вокруг морды, неужели и этому нужно будет поверить?!» Как ни странно, это подействовало. Комиссия быстро убралась восвояси, больше никого не донимая. На прощание она посоветовала местным жителям чаще молиться, меньше пить и больше закусывать. И вообще, не отвлекать занятых людей от дела всякой ерундой!
Местные жители, разумеется, были смертельно обижены. И залили свою обиду таким количеством выпивки, что выручка родителей Джима подскочила чуть ли не втрое. (Разумеется, мистер и миссис Хокинс были этому только рады). А потом как-то само собой рыбаки, фермеры, арендаторы и даже кузнец Гарри Смит пришли к выводу, что им все действительно только померещилось. Женщины сопротивлялись дольше, но и их удалось в этом убедить. Так что, про «пришельцев» скоро позабыли.
О том, что происходило на борту «Испаньолы», Джим рассказал сам и весьма подробно, поэтому не стану повторяться. Я расскажу о событиях, случившихся после того, как сокровища Флинта были найдены и благополучно перегружены на корабль, пираты перебиты, а «Испаньола» отправилась в обратный путь. Но по дороге, как и было обещано, мы сначала зашли в Нью-Йорк, чтобы высадить там троих наших попутчиков. Признаюсь, на меня произвело колоссальное впечатление то, что я увидел. Какая природа, какие необъятные просторы! Подозреваю, что наши американские колонии еще заставят говорить о себе.
Итак, краснокожий вождь Чингачгук и его друг мистер Натаниэль Бампо, более известный в тех краях как Убийца Оленей, высадившись в порту Нью-Йорка, вновь направились на поиски невесты вождя, которую звали Уа-Та-Уа. Они надеялись, что теперь никакое злое волшебство не помешает им достичь цели. Я рад сообщить вам, любезные читатели, что их надежды оправдались в полной мере. Пропавшая девушка обнаружилась в стойбище гуронов, на берегу так называемого Серебряного озера, из которого берет исток та самая река Саскуихэнна, название которой я в свое время долго не мог выговорить. Посреди озера на отмели был построен дом, где проживала семья траппера, или охотника на пушного зверя с помощью капканов и ловушек. Состояла эта семья из самого хозяина по имени Томас Хаттер и двух его дочерей — Джудит и Хетти. Всем им довелось сыграть свою роль в освобождении Уа-Та-Уа, только поэтому я и упоминаю их. Джудит была потрясающе красивой, хоть и легкомысленной, а Хетти, бедняжка, не могла похвалиться умом, хоть природа и наделила ее кротостью и милосердием.
Увы, на долю семьи Хаттеров выпало много горя. Томас Хаттер был ранен и скальпирован гуронами и вскоре скончался от болевого шока и обильной кровопотери, Хетти получила случайную рану во время разгрома гуронского стойбища и также умерла. Уцелела лишь Джудит – девушка, как уже было мною сказано, потрясающей красоты, бойкого нрава и несколько… э-э-э… вольного поведения. Судя по слухам, дошедшим до меня, она даже предлагала мистеру Бампо жениться на ней и навсегда поселиться на берегах озера, благо тот был покорен красотой и богатством тамошних лесов. Так и сказала: «Вернемся сюда после того, как нас благословит в форте священник. И останемся здесь навсегда!» Но мистер Бампо отказался: то он просто ли не захотел связывать свою судьбу с девицей, хоть очень красивой, но обладающей весьма подмоченной репутацией, то ли слишком дорожил своей свободой, не желая менять ее на узы супружества. Джудит была потрясена до глубины души: такую красавицу отверг какой-то простой охотник! Но горевала она недолго, вскоре утешившись в объятиях одного из королевских офицеров, который и раньше дарил ей свою благосклонность, а теперь стал щедро содержать ее, не дав, однако, своего имени и титула. Ладно, не будем осуждать несчастную девушку. Как говорится, «не судите да и не судимы сами будете».
Мистер Бампо геройски проявил себя. Он так отважно сражался с гуронами, что внушил им не только страх, но и глубокое уважение. Представьте себе, пытаясь помочь другу, он попал в плен к дикарям! Гуроны отпустили его, чтобы отнести письмо в дом Хаттера, но предварительно взяли слово, что тот вернется на рассвете следующего дня. И мистер Бампо сдержал свое слово, хотя прекрасно знал, что ему грозят жесточайшие пытки. Перечислять их не буду, но поверьте, что при одной мысли о таких мучениях волосы дыбом поднялись бы на голове. Красавица Джудит умоляла его не идти на такие муки. Но он твердо ответил: «Я же дал слово, я обязан его сдержать!» Удивительный человек… Я неоднократно задавал себе вопрос: хватило бы у меня мужества поступить так же в подобной ситуации? И не находил ответа. Хочу надеяться, что хватило бы. Хотя, кто знает…

[Drago63]

Господь дал ему силы перенести первые испытания и уберег от страшных увечий. А потом подоспели солдаты и разгромили лагерь гуронов. Именно в том бою и была смертельно ранена бедная Хетти Хаттер.
Гуроны дали мистеру Бампо прозвище «Соколиный Глаз» за его потрясающе меткую стрельбу. Он прославился в колониях, оказал большие услуги многим важным лицам. Судя по тем сведениям, которые у меня есть, мистер Бампо до сих пор не женат. А зря! Такие люди обязательно должны оставить потомство. Впрочем, тут за него решать никто не может, разумеется.
Чингачгук женился на Уа-Та-Уа, и в этом браке был рожден сын Ункас, впоследствии прославивший свое родовое имя. К сожалению, Уа-Та-Уа умерла меньше чем через пятнадцать лет после свадьбы, да и Ункас рано погиб. Порой у меня возникают мысли: может быть, именно эти трагедии в семье его близкого друга и отвратили мистера Бампо от желания вступить в брак и иметь детей? Очень даже возможно…
Что касается французского дворянина месье д'Артаньяна, то он каким-то чудом умудрился добраться до Канады, сохранив по дороге голову. Ибо горячий нрав упомянутого француза и его привычка видеть в любом чуть искоса брошенном взгляде чуть ли не смертельное оскорбление, которое можно смыть только кровью, нажили ему целую кучу врагов. Просто удивительно, как он не попал в тюрьму! (Или того хуже, на эшафот). Я сбился со счету, сколько раз его имя связывалось со скандалами и дуэлями (мы ведь в Англии читаем и газеты из северо-американских колоний, хоть и приходящих с большим опозданием). В конце концов, пылкий француз очутился в Квебеке, всполошив уже тамошнее общество. Если верить слухам, генерал-губернатор Канады чуть ли не орал на него в своем кабинете: «Хватит дуэлей! Я сказал, хватит дуэлей!!!» а потом добавлял, чуть ли не умоляюще: «На сегодня – хватит дуэлей!» Дамы были от него без ума, мужчины же испытывали совсем другие чувства, по вполне понятным причинам. Да, среди мужчин друзей у него почти не было. За исключением одной троицы таких же беспутных и отчаянных гуляк и задир. Звали их, если не ошибаюсь, Атос, Портос и Арамис (Боже милостивый, ну и имена! «Атос» — это вообще название горы, если мне не изменяет память…) Наш гасконец сделал карьеру по военной части и, если не ошибаюсь, уже дослужился до генеральского чина. Кто знает, может быть, станет даже Маршалом Франции (чем черт ни шутит!)
Сквайр Трелони разумно распорядился доставшимся ему богатством. Хотя, говоря откровенно, излишняя эмоциональность, всегда свойственная ему, а также доброе сердце и чрезмерная доверчивость порой служили плохую службу. Всякого рода проходимцы и ловкие мошенники, прослышавшие, что «Трелони купается в золоте», буквально засыпали его горестными жалобами и просьбами о помощи, расписывая свои невзгоды, или предлагая принять участие в каких-то сомнительных следках, будто бы сулящих быстрое и надежное обогащение. Слава Богу, что у сквайра хватило ума взять в жены очень здравомыслящую и сдержанную женщину, которая обладает мягким, но сильным характером и умеет влиять на мужа, остужая его пыл. Без нее, боюсь, он очень быстро пустил бы все свои денежки по ветру, как это сделал бедняга Бен Ганн… Как уже упоминал Джим, Бен Ганн согласился привести нас в ту пещеру, где лежали найденные им сокровища Флинта, если сквайр Трелони даст слово джентльмена, что хотя бы одну тысячу фунтов получит тот, кто их нашел. Как вы легко можете догадаться, он тут же получил это слово. И сдержал свое…
Да, Бен Ганн показал, на что он способен! Я ни за что не поверил бы, что взрослый человек, вроде бы находящийся в здравом уме, может растратить целую тысячу фунтов (повторяю, целую тысячу фунтов!!!) всего-навсего за три недели. Я рассмеялся бы в лицо тому, кто сказал бы такое. Я счел бы это за бред сумасшедшего. Но именно это и случилось. Через три недели после возвращения в Англию Бен Ганн предстал перед сквайром Трелони нищим и несчастным. И даже не смог ответить на простейший и естественный вопрос: куда, черт побери, он спустил такую кучу денег за столь короткий срок?! Только мямлил что-то, разводил руками и переминался с ноги на ногу, с беспредельно глупым и несчастным видом… Сквайр, конечно, отругал его по первое число (для его же пользы), а потом сделал доброе дело: взял к себе на службу. Бен Ганн стал привратником в его парке, а по воскресеньям поет в церковном хоре. Оказалось, что у него очень даже неплохой голос…
Капитан Смоллетт стал известным и уважаемым судовладельцем. Все подчиненные любят его за справедливость и заботу, хотя порой и жалуются на суровый нрав. Ну, что поделать, такой он по натуре человек! Кстати, Смоллетт и Трелони – добрые друзья. Я иногда в шутку напоминаю, как они сталкивались на борту «Испаньолы». А старички только улыбаются: мол, что поделать, и это было! Зато теперь!..
Ну, а что касается меня… Я мог бы бросить медицину и жить в свое удовольствие, на широкую ногу. Но не стал этого делать. Все-таки профессия врача накладывает отпечаток на человека. Тот, кто слишком хорошо знает, что такое – чужая боль и страдание, и как это важно – уметь их облегчать, дорожит этой возможностью. Не сочтите за высокопарность, для меня очень важно, что я могу хоть как-то помогать людям. Пусть даже далеко не все за это платят мне благодарностью… Да, благодаря своей доле сокровищ, я купил хороший дом, женился, стал счастливым отцом семейства и смог дать моим близким тот уровень жизни, который они заслуживают. Но врачом я был, врачом и умру. Уже скоро… Увы, время неумолимо. Надеюсь, мы встретимся с Джимом.
Теперь хочу сказать еще немного о том злодее, которому суждено было сыграть такую большую роль в нашей жизни. Я имею в виду долговязого Джона Сильвера – «Одноногого». Он как-то с гордостью произнес: «Меня боялся сам Флинт!» И, похоже, не врал… Вот откуда берутся такие люди? Ведь он любил Джима, относился к нему с искренней симпатией, это было очевидно. Тем не менее, он убил бы мальчишку, и рука бы не дрогнула. В том случае, если бы его замысел осуществился. Или приказал бы убить кому-то из пиратов. Сквайр Трелони относился к нему очень хорошо, с уважением. А Сильвер заявил: «Уступите мне сквайра. Я хочу своими руками отрубить его телячью голову». Джим слышал эти слова, сидя в бочке… Вот как это назвать? Что это – насмешка над промыслом Божьим, или расстройство психики?
Меня все время занимал вопрос: а если бы Сильвер не был убит на острове? Привезли бы мы его в Англию, в кандалах, зная, что там его ждет суд и верная виселица? Можете удивляться, даже возмущаться, но я в этом не уверен! В этом негодяе было что-то завораживающее. Очень даже может быть, что мы сжалились бы над ним. Например, оставили бы на этом острове, дав ему лишь самое необходимое, как Робинзону Крузо. Или даже позволили бы сбежать по дороге… Он тысячу раз заслужил смерть за свои злодеяния. Его руки по локоть в крови. Но, черт побери, мне его было жалко! И капитан Смоллетт, уж на что чуждый всякой сентиментальности человек, сказал про него: «Удивительная личность…» Правда, сразу же строго добавил: «И ему удивительно пристало бы болтаться на виселице».
В общем, перед вами воспоминания, написанные двумя их непосредственными участниками. Читайте же, и если они пробудят в ваших душах какие-то эмоции, заставят по-новому взглянуть на жизнь, стать добрее или поверить в чудеса – значит, авторы старались не напрасно. Помолитесь, пожалуйста, за упокой души бедного Джеймса Хокинса, а когда наступит и мой срок покинуть этот грешный мир (будет это весьма скоро) – то и за мою душу. С совершеннейшим почтением.

Дэвид Ливси, врач.

[Colombo]

Меня все время занимал вопрос: а если бы Сильвер не был убит на острове? Привезли бы мы его в Англию, в кандалах, зная, что там его ждет суд и верная виселица?

Как жаль, что в этой Вселенной мистер Сильвер был убит. Но насколько можно доверять этим свидетельствам? Не распускает ли эти слухи сам Джон Сильвер, переместившийся в наше время и обнаруживший в себе несомненный литературный дар? Чему столь же несомненно способствует ограниченность физических возможностей.

"Приключения Бена Ганна" - тоже книга интересная. И даже "Приключения долговязого Джона Сильвера" уже написаны, но там - предыстория.

[Convollar]

И капитан Смоллетт, уж на что чуждый всякой сентиментальности человек, сказал про него: «Удивительная личность…» Правда, сразу же строго добавил: «И ему удивительно пристало бы болтаться на виселице».

Замечательная характеристика!

[NNNika]

О-о! Какой фейерверк рассказов! Прямо таки Болдинская осень.
Больше всего понравился  сон Степана Тимофеича.

[Tany]

воспоминания, написанные двумя их непосредственными участниками. Читайте же, и если они пробудят в ваших душах какие-то эмоции, заставят по-новому взглянуть на жизнь, стать добрее или поверить в чудеса – значит, авторы старались не напрасно.
И третий автор старался не непрасно

[Drago63]

О-о! Какой фейерверк рассказов! Прямо таки Болдинская осень.
Больше всего понравился  сон Степана Тимофеича.

 
Мне, признаться, он тоже нравился... Особенно в полном варианте, при чтении которого наша команда заползала под столы. 

[NNNika]

А у нас, что вариант сокращенный? А где есть полный?

[Drago63]

А у нас, что вариант сокращенный? А где есть полный?

---------------------
Копирую передовицу:
Ну-с, похулиганим еще немного, пока отдельные смельчаки возятся с мокрой простыней... 

КОРАБЛЬ ЛЮБВИ
(Публикуется в СИЛЬНО сокращенном и смягченном варианте  )
По отдаленным и весьма вольным мотивам "Одиссеи капитана Блада" с привлечением "Ивана Васильевича", "Собачьего сердца", "Хождения по мукам", русских народных песен и так далее).
---------------------

Э-э-э... мне казалось, что это обозначено достаточно подробно... Но имея дело с прекрасным полом, ни в чем нельзя быть уверенным
С полной версией можно ознакомиться на Фандомной Битве 2014, для которой, собственно, оная вещица (а также ряд других) и была создана. Команда Library of Adventures. 

[Drago63]

КАРМА

(Трагическая пародия на произведение Д.Клавелла "Сегун".
Публикуется в сокращенном и смягченном варианте).
-----------------------


Лицо женщины на долю секунды изменилось. Изумление, ревность, гнев — все это последовательно промелькнуло с невероятной скоростью, сменившись прежней вежливой невозмутимостью.
— Фудзико-сан, что тут можно поделать? Он — дикарь, варвар. Хотя справедливости ради надо признать, что он делает большие успехи в обучении. Но понадобится еще много времени, чтобы исчезла его врожденная грубость и невоспитанность. Надо терпеть. Вы же знаете, как он важен для Торанаги-самы. Вы знаете, как высоко ценит его наш сюзерен. Повторяю: надо терпеть. Это карма. Вы — самурай, дочь самурая, внучка самурая. Вам должно быть это понятно.
Ее голос, невероятно красивый и мелодичный, подобный журчанию кристально чистого лесного ручейка, в полной мере соответствующий внешности, прозвучал ласково, но твердо.
Собеседница покорно склонила голову:
— Да, это карма, Марико-сан. Я понимаю. Могу лишь благодарить Будду, что мне не придется ждать, пока этот дикарь, волею Торанаги-самы ставший моим господином, в полной мере уподобится настоящему самураю. Торанага-сама сказал ясно: контракт будет действовать лишь шесть месяцев. Почти полтора из них уже миновали. Я выдержу. Даже если… — она на мгновение запнулась, и ее некрасивое квадратное личико, искаженное ужасом и отвращением, показалось в эту долю секунды особенно непривлекательным, — даже если он снова и снова будет овладевать мной, действуя с такой же грубостью. Раз он мой господин, это его право. Долг перед Торанагой-сама, перед памятью моего несчастного мужа, а также… — она опять запнулась, отведя глаза и покраснев. — Словом, я все вытерплю. Спасибо вам, Марико-сан, за то, что вы напомнили мне о моих обязанностях. Но, прошу прощения, это было излишне. Еще зеленого чаю или сакэ?
— Зеленого чаю, пожалуйста.
«Вы хотели договорить: "...перед памятью моего бедного отца, храброго самурая, гнусно оклеветанного врагами и вынужденного совершить сэппуку, чтобы восстановить свою честь?" — с грустью и жалостью подумала Марико, приняв из рук поклонившейся служанки новую чашечку с ароматно пахнущим напитком. — Но, бедная Фудзико-сан, ваш отец действительно струсил и нарушил свой долг. Благодарю вас, что вы не произнесли эти слова. Ведь мне тогда пришлось бы вступиться за честь моего мужа, обвинившего вашего отца, пусть даже я его ненавижу. И за его грубость, и за его любовь ко мне, а главное — за то, что оставил меня жить с несмываемым клеймом дочери предателя…»
— Фудзико-сан, я не хотела бы говорить о вещах, которые причиняют вам боль. Но мне было странно услышать, что Анджин-сан вел себя грубо. Конечно, он всего лишь иноземный варвар, но его предыдущее поведение… — Марико чуть подняла брови и покачала головой, надеясь, что этот жест выглядит естественно. — Прошу прощения, но может быть, вы чем-то разгневали его? Может быть, вы были невежливы или недостаточно услужливы?
«Конечно, один лишь Бог полностью разберется в этих мужчинах. Но… но ведь со мной он вел себя так ласково и деликатно! Он не был ни торопливым, ни грубым, хотя сгорал от страсти. Впрочем, я сгорала ничуть не меньше. О, Мадонна, прости меня… Я понимаю, что совершила смертный грех. Я ненавижу и презираю своего мужа, но ведь я обязана хранить его честь. А вместо этого как последняя бесстыжая эта… (1)  Но я ничего не могла с собой поделать! Жар, опаливший мое сердце и предательски проникший в лоно, оказался сильнее. Интересно, поверил ли он моим словам, что в темноте к нему пришла не я, а служанка? О, Господи…»
Квадратное личико Фудзико словно окаменело.
— Уверяю вас, Марико-сан, я вела себя как обычно. Даже более вежливо, учитывая его странные привычки и представления. В конце концов, хоть он и варвар, но хозяин в своем доме и его слово для всех домочадцев и слуг — закон. Что я сделала неправильно? Он же сам приказал, чтобы никто не трогал эту проклятую птицу! А когда она начала гнить на солнце и повсюду распространилось ужасное зловоние, налетели мухи… — Фудзико невольно содрогнулась от отвращения. — Может быть, он просто забыл про фазана. Неудивительно, ведь учения с самураями Ябу-сана отнимали у него столько времени и сил. Но приказ ведь не был отменен! Значит, его надо было выполнять. Ведь так, Марико-сан?
— Разумеется, — тотчас подтвердила Марико.
«Да, приказ господина — закон для всех нижестоящих. Это правило должно неуклонно соблюдаться, иначе наступит хаос, и горе, подобно цунами, затопит землю, дарованную нам богиней Аматерасу. Прости, Мадонна! Я — христианка, но я ведь еще и японка. А главное, я — самурай».
— Старый садовник Ёки-я поступил благородно и мужественно. Я надеюсь, что в следующей жизни он будет рожден самураем, — продолжала Фудзико. — Он снял фазана и закопал его подальше от дома. Он знал, что нарушение приказа господина грозит ему смертью, и все-таки сделал это. Чтобы избавить и меня, и всех других домочадцев от ужасного неудобства. Ведь дело уже дошло до жалоб соседей! Конечно, очень осторожных и вежливых, — торопливо уточнила Фудзико. — А потом он пришел ко мне и все рассказал. Я искренне поблагодарила его и пошла доложить обо всем Торанаге-саме. А что я еще могла сделать? Ведь это был мой долг!
— Да-да, конечно! — кивнула Марико.
«Ох, Анджин-сан, каким страстным и нежным вы были в ту волшебную ночь… И каким неутомимым был ваш огромный ян, ваш нефритовый жезл, ваш конопляный канатик… Такой чудовищно огромный, что я чуть не испугалась, прикоснувшись к нему в кромешной тьме… Но каким же блаженством было впустить его в себя и ощущать его могучее и в то же время нежное биение. Казалось, он заполнил меня всю. О, Мадонна! Прости грешницу…»
— Торанага-сама внимательно выслушал меня, а потом отдал единственно возможное распоряжение. За нарушение приказа господина — смерть! Он поступил очень деликатно. Мало того, что он избавил Анджин-сана от необходимости самому покарать ослушника, зная его странные варварские взгляды о святости человеческой жизни, он еще приказал самураю, которому предстояло обезглавить садовника, сделать это с одного удара, чтобы старик не испытал страданий. Более того, он дал самураю свой собственный меч, очень острый!
— О, это большая любезность со стороны Торанаги-самы, — серьезно сказала Марико.
«О, как же трудно было сдержать ликующий крик, готовый вырваться из моей груди! Хвала Будде, мне удалось это сделать, иначе я переполошила бы весь дом и моя постыдная тайна тут же стала бы общим достоянием. И вот тогда Бунтаро точно убил бы меня. Но это значит, что я нарушила бы свой долг перед сюзереном! Торанага-сама сказал совершенно понятно: «Марико-сан, мне нужен этот чужеземец. Значит, вы должны быть переводчицей». Бунтаро это ужасно не нравилось, но он тоже склонился перед волей Торанаги-самы. Ох, Анджин-сан, мой любимый варвар! То, что я тогда испытала — разве можно сравнить это блаженство с ощущением стыда и брезгливости, когда я вынуждена была отдаваться Бунтаро? Презренный, бедный Бунтаро… Настоящий самурай, один из самых храбрых и преданных вассалов Торанаги-самы. Как же я его ненавижу!!! За его внешность, за его упрямую любовь ко мне, за то, что не убил меня… Меня, дочь предателя!»
— Я всего лишь исполнила свой долг! — на глазах Фудзико блеснули слезы. — Будда свидетель, я вовсе не рассчитывала, что Анджин-сан поблагодарит меня за это, но не могла представить, что подвергнусь такому грубому оскорблению и унижению. Да еще в присутствии слуг! Он кричал на меня, как на простую служанку или, того хуже, как на женщину-эта. Он был в ярости. Я ничего не понимала из его варварского наречия, но достаточно было посмотреть на искаженное лицо. Мне стало ясно: он разгневан до безумия. Из-за меня! Я приказала служанке принести меч моего отца… Марико-сан, я готова была принять смерть от его руки! Я не надеялась даже, что она будет легкой, ведь Анджин-сан так и не начал упражняться с мечами. Ну и пусть! Главное — я присоединилась бы к мужу и сыну… А что сделал он? Швырнул меч на землю!!! Меч отца… Как какой-то мусор… — ее голос, задрожав, прервался.
«Бедная, бедная Фудзико-сан! Как же тяжело вам от мысли, что ваш отец струсил. Как прячетесь вы, подобно моллюску, в скорлупу придуманной вами сказки. Про самурая-героя, незаслуженно оклеветанного и оскорбленного...»

[Drago63]

— Вам следовало заранее послать за мной, — с чуть заметной укоризной сказала Марико. — Ведь вы могли предвидеть, что в такой ситуации понадобится переводчик.
— Я… я не решилась беспокоить вас. Ведь к вам приехал Бунтаро-сан...
— О, вы очень деликатны! Но долг перед сюзереном — превыше всего. Бунтаро-сан все понял бы и не обиделся.
— Пожалуйста, простите меня. Я действительно допустила ошибку. Не сердитесь, Марико-сан.
— Нет-нет, я не сержусь. Надеюсь, мне удастся успокоить Анджин-сана и выяснить, что же привело его в такой гнев.
«Я это знаю заранее… Бедный глупый варвар считает и себя, и всех нас виновными в смерти старика-садовника. Он так и не понял, что такое карма. Пока еще не понял. Он такой большой, смелый, сильный… и такой наивный. Просто как ребенок! Например, он до сих пор верит, что Ябу-сан сдержит свое слово и не казнит жителей деревни. Хотя прекрасно знает, какое чудовище Ябу».
— Я буду очень благодарна вам, Марико-сан! В конце концов, раз я наложница варвара, мой долг — делать все, чтобы он был доволен. Чтобы покой нашего дома, его гармония, его ва (2) не страдали. Раз такова моя карма, я смирюсь. И, может быть, мне не придется снова… — Фудзико умолкла, покраснев.
Марико испытующе посмотрела на нее.
— Фудзико-сан, это было так ужасно? Он причинил вам боль? Или… или вел себя как-то особенно, к чему вы не были готовы?
Собеседница Марико на мгновение закрыла лицо ладонями.
— Он… Он схватил меня за руку и потащил в комнату. И там начал раздевать! Не позволил мне ни сделать это самой, ни позвать служанку. Но главное — он даже не помылся! Вы представляете?
— Вы хотите сказать… — у Марико перехватило дыхание.
— Да! Анджин-сан был потным, грязным. Он же только вернулся с учений. Кику-сан отказалась бы лечь с таким клиентом, даже за двойную плату! Не только Кику-сан, любая девушка из Дома наслаждений, даже низшего ранга. От него так ужасно пахло… Благодарение Будде, мне удалось сдержать тошноту. Как в тот день, когда он готовил зайца и приказал всем собраться на кухне и смотреть, как это делается.
— Какой ужас, — прошептала Марико.
«А я? Как я повела бы себя в такой ситуации? О, Мадонна…»
  Фудзико, лицо которой жарко пылало, прерывающимся голосом продолжала рассказывать о том, что ей пришлось перенести.
«Бедная Фудзико-сан… Ну что стоило вашему мужу проявить сдержанность? Если бы он тогда не бросился с мечом на Исиду, защищая честь нашего сюзерена, Торанага-сама не приказал бы его казнить. И вашего ребенка — тоже…»
— Вам… было больно?
— Да, очень. Этот варвар хотел причинить мне страдания и сделал это! Грубое чудовище! — Фудзико яростно сверкнула глазами, но тут же спохватилась. — Простите, Марико-сан, я не должна плохо говорить о своем господине. Раз Анджин-сану угодно так вести себя — значит, такова моя карма. Я все выдержу.
— Бедняжка! Я надеюсь, что этого больше не будет. Видимо, на него просто нашло безумие. Даже самые прославленные и воспитанные самураи иногда впадают в гнев, затмевающий им рассудок. И тогда они могут вести себя… неподобающе. Что уж ждать от варвара!
«Я поговорю с ним. Обязательно поговорю. Конечно, никто не смеет ему указывать, как вести себя в собственном доме. Даже Торанага-сама над этим не властен. Но все-таки… Ох, бедный, глупый варвар! Как же ты, наверное, страдаешь в чужой непонятной стране! И как страдаю из-за тебя я… Что ж, значит, это моя карма».
— Но сейчас вам, надеюсь, стало легче? — участливо спросила Марико. — Вас осматривал врач?
— Да, и оказал помощь. Теперь там не так сильно болит и жжет. Что бы сказал мой бедный отец, узнав, какому унижению подверглась его дочь! К счастью, он давно в Пустоте. И я скоро присоединюсь к нему, мужу и сыну, обрету покой. Осталось всего четыре с половиной месяца. Это карма…

***


Касиги Ябу, даймё провинции Изу, с нескрываемым удовольствием прикрыл глаза, наслаждаясь душевной гармонией. Горячая ванна, после нее — умелый массаж, вкусная еда и несколько чашечек сакэ, подогретого именно до такой степени, как он любил, — уже этого было бы достаточно для хорошего настроения. Но Ябу, гордый похвалой могущественного даймё Торанаги и особенно — заключенным с ним договором, решил превратить сегодняшнюю ночь в настоящий праздник.
Вопли, доносившиеся со стороны морского берега, звучали в его ушах восхитительной музыкой. Хотя они были не только приглушены расстоянием, но и стали гораздо слабее, чем прежде.
«Не следует ли признать Торанагу своим сюзереном? Пусть он всего лишь сын крестьянина, но в удачливости и изворотливости с ним мало кто сравнится. Хотя еще рано. Может, Исида все-таки сумеет добыть его голову. Но не прикажет ли после этого Исида отрубить голову мне?»
— Какая прекрасная ночь, не правда ли, Оми-сан? — вежливо обратился Ябу к молодому самураю, сидевшему по правую руку.
— О да, Ябу-сама. Ночь просто великолепна. Как красива эта растущая Луна! — с готовностью откликнулся Оми, почтительно склонив голову.
«Ты хороший и преданный вассал, но врать еще не научился. Твои глаза — зеркало твоей души. Ты досадуешь на то, что вынужден проводить эту ночь в доме своего сюзерена, а не с молодой красивой женой или с куртизанкой Кику. И ночь вовсе не кажется тебе великолепной», — снисходительно подумал Ябу.
Раздался новый крик, на этот раз более громкий и пронзительный.
— Мы наслаждаемся жизнью, а этот человек прощается с нею, — философски пожал плечами Ябу. — Такова карма. В конце концов, он совершил преступление и должен быть наказан. Я забочусь об этих крестьянах, даю им защиту, а что сделал он? Не уплатил положенный налог! Значит, заслужил смерть. Не так ли, Оми-сан?
— Разумеется, Ябу-сама! Преступление должно караться смертью, иначе наступит хаос.
«Когда это кончится?! Неужели нельзя было просто отрубить голову? Или проткнуть бамбуковыми кольями? Надеюсь, это не затянется до утра, как в тот раз, когда варвара сварили в котле».
— Игараки-сан, сходите и посмотрите, как там все происходит! — отдал распоряжение Ябу самураю, сидевшему слева.
Тот поспешно поднялся и вышел. Ябу снова отхлебнул сакэ и потянулся всем телом, словно разнежившийся кот. Ему было очень хорошо.
«Интересно, поверил ли Анджин-сан моему обещанию? Не удивлюсь, если окажется, что поверил. Бедный, глупый варвар! Такое большое тело и такие маленькие мозги… Он всерьез решил, что Касиги Ябу лишит себя такого удовольствия? За полгода наш язык не выучит никто. Значит, крестьяне той деревни будут казнены. Ведь так сказал даймё, а что такое жизнь каких-то крестьян по сравнению с его словом? Глупый варвар! Какую чушь он нес тогда: «Жизнь любого человека священна. Я не смогу вынести позор, зная, что из-за меня казнят невиновных! Я совершу сэппуку…». И ведь чуть не совершил. Хоть и неправильно: кто же при сэппуку пронзает сердце? Хорошо, Оми успел перехватить его руку. А если бы не успел? Разъяренный Торанага приказал бы отрубить мне голову. Оми — хороший вассал, его нужно наградить».
— Как ваш отец Мицумо-сан? Надеюсь, он здоров, с ним все в порядке? — вежливо спросил Ябу.
— О, да! Благодарю, Ябу-сама, — почтительно ответил Оми. — Мой отец счастлив служить вам. И моя мать — тоже.
«Твой отец — всего лишь жалкая кучка дерьма, а твоя мать — настоящее чудовище. Мне известно, как она мучает твою жену. Ты страдаешь из-за этого, Оми, но ты — хороший и почтительный сын».
— Я рад, что у меня такие усердные и преданные вассалы, — улыбнулся Ябу. — Со следующего года я прикажу расширить ваши владения. А пока дарю вам десять новых шелковых кимоно, мечи и двух лошадей.
— Ваша щедрость безмерна, Ябу-сама! Я не заслуживаю такой награды, ведь я всего лишь исполнял свой долг.
«Мог бы подарить и больше, ведь я сохранил твою голову! Опоздай я на ничтожный миг, Анджин-сан пронзил бы свое сердце. Страшно даже подумать, как разгневался бы тогда Торанага-сама…»
— Да, но господин обязан награждать за усердное выполнение долга. Я доволен вами, Оми-сан.
«Я погорячился. Пяти кимоно и мечей было бы достаточно».
Послышались шаги, затем — стук сбрасываемых сандалий. В комнату с поклоном вошел Игараки.
— Все делается именно так, как вы приказали, Ябу-сама! - И он торопливо, но подробно описал, как протекает казнь.
— Вы посмотрели в глаза преступнику? — спросил Ябу.
— Посмотрел, Ябу-сама.
— Что вы там увидели?
— Беспредельный ужас. Такую же беспредельную боль, отчаяние. И кроме того — тоскливое смирение.
— Великолепно! Лучшего и ожидать нельзя. Какая чудесная ночь!

***

[Drago63]

Ёси Торанага-нох-Миновара, один из самых богатых и влиятельных даймё, медленно покачал головой. В его голосе, по-прежнему безукоризненно вежливом, послышались чуть различимые металлические нотки. А любому, кто хорошо знал Торанагу, было известно: это знак того, что даймё сильно рассержен.
— Я еще раз говорю «нет». Со всей вежливостью.
Сидевший напротив сюзерена седой самурай с суровым обветренным лицом, не сдержавшись, вздрогнул.
— Торанага-сама, со всем почтением и покорностью… Я надеюсь, что у вас за долгие годы не было повода усомниться ни в моей храбрости, ни в преданности дому Миновара. Долг верноподданного — беспрекословно повиноваться сюзерену. Но его долг также состоит в том, чтобы говорить сюзерену правду и предостерегать от ошибок. А вы, прошу прощения, делаете ошибку. Ужасную и роковую ошибку, которая может привести к гибели и вас, и ваш род, и всех ваших вассалов. Мне не жалко жизни, я не боюсь умереть. Старый Хиро-Мацу, служа вам, стольких людей отправил в Пустоту, что когда-нибудь должен наступить и его черед. Я беспокоюсь не о себе, а о вас, господин. О ваших сыновьях и внуках. Именно поэтому снова говорю: вы совершаете ошибку! Прошу прощения за дерзость и готов принять любое наказание, если мои слова разгневали вас. Угодно вам распорядиться, чтобы я побрил голову и стал монахом — будет исполнено тотчас же. Если вы прикажете мне немедленно совершить сэппуку — я готов. В достойных помощниках, надеюсь, недостатка не будет. Даже если… — голос старика чуть заметно дрогнул, — вы прикажете казнить меня, как обычного преступника, лишив чести, как был казнен муж моей бедной внучки… Значит, такова моя карма. Я покорюсь судьбе, уповая на то, что в будущей жизни снова буду рожден самураем.
Торанага мысленно посчитал про себя до пяти. Потому что ему очень хотелось закричать прямо в упрямое и заботливое лицо Хиро-Мацу: «Неужели ты считаешь своего господина безмозглым глупцом? Неужели не понимаешь, что все это — лишь игра?!»
— Ты сам знаешь, что это была заслуженная кара. Твой безмозглый родственник чуть не погубил меня и мой род!
Только к самым близким и преданным людям благородного происхождения Торанага обращался на "ты". Это было показателем либо его любви, либо безграничного доверия.
Лицо Хиро-Мацу исказилось от отчаяния и стыда.
— Да, Торанага-сама. Это всецело моя вина. Я должен был понять, что Усаги еще недостаточно подготовлен для столь ответственной службы. Именно поэтому, сразу после того, как он был по вашему приказу распят, а над его головой прикрепили табличку с надписью: «Этот человек родился самураем по ошибке», я попросил у вас разрешения немедленно совершить сэппуку.
— Разумеется, я отказал. Потому что твоя вина не столь уж велика. Кроме того, ты очень нужен мне. Ты сам знаешь, как я ценю тебя и доверяю тебе.
— Благодарю, Торанага-сама. Но тогда я тем более не могу понять, отчего вы так относитесь к моим советам, продиктованным заботой и беспокойством о вас.
«Потому, что твои советы были бы хороши для бездарности вроде Ябу. В крайнем случае, для посредственности вроде Исиды. Но у Торанаги они могут вызвать только горькую усмешку. Точнее — злость, в нынешней-то ситуации».
— Я понимаю, что ты заботишься обо мне и даешь советы от чистого сердца, — устало вздохнул Торанага. — Поверь, мой старый друг и верный помощник, твой сюзерен еще не выжил из ума. Он знает, что делает.
— Ради Будды, скажите мне, вы хотя бы видите истинную сущность этого Ябу? — почти простонал Хиро-Мацу. — Когда вы беседовали с этим маленьким надутым даймё будто с равным, а потом еще заключили с ним постыдный договор и мало того — скрепили его самым почетным образом, вместе помочившись... Я не верил своим глазам и ушам!
«Да, помочиться — это была очень удачная идея! Мой бедный мочевой пузырь к концу переговоров готов был лопнуть. А глупец Ябу пришел в восторг от столь великой чести. Особенно когда я сказал ему, что последний раз скреплял таким образом договор, заключенный с самим Тайко. Он так надулся, что был похож на шар».
— Не беспокойся, друг мой, я ничуть не обманываюсь по поводу даймё Изу. Этот кривоногий коротышка, любитель варить врагов, может задурить голову кому угодно, но только не мне. Для Ябу нарушить договор, даже самый торжественный, — что высморкаться. Я вижу это и понимаю.
— Но я-то ничего не понимаю! — сжал седые виски Хиро-Мацу. — Вы видите, что Ябу - коварный лжец, и все-таки заключаете с ним почетный договор и скрепляете его мочой! Вы отказываете моей внучке, дочери самурая, в почетной смерти, делая ее наложницей чужеземца-варвара. Вы не обращаете внимания на мои советы. Я, ваш подданный, требую у вас отчета, чуть ли не кричу на вас — а вы молчите! Наверное, я сошел с ума. Или весь мир сошел с ума. Ради Будды, отрубите мне голову или прикажите сделать сэппуку! Я больше не могу этого выносить...
«О Будда, пошли мне терпения! Собственный сын только что своими советами довел меня до бешенства. Храбрости — хоть отбавляй, еще бы ума хоть немножко. Так и этот туда же».
— Я не отрублю тебе голову. И не прикажу совершить сэппуку. И монахом ты пока тоже не будешь. Вместо этого ты прикажешь немедленно послать за этим чужеземцем, Анджин-саном, и за моим переводчиком, Тсукку-саном.
— Прошу прощения, Торанага-сама, именно за Тсукку-саном? Ведь в последнее время переводчицей была Марико-сан…
— Разве я недостаточно ясно выразился?
Металл в голосе Торанаги зазвучал настолько отчетливо, что Хиро-Мацу поспешно склонился в глубоком поклоне:
— Еще раз прошу прощения, Торанага-сама. Все ясно. Я сейчас же пошлю за ними.

[Drago63]

***


Высокий мужчина в шелковом кимоно и сандалиях, с двумя мечами, неумело заткнутыми за пояс, выглядел весьма нелепо. Но мало кто рискнул бы сказать это ему в лицо, встретившись взглядом с яростно сверкающими глазами.
— Я ненавижу ее! Ненавижу! Проклятая гадина! Она казнила несчастного старика — и за что?! За протухшего, никому не нужного фазана? Боже мой, боже мой… Какая ужасная страна! — он затряс кулаками. Из его груди вырвался мучительный стон.
Марико вежливо, но твердо возразила:
— Прошу прощения, Анджин-сан, вы неправы. Садовник Ёки-я умер не из-за Фудзико-сан. Из-за вас.
— Из-за меня?
— Разумеется! Вы — глава дома, пользующийся доверием и расположением Торанаги-самы. Ваш приказ — закон для всех, кто там живет. Для вашей наложницы и слуг. Вы же сами подвесили фазана за шею на солнце, не так ли?
— Да, конечно! Фазан же должен «дозреть», тогда он станет мягче и вкуснее.
— Очень хорошо. И, кроме этого, вы приказали не трогать фазана. Ваш приказ был ясен. А что было потом?
— Да вы же сами знаете, Марико-сан! Я так вымотался на этих ежедневных учениях с самураями, что еле приползал домой. Тут от усталости собственное имя можно забыть, не то что птицу, подвешенную за углом. Да, я забыл про этого треклятого фазана! Напрочь! Но разве же это причина казнить человека?
— Разумеется.
— Господи, что такое вы говорите?!
— Да, вам трудно это понять. Но ведь ваш приказ был нарушен, причем умышленно. Вы приказали не трогать фазана. Садовник снял его и закопал. Умышленное нарушение приказа самурая карается смертью — таков закон. Все просто и понятно.
— Я, кажется, схожу с ума, — простонал Джон Блэкторн, англичанин и кормчий, волею судьбы занесенный в далекую Японию, где он получил прозвище Анджин-сан. — Ведь всем должно быть ясно, что я просто забыл про эту треклятую птицу. Почему мне никто про нее не напомнил? Неужели было непонятно, что протухший фазан не представляет ни малейшей ценности, что он мне не нужен? Наконец, какой я самурай?
— Самый настоящий. Вы же носите два меча! Кроме того, рада сообщить вам, что Торанага-сама официально даровал вам звание самурая. А что касается ваших прочих доводов… Поймите, здесь не принято обсуждать приказы господина. Мало ли для чего вам протухший фазан. Раз приказали не трогать — значит, нужен.
— Они что, решили, что я могу сожрать тухлую птицу? — возопил Блэкторн, хватаясь за голову.
— Ну кто знает, на что способны эти иноземцы, — вдруг озорно улыбнулась Марико. И тут же посерьезнела. — Анджин-сан, вы же не ребенок. Зачем мне объяснять вам элементарные вещи? Вы сами все прекрасно понимаете. Прошу прощения, но вы уже достаточно живете в нашей стране, чтобы составить представление о ее законах и обычаях. Вы должны были осознавать, что означает для нас приказ господина и что бывает за его нарушение. Вы забыли и о птице, и о своем приказе? Это ваше право. Но Ёки-я умер именно поэтому. Не из-за Фудзико-сан, которая всего лишь выполняла свой долг самурая и наложницы. И которую вы так грубо и незаслуженно обидели. А из-за вас, уж простите за правду.
«Мой глупый варвар… Я даже не могу сердиться на тебя по-настоящему. Хотя стоило бы. Как один и тот же мужчина может быть нежным, деликатным, и грубым, бесчувственным? Бедная Фудзико, она могла бы получить неистовое наслаждение, а вместо этого…»
Блэкторн зарычал, закрыв лицо могучими натруженными ладонями.
— Замолчите, пожалуйста!
«Ты права, ненаглядная моя искусительница. Я сразу понял, что сам виноват. И из-за этого озверел еще больше. Орал, топал... А уж когда мне приволокли этот меч, вообще взбеленился. Эта уродина решила взять вину на себя: руби, мол, мне голову, раз я тебя разгневала! И тогда мне захотелось сделать ей по-настоящему больно. Унизить, растоптать... Господи, какой же скотиной я был! Самому стыдно вспомнить. Как теперь смотреть в глаза этой Фудзико, слугам?»
— Как вам угодно, — вежливо поклонилась Марико.
«Ах, эти мужчины… Они скорее согласятся подвергнуться пытке, чем признают свою неправоту».
— Боже мой, — хриплым, безжизненным голосом произнес Блэкторн, отняв руки от лица и уставившись куда-то вдаль. — Теперь уже ничего не поправишь. Старик мертв, эта женщина унижена… Я все на свете отдал бы, чтобы повернуть время назад, но это невозможно. Карма! — он зло, истерически захохотал, утирая слезы. — Карма, будь она проклята!
— Да, карма, — очень серьезно сказала Марико. — Кажется, мои усилия не пропали даром. Вы уже начали что-то понимать.
— Я попрошу у нее прощения. При всех слугах! Скажу, что очень сожалею, что не помнил себя, был в отчаянии…
— Ни в коем случае! Тогда вы не только еще больше унизите ее, но и сами окончательно потеряете лицо. Запомните: господин может делать в своем доме все что угодно. Будет достаточно, если вы пообещаете мне впредь вести себя с ней спокойно и вежливо.
— Клянусь спасением души! — воскликнул Блэкторн.
«Ради Бога, признайся, что это была ты, а никакая не служанка. Я никому не проболтаюсь, ни за что. Прекрасная, неподражаемая…»
— Ну вот и отлично. А с Фудзико-сан я сама поговорю, без лишних ушей. Скажу ей, что вы сожалеете о своей несдержанности… Что такое?
В комнату вбежала служанка.
— Прошу прощения, Марико-сан, но Анджин-сана срочно требуют к Торанаге-саме.
— Только его одного? Без меня?
— Без вас, Марико-сан.
Прекрасная самурай-христианка, личная переводчица Торанаги, послушно вздохнула:
— Вам надо идти, Анджин-сан. Жду вас, когда вы освободитесь.
«Тебе еще многому предстоит научиться, мой прекрасный и страшный варвар... Но почему господин не позвал меня? Неужели не доверяет? Или… или он догадался, что я люблю Анджин-сана? Нет, не может быть, я же была так осторожна! В любом случае, если у него и возникли подозрения, надеюсь, он не поделится ими с Бунтаро. Он же знает, что тогда никакая сила, даже его категорический запрет, не удержит Бунтаро от того, чтобы убить и Анджин-сана, и меня. А мы нужны ему больше, чем Бунтаро… Впрочем, зачем терзаться ненужными мыслями? Будет то, что угодно Будде. Карма!»

-------------

(1) - Эта — каста париев в Японии, которые занимались т.н. «нечистыми» профессиями — например, забивали скот.
(2) - Ва — нечто вроде гармонии, покоя, порядка.

[Drago63]

ДРЕВНЯЯ РУКОПИСЬ
(Пародия на "Собаку Баскервилей" и "Детей капитана Гранта" - как обычно, сорри и миль пардон...  )
Публикуется опять-таки в сильно смягченном и сокращенном варианте.
----------------------

Мой друг, непревзойденный сыщик мистер Шерлок Холмс, всегда был образцом выдержки и хладнокровия. Сейчас же я с тревогой видел: он на грани того, чтобы утратить эту выдержку и нагрубить гостям. И, Бог свидетель, я не мог упрекать его за это, ибо сам испытывал точно такое же искушение — ведь всякому терпению есть предел.
«Спокойно, спокойно… — твердил я себе. — Что возьмешь с каких-то французов? Ну, не дал им Создатель счастья родиться англичанами, вот они и злобятся…»
— Месье Верн, — по-прежнему безукоризненно вежливо, но с различимым напряжением в голосе обратился Холмс к нашему нежданному визитеру — писателю из-за Канала, прославившемуся авантюрно-приключенческими романами для юношества и тех взрослых людей, которые упорно не желают умнеть и набираться опыта. — Я никоим образом не посягаю на ваше право как сочинителя изображать любых персонажей, а также давать их поступкам любую угодную вам мотивацию. Но, тем не менее, писатель должен придерживаться исторической правды, беспристрастности и объективности! Неужели вы всерьез уверены, что капитан Гарри Грант действительно хотел организовать в южных морях колонию шотландских переселенцев, будто бы испытывающих угнетение и дискриминацию в нашем отечестве? Готовых покинуть свою родину и искать счастья за многие тысячи миль от нашего острова? Помилуйте, это же нелепость! Никто не отрицает, что в прошлом англичане и шотландцы нередко враждовали, скрещивали оружие на поле боя. Но теперь все по-другому! Шотландцы — такие же граждане Соединенного Королевства, как англичане, ирландцы и валлийцы, в полной мере пользуются всеми правами и благами…
Писатель — уже немолодой, но прекрасно сохранившийся мужчина с пышной окладистой бородой и по-мальчишески озорными глазами — хотел было ответить, но его опередил другой гость, весьма упитанный и с тонкими подкрученными усиками, заставив своего соотечественника закрыть рот буквально на полуслове. Боже, какие дурные манеры! Впрочем, чего ожидать от жителей континента… Поучился бы в английской школе, знал бы, как себя вести.
— Ах, мистер Холмс, считайте, что шотландец Гарри Грант — такой же эксцентричный чудак, как географ Паганель! — он весело рассмеялся, оживленно жестикулируя, в восторге от своего остроумия. — Так вам будет легче примириться с мыслью, что для кого-то ваша страна не является образцом совершенства.
Какая невоспитанность! Кровь бросилась мне в лицо, и я судорожно сжал кулаки, стараясь перебороть вспышку гнева.
— Хорошо, месье Этцель, я буду так считать, с вашего позволения, — с едва заметным ехидством отозвался Холмс. — В конце концов, жители Соединенного Королевства могут перенять что-то, например, чудачества, у иностранцев, тесно общаясь с ними. В том числе у французов.
Браво! Вот это удар — хлесткий, болезненный и в то же время безукоризненно вежливый! Мысленно я аплодировал своему другу. Увы, наш так называемый гость даже не понял тонкую иронию Холмса. Точнее, понял ее как-то своеобразно.
— Увы, перенимают они явно недостаточно, не в обиду вам будь сказано! — прогудел он, укоризненно покачав головой. — К примеру, ваши соотечественники упорно игнорируют нашу восхитительную кухню, предпочитая объедаться этой ужасной овсянкой, этими йоркширскими пудингами… Бр-р-р, mon Dieu! Я бы такую гадость взял в рот только по приговору суда. Хотя мне не хочется верить, что найдется столь жестокий судья! — издатель романов месье Верна снова громко захохотал.
— Полагаю, господа, нам не стоит углубляться в исторические и кулинарные дебри! — заторопился месье Верн, видимо, почувствовав, что дело может зайти слишком далеко. Все-таки какие-то зачатки хорошего тона у этого француза имелись, надо отдать ему должное. — Мистер Холмс, надеюсь, вы не откажете иностранцу, восхищенному вашим талантом, в помощи? Я недавно получил весьма странное письмо, которое меня очень озадачило, и что с ним делать — ума не приложу… А раз уж судьба привела нас в Лондон, то было бы просто грешно не обратиться к такому умелому и известному сыщику!
Мой друг при всех своих бесчисленных достоинствах был всего лишь человеком и не чуждался ничего человеческого. Комплимент, пусть довольно грубый, достиг цели. Гневная складка на лбу Холмса разгладилась, лицо снова приняло вежливое выражение.
— О каком письме идет речь, месье Верн?
— Вот оно! — гость извлек из кармана сложенный вдвое лист бумаги и протянул его моему другу.
Холмс с загоревшимися глазами — верный признак пробудившегося интереса — взял письмо.
— Ну-ка, позвольте… Бумага мелованная, плотная… Не из дешевых! Большая часть текста вырезана из передовицы «Паризьен ревью»…
— Откуда вы знаете? — недоверчиво воскликнул грубиян-издатель. — Обычный шрифт, как в любой газете…
— Полагаю, месье Этцель, вы можете по вкусу отличить упомянутую вами ужасную овсянку от какого-нибудь шедевра высокой французской кулинарии? — с ласковой улыбкой спросил Холмс.
— Разумеется, могу!
— Каким образом, позвольте спросить? И там еда, и тут еда…
— Ну, знаете ли! У меня, слава Богу, есть голова на плечах!
— У меня тоже. Поэтому я знаю сто сорок образцов типографских шрифтов. Передовицу «Паризьен ревью» спутать ни с чем нельзя! — с прежней безукоризненной вежливостью пояснил Холмс и снова начал рассматривать письмо. — Так! «Месье Верн, весь мир считает вас французом, но мне известно, что это обман. Вы — польский еврей Юрий Ольшевич. Если вы хотите избежать разоблачения, я готов сохранить вашу тайну всего за двадцать тысяч франков…» Однако, у этого шантажиста неплохие аппетиты! Требует почти восемьсот фунтов… Да, миссис Хадсон?
В гостиную величественной поступью вплыла наша почтенная хозяйка. Два француза поспешно вскочили на ноги, рассыпавшись в комплиментах (на мой взгляд, чересчур эмоциональных, да и просто двусмысленных, если уж откровенно!). Но миссис Хадсон, к моему удивлению, прямо-таки расцвела.
— Ах, благодарю, благодарю, джентльмены! Мистер Холмс, к вам вчерашний посетитель — тот самый, который долго ждал вас, а потом ушел и забыл свою трость. Он очень просит о встрече, утверждая, что у него исключительно важное и совершенно неотложное дело. «Вопрос жизни и смерти!» — вот его собственные слова.
— Вот как? — Холмс поднял брови. — Вопрос жизни и смерти! Гм… Джентльмены, надеюсь, вы не сочтете за неучтивость, если я уделю некоторое время этому посетителю?
— Да, разумеется! — кивнул писатель.
Невоспитанный месье Этцель пробурчал что-то маловразумительное, видимо, также соглашаясь.
— Пожалуйста, пригласите его, миссис Хадсон! — обратился Холмс к нашей хозяйке. Та кивнула и удалилась.
— Чтобы не мешать вам, мы могли бы уйти и вернуться, например, через два часа… — предложил месье Верн.
— Нет-нет, прошу вас остаться! Вы мои гости, это было бы просто невежливо с моей стороны.
— В крайнем случае, Холмс, если дело окажется конфиденциальным, вы можете выслушать этого человека в своей спальне, — предложил я.
Издатель захохотал, запрокинув голову:
— Да, в спальне! В интимной, так сказать, обстановке! Ох, уж эти англичане!
«Ох, уж эти французы!» — мысленно возопил я, заскрежетав зубами. И чтобы удержаться (в который раз уже) от вспышки гнева, перевел взгляд на ту самую трость, забытую вчерашним визитером.
— Человек, посетивший вас, похоже, обаятельный, рассеянный. Кроме того, если не ошибаюсь, он живет в сельской местности и имеет собаку, которая больше терьера, но меньше мастифа, — произнес вдруг писатель, который тоже рассматривал эту вещицу.
Я чуть не подскочил в кресле. Даже Холмс — человек с железными нервами! — чуть заметно вздрогнул.
«Двести лет назад этого француза сожгли бы на костре», — подумал я.
— Можно узнать, как вы пришли к таким выводам? — с нескрываемым интересом спросил Холмс.
— О, я просто кое-что приметил… Например, наконечник этой трости сильно сбит. Значит, ее владелец часто и подолгу ходит пешком. То есть, с большой долей вероятности, это сельский житель. На серебряной пластине чуть ниже рукоятки я отчетливо вижу дарственную надпись с примечанием: «От коллег». Значит, тот, кому предназначалась трость, — обаятельный человек, пользующийся расположением и уважением окружающих. Иначе с какой стати они делали бы ему подарок? Наконец, насчет собаки… Вот эти характерные отметины могли быть сделаны только собачьими зубами. А судя по ширине…
— Превосходно! Просто превосходно! Вот именно такой помощник нам и нужен при распутывании преступлений, не правда ли, Ватсон? — не сдержавшись, воскликнул Холмс.
Я, сделав усилие, пробормотал: «Да, конечно». Не скрою, мне было не по себе. Какой-то француз сходу угадал то, над чем я вчера долго и напряженно ломал голову! Точнее, он угадал все, что пришло в голову Холмсу. Ведь я додумался только до того, что владелец трости — сельский житель.
От невеселых мыслей меня отвлек ликующий крик: «О, какое счастье!». Я снова тяжело вздохнул, негодуя по поводу несдержанности сынов Галлии. Однако оказалось, что оную несдержанность проявил сын нашего Туманного Альбиона — долговязый тощий субъект с тонким золотым пенсне.
— Я никак не мог вспомнить, где я ее оставил: у вас или в пароходной компании? — пояснил он, прижав к груди ту самую трость со следами собачьих зубов. Зубы, судя по всему, принадлежали кокер-спаниелю, который явился к нам вместе со своим хозяином. — Мне было бы безумно жаль ее потерять, ведь это подарок коллег… Ой, простите, джентльмены! Позвольте представиться: доктор Джеймс Мортимер из Гримпена, Девоншир.
Я, подождав своей очереди, также назвал имя и профессию, что вызвало у девонширского коллеги целую бурю эмоций. Одного этого уже было бы достаточно для моего осуждения: ведь врачам полагается быть сдержанными, вести себя с достоинством! А его восторженное восклицание: «Как, неужели вы тот самый прославленный писатель Жюль Верн?!» окончательно расстроило меня. Нашел кем восторгаться! Ладно бы нас посетил месье Оноре де Бальзак… к сожалению, давно уже покойный.

[Drago63]

— Мистер Холмс! — торжественно произнес доктор Мортимер, усевшись наконец-то в предложенное кресло. — Передо мной внезапно встала задача исключительной важности и такой же ответственности. Считая вас вторым по величине европейским экспертом-криминалистом… — он сделал паузу, откашлявшись и протирая пенсне.
— Вот как? — с металлом в голосе произнес мой друг. — Осмелюсь спросить, кто же, по вашему мнению, имеет честь быть первым?
— Господин Бертильон пользуется большим авторитетом среди людей научного склада ума… — запнувшись, пояснил доктор Мортимер. Видимо, до него начало доходить, что он совершил бестактность.
— О, это неудивительно, ведь Бертильон — француз! — тут же встрял в разговор проклятый издатель, расплывшись в слащавой улыбке до ушей. — Ах, la belle France…
— Тогда почему бы вам не обратиться к нему? — металла в голосе Холмса заметно прибавилось.
— Во-первых, он в Париже. Во-вторых, вопрос нужно решить в кратчайший срок! В-третьих… Простите, надеюсь я не позволил себе… — доктор Мортимер растерянно заморгал. Спаниель, инстинктивно почуявший настроение хозяина, тихонько взвизгнул.
— Так, самую малость! — смягчился Холмс. — Мы вас внимательно слушаем. Рассказывайте все как можно подробнее.
— У меня в кармане лежит одна древняя рукопись… — начал наш визитер.
— Первая половина восемнадцатого века, если я не ошибаюсь? — уточнил Холмс.
— Потрясающе! Как вы догадались?! — ахнул девонширский доктор.
— Она торчит у вас из кармана. Правда, я вижу лишь самый край рукописи, шириной в пару дюймов, но эксперту с моим опытом этого достаточно. Я датирую ее… — Холмс на мгновение замялся, — 1730-м годом, с точностью в десять-двадцать лет.
— Точная дата — 1742-й год! — восхищенно кивнул доктор Мортимер. — Джентльмены, эта рукопись имеет самое непосредственное отношение к животрепещущей проблеме, которую мне необходимо решить с помощью мистера Холмса. Поэтому, с вашего позволения, я прочту ее вслух.
Возражений не последовало, и наш гость из Девоншира, удобно расправив извлеченный из кармана свиток плотной бумаги, начал зачитывать старую и жуткую легенду о проклятии, тяготеющим над одним дворянским родом Англии…
Признаться, мне стало не по себе. Я немало повидал и испытал в жизни, был ранен в Афганистане, чуть не умер в госпитале от брюшного тифа, видел кровь и страдания. Но даже у меня невольно пробежал холодок по спине при словах доктора: «…вороная кобыла пронеслась мимо них, вся в пене, без всадника и с брошенными поводьями». Я инстинктивно почувствовал, что упавшему всаднику, беспутному и жестокому сэру Хьюго Баскервилю, грозит ужасная беда. И мои подозрения оправдались в полной мере.
Затаив дыхание, слушали мы слова доктора Мортимера:
— «…Луна освещала лужайку, посреди которой лежала несчастная девица, скончавшаяся от страха и от потери сил. Но не при виде ее бездыханного тела и не при виде лежащего рядом тела Хьюго Баскервиля почувствовали трое бесшабашных гуляк, как волосы зашевелились у них на голове. Над Хьюго стояло мерзкое чудовище — огромный, страшный зверь, схожий видом с собакой, но выше и крупнее всех собак, каких доводилось видеть смертному. И это чудовище у них на глазах перегрызло глотку Хьюго Баскервилю, а затем, повернув к ним окровавленную морду, сверкнуло горящими глазами…»
— Mon Dieu! — ахнул издатель, схватившись за голову.
— Тише! — вежливо, но твердо осадил его месье Верн.
Доктор Мортимер закончил читать эту старую жуткую легенду, завершавшуюся напутствием одного из потомков беспутного Хьюго своим сыновьям: «Остерегайтесь выходить на болота ночью, когда силы зла властвуют безраздельно». После чего сразу же перешел к событиям, более близким по времени. Как зачарованные, слушали мы его рассказ о загадочной скоропостижной смерти сэра Чарльза Баскервиля, о громадных собачьих следах, обнаруженных самим доктором Мортимером недалеко от тела покойного, об ужасе, охватившем всю округу… Как выяснилось, доктор Мортимер рассказывал нам все это с одной-единственной целью: получить от Холмса совет, как уберечь от беды сэра Генри Баскервиля, последнего отпрыска этого древнего и злосчастного рода, племянника покойного сэра Чарльза, который должен в самом скором времени приехать из Канады, чтобы вступить во владение Баскервиль-холлом.
— Мистер Холмс, наверное, вам покажется странным, что образованный человек, врач, придает такое значение суевериям. Но после загадочной смерти сэра Чарльза и особенно после этих проклятых следов… Я уже готов поверить в любую чертовщину! Я содрогаюсь от ужаса при одной мысли, что и с сэром Генри в Баскервиль-холле может случиться какая-то беда. В то же время нельзя отрицать, что все благополучие нашей унылой, нищей округи зависит от того, поселится ли сэр Генри в Баскервиль-холле, продолжит ли добрые дела, начатые сэром Чарльзом… Если поместье будет пустовать, все начинания бедного сэра Чарльза пойдут прахом! Что мне делать? Ради бога, дайте совет!