Надгробное слово 2. Манрик

Нашлась потерянная года полтора назад флешка и решил поделиться парой слов.

Солдатский некролог
Окрестности ~~Оллар~~ тьфу, Кабителы
Ночь. Костер. Капральство.

Я чего сказать хочу?
За генерала нашего Манрика, рыжего, стало быть.
Тут вот говорят, дурак, гордец, бестолочь.
Я скажу, неправда это. Оно конечно, рыжий был не Алва, и не Савиньяк. Однако скажу, генерал толковый был и добрый. Я походов походил, генералов повидал. Слава, громы, салюты это все хорошо. Это для пацанов-корнетов. Алва конечно великий и все такое, а только после Дарамы я пешком в отставку подался. Такого страху никогда не видел, а уж видал я и дриксенцев и гаунау. Чем мы тогда победили не скажу, а только Леворукий пособил, иначе никак. Кабы не баба моя, сроду бы под ружье снова не пошел, да тут уж или под ружье или с моста головой. Не о том я.
Пошел я, значит, в резервную эту армию. Набрали туда шушеры всякой. Средние-то провинции пороху не нюхали отродясь. Тут последний-то раз воевали еще при первом Франциске, бастард который, так тогда и пороху не было. Набрали, в общем. О том я говорю, о том. Набрали и отдали Леонарду, стало быть, генералу Манрику.
Я тут с лакеем его приятельство, было дело, свел, так тот мне порассказал.
Славный парнишка был Манрик-то. Только семья у него неудалая. Да, как говорится, отца с матушкой не выбирают. Кто родил с тем и будь, стало быть.
А парнишка хороший был. Прямой, добрый. По детству еще. Слуг никогда не обижал. Если кто и провинится, сам ему скажет, а батюшке своему – нет.
Чего там у них во дворце при короле приключилось, не скажу, а только эти раззолоченные всегда один другого давят, да жрут. Вот и в этот раз, стало быть, давили.
А у нашего там своя беда приключилась. Лакей рассказал. Влюбился он, значит. А что ж думаете, как граф и генерал, так и не человек вовсе, и сердца у него нет? Душой каждый согреться хочет. Вот и он, стало быть, тоже. А батюшке девица то не пришлась. Уж не знаю, что за девица была. Лакей говорил: придворная. При самой королеве состояла, а не пришлась. Бедна там была или неродовита, уж не знаю, а только батюшка запретил. Сынок-то хотел поперек, а не приучен самому-то. Ну и зацепился с каким-то там. Продырявили его на дуэли, да от двора королевского погнали.
Да. Так вот, стало быть о чем я говорю-то. Поставили его генералом над новой армией, а набрали туда кого ни попадя. Были и толковые, конечно, я вот тоже, врать не буду, а не первый раз мушкет увидел, да и под картечью и стаивал и хаживал. А только большая часть мушкета не видала. Офицерики, которые младшие, только куропаток да кроликов стреляли по имениям своим, а которые офицеры с опытом, те меня постарше, а и я не молодешенек. В общем, сброд ни в какую войну не годный. А он взялся. Ох и гонял. Гонял, гонял да и выгонял. Ноги-руки путать перестали, офицерики-пацаны слова командные затвердили. В-общем полки на что-то похожи стали. Все он следил, глядел, гонял, спуску не давал. И вечно у него будто лицо недовольное. Будто в пытку ему это все, а не уходит. Вот…
А поперли нас в самую непогоду. Так я о чем говорю-то, генерал был хороший. Добрый генерал. Что слова ласкового не то солдату, а и полковникам не сказал, так то характер у него такой, стало быть.
А вот дежурил я в лагерях, это там, в Эпине уже, в ночь, и вызвали нас всем взводом, значит. Куда, зачем, с чего ночью – неизвестно.
А пришли мы, стало быть, к палатке интенданта какого-то. Тощий такой интендант-то, а глаза цепкие, жаждущие. Так мы его и арестовывали. За кражи то есть. Так Манрик ему и говорит, что Вы, мол, полковник – не полковник, а крыса амбарная. Солдаты, говорит, кровь и жизнь королю отдают, а вы у них подметки сапожные воруете, да крупу из котла. Тот оправдываться, а генерал ему: «Радуйтесь, что я не Алва, и меня нет полномочий вас расстрелять!». Говорит, стало быть, спокойно так, не дрогнет голосом-то, а рожа, лицо то есть, как есть краснее волоса. Держит, значит себя. Взяли мы его, интенданта-то, стало быть, под белы рученьки-то и в город. Там со всей бумагой губернаторскому секретарю сдали и повезли его жандармы дальше. Говорят аж в Багерлее самую.
Вот, к чему я это: а к тому, что Манрик рыжий хоть и неласковый на слово был, да солдату ласка словесная как зайцу касера. А сапоги, да паек полный, да палатки – это, я скажу, ласка подлинная, настоящая. Это вам не «Вперед, герои!», а в брюхе пусто. Берег рыжий людей. Ни в дождь, ни в бой зря не слал.
И королю он верный был до конца. Когда его этот смазливый убил… Да подло убил, не по-людски. А чего от нелюдя людского ждать? Вот порвали его, оно может и правильно, а все неправильно. Виноват, так судите. Зачем в людях зверье выпускать? Его ведь потом так просто назад не загонишь. А теперь король в Бегерлее этой самой, остальные кто где, во дворце и вовсе не пойми кто… да ты не косись! А мы стало быть тут. Сидим. Ждем.
А Манрик, он по закону делал и по совести.
Такие вот мои слова.