Между ночью и днем (джен, макси, Рокэ Алва, Дик Окделл и др.) закончен

[Vassa]

Вот Герард у меня даже не думался. Надо будет подумать...
к тому же его можно в сценках с  моей занозой рисовать)))

[Констанция]

Tany, )))))))

Vassa, а заноза - кто? )

[Vassa]

нискажуатопобьють))))

[Констанция]

Vassa

[Sveta]

Эрэа Констанция, огромное вам спасибо за продолжение!
(что тут ещё скажешь?)
Это ведь еще не конец, правда?
(нет, нет! ну, скажите, что - нет...)

Да, если не секрет, почему у вас Повелитель Волн Валентин, а не Райнштайнер? Нет, я совсем не против такой замены, хотя и не очень люблю ни того, ни другого. Но у Валентина все-таки братья живые есть, это неправильно.

У Валентина все братья остались младшие. Так что  - возражаю. Но - в этой части претензии. А первая часть действительно вроде сомнительна: куда делся Райнштайнер? /*шёпотом*/Остался на Мельниковом лугу?

[Convollar]

Эрэа Констанция! Вы написали совершенно самостоятельную вещь и народ её уже не просто хвалит - это тоже хорошо, но обсуждает - а вот это прекрасно! Спасибо!

[Констанция]

Sveta, нет, это половина или 2/3.
Райнштайнеру и др. послали гонцов с письмами. )
Сначала от Жермона, потом от Алвы.
Тем более, Мельников луг для всех уже в прошлом - бой был задолго до Излома.
Не понимаю, чем вам мешают младшие братья Валентина? Мне кажется, вы мешаете спойлеры к матчасти, которая будет описана в "Рассвете", и то, что было сказано прямым текстом в уже вышедших книгах.
С момента выхода "Рассвета" этот фик станет АУ по очень многим параметрам - я это сказала в примечании к фику...

Convollar, спасибо )

[Anita]

Эреа Констанция, очень-очень хочется дальше  

[Констанция]

Anita, спасибо )  будет )
сейчас все быстро идет - уже только вычитка...

[Констанция]

Говорить с Робером было гораздо сложнее, чем с Алвой. С Вороном они прошли Лабиринт, он язвил и насмешничал, но понимал очень многое, защищал, но не щадил. Хотя и щадил, наверное. Но не так, как Робер. С Алвой Дикон чувствовал себя пусть и нелепо, пусть и последним идиотом, но... так, словно и вправду удалось вернуть прошлое хоть частично. Ворон ничего не забыл и не забудет, он может вышвырнуть вон, если разозлится, но все это было проще и спокойнее.

Робер не насмешничал, он жалел. И от этого становилось мерзко. Жалеют детей и калек. Ну еще стариков и женщин. А он... Ворон хоть и язвил насчет его способности рассуждать и делать выводы, но... Нет, Ворон его не жалел, просто дал второй шанс. Или какой там уже по счету?

Дикон потер ноющий висок, пытаясь сосредоточиться на том, что говорил Робер. В Багерлее голова тоже начинала болеть ближе к вечеру, по крайней мере, ему так казалось. А когда в окне появлялись закатные отблески, все проходило. Это могло и сниться, слишком уж переплелись видения с явью, сразу и не разберешь.

– Дикон?

– Да, извини, задумался.

Закатные кошки, он все-таки что-то пропустил. Что-то важное, по крайней мере, по меркам Робера.

– Дикон, я действительно не мог тебе ничего сказать про Катарину.

– Я понимаю. Эр Рокэ мне объяснил.

Робер прикрыл глаза ладонями и снова стал похож на Алву – не прежнего, каким его помнил Дик, а теперешнего. Которого, по-хорошему, нужно было бы уговорить отлежаться еще пару дней. Может, Спрут что-то придумает? Когда Дикон уходил, тот рвался в комнату Алвы, как в бой, так что, может, и придумал...

– Дикон, я понимаю, мне нужно было поговорить с тобой еще раньше. До того как ты... До того, как все случилось. Я должен был объяснить тебе все, хотя бы после смерти Альдо.

Дик пожал плечами. Разговор становился все тягостнее, что отвечать Роберу он не знал, а ответить что-то надо было. Алва никогда не говорил о том, что надо было бы сделать в прошлом. Он либо делал, либо нет, но не рассуждал о том, о чем и думать не хочется. Но, Леворукий, до чего же хотелось бы услышать, что Ворон сожалеет, что не объяснил ему все вовремя, что отослал вместе с Хуаном, что они не поговорили обо всем вечность назад! Только это чушь полная... Ворон делал то, что считал нужным. И был прав. Хотя бы по-своему. Да и что дали бы те разговоры? Он бы поверил потомку Рамиро? Закатные твари, а ведь теперь даже в мыслях не выходит назвать Рамиро Алву Предателем! Ну почему они с Алвой не угодили в этот треклятый Лабиринт еще несколько лет назад?! Например, по пути в Олларию, после победы? До чего же все было бы проще и честнее!

– Послушай, Дикон, сейчас уже поздно обо всем этом говорить, но мне очень жаль, что мы не поговорили вовремя. Леворукий, а ведь это могло изменить почти все! Если бы нас не прервали, когда я хотел рассказать тебе о том, что творилось в Багерлее... Я должен был вернуться к этому разговору, рассказать тебе про Алву, объяснить и про Альдо, и про то что творилось в Олларии... Ты бы вел себя иначе. Ты бы не проголосовал за казнь и...

– Но я проголосовал. И проголосовал бы, даже если бы ты бы мне все рассказал.

Робер потрясенно смотрел на него, а Дикон никак не мог подобрать нужные слова. Закатные твари, ну почему с Алвой все было гораздо проще?! Даже если он порой нес Ворону совершеннейшую чушь, это было проще. Наверное потому, что сам он в эту чушь верил – пока Алва не расставлял все точки над i.

– Я бы тебя просто не услышал, – сформулировал наконец Дикон. – Ты бы объяснял, а я бы только злился, что ты не восхищаешься Альдо. Мы бы поссорились, и ты разочаровался бы во мне еще сильнее. Но я бы все равно верил именно Альдо и никому другому. Даже Катари и эр Август не смогли бы меня убедить в том, что Альдо не прав. Что бы он ни делал. С Олларией, с Вороном, с Талигом...

Робер молчал, и молчание это давило, как синяя вода, что тяжелее камней. Вода в видениях всегда была холодная, почти ледяная, мертвая. Такая похожая на теплую живую воду, но совсем другая. Совсем.

– Робер, мне очень жаль, что все так вышло. Правда, жаль. Я бы очень хотел, чтобы все сложилось иначе. Я хотел бы вернуться назад и все исправить, чего бы это мне ни стоило. Но в то время я бы никаких объяснений не понял. И после убийства... После того, как я накинулся на Катари и на ту фрейлину – тоже. Думаю, не попади я в Лабиринт вместе с Вороном, я бы продолжал верить в то, во что верил прежде.

Эпинэ потер левое запястье и устало кивнул:
– Прошлого все равно не изменишь. И ты даже не представляешь, сколько всего хотелось бы изменить мне самому.

Он покачал головой, нахмурился, вспоминая что-то определенно неприятное, а потом резко встал и отошел к окну, но даже не взглянул во двор, просто встал к окну спиной и оперся руками о подоконник.

– Я хотел поговорить с тобой о Карвале.

В животе тут же противно заныло. Этого южанина Дикон опасался не меньше, чем кэнналийских головорезов Алвы. Кэнналийцы хотя бы слушались своего соберано, а этот коротышка...

– Да, я тебя слушаю.

– Карваль мне все рассказал, сам. После того, как мы впятером внезапно очутились на площади в Доре. И о том, что это он убил Штанцлера, и о том, что вез тебя в Надор на расстрел. И чем все закончилось.

– Понятно, – произнес Дикон лишь для того, чтобы произнести хоть что-то.

Висок ныл все сильнее – за окном уже почти стемнело, закат брал свое.

Карваль хотел отправить его в Закат, а отправил в Лабиринт. Можно сказать, к эру Рокэ в объятья. Ну, почти в объятья.

А ведь если бы не этот проклятый южанин, не было бы ни тех разговоров с Вороном, ни так быстро пролетевших часов у синего озера. И то, что Скалы могут – и должны! – встать щитом, он бы не сообразил, даже когда Ракан призвал бы его вместе с другими Повелителями. Это при том, если бы Алва вообще добрался до озера.

И самое забавное, что Карваль со своими солдатами был по-своему прав – он кричал ему то же самое, что потом говорил эр Рокэ. Только Ворона Дикон услышал. Вернее, услышал Ракана. И Лабиринт.

– Дикон?

– Да?

– Ты опять задумался? Или не хочешь отвечать?

Дикон отчаянно покраснел – выставлять себя полным придурком перед Робером очень не хотелось.

– Действительно задумался. О Лабиринте. Извини.

– Я сказал, что не хочу судить Карваля за попытку убийства. Он слишком много сделал. Для меня. Для Эпинэ. Для Талига. Особенно для Эпине... Он просился в Торку, пусть даже разжалованным до любого чина.

Дикон медленно кивнул. Нет, Робер не ставит его перед фактом. Скорее советуется. Леворукий, до чего же хотелось бы отправить Карваля если не в Торку, то хотя бы в Закат! Прежде он ни секунды не сомневаясь выпалил бы, что Карваль нарушил приказ и его нужно расстрелять. От греха подальше. Чтобы не смел поднимать руку на Людей Чести.

– И что ты решил? – спросил Дикон, чтобы потянуть время.

Если бы Робер уже все для себя решил, разговор был бы другим. Значит, придется решать вместе. Сказать „виновен“ проще простого, но это... это слишком похоже на суд с Алвой. А Ворон его на Занху не отправил. И назад в Багерлее или в „обжитую им Ноху“ – тоже.

– Карваль на тот момент был генералом. Я склоняюсь к тому, чтобы отправить его в Торку в чине капитана, – Робер тяжело вздохнул. – Когда я встретил его в Эпине, он исполнял обязанности капитана гарнизона.

– Когда я Алва взял меня к себе, я был унаром, только что окончившим Лаик. И мне светило только возвращение в надорскую скуку, – произнес Дикон прежде, чем успел до конца додумать мысль, но столкнувшись взглядом с удивленным Робером почувствовал себя увереннее: – Меня никто не судил за... нападение на Катари, потому что она жива. Я тоже жив. Мало ли зачем Карваль с солдатами сопровождали меня в Надор? Можно сказать, что это было нужно для того, чтобы Талиг благополучно миновал Излом. И это даже будет правдой! А солдатам не сказали всего, потому что дело было государственной важности и затрагивало слишком древние силы! – Дикон перевел дух и тихо хмыкнул: – Но за отклонение от приказов я бы разжаловал его до полковника. Вернуть ему генеральский чин ты всегда успеешь, но я думаю, что в Олларии он тебе сейчас нужнее, чем в Торке.

Робер надолго задумался.

– Хорошо, – произнес он наконец. – Ты прав. Он мне действительно очень нужен. Я Карвалю доверял как самому себе. Очень надеюсь, что он больше не будет ничего делать за моей спиной. Я поговорю с ним.

Дикон облегченно улыбнулся. Робер определенно рад, что для его южанина все закончится именно так. И это будет честно. Справедливо.

И было еще одно, в чем Дикон признался себе уже с неохотой: было приятно видеть в глазах Робера одобрение, словно Дикон оправдал какие-то его надежды и сделал что-то стоящее. Хотя, наверное, сделал. Интересно, узнает ли об этом эр Рокэ?

– Ворон сказал, что согласен взять меня к себе порученцем. Если я смогу найти общий язык с Валме и сыном Арамоны. Я смогу.

– Не сомневаюсь.

Сомнение в голосе Робера все же было, и от этого Дикону стало неожиданно проще. Не настолько, как с Вороном, но все же... Он еще докажет Иноходцу, чего он стоит! Даже если этот, Леворукий его раздери, рей Кальперадо весь в отца – вытерпел же он как-то Арамону в „загоне“. С навозником будет сложнее, но хуже всего со Спрутом. Закатные твари, надо заставить себя не думать о мерзком Валме как о навознике, иначе рано или поздно можно брякнуть это вслух, хуже всего, если при Вороне. Эр Марсель? Перебьется. Много чести. Виконт Валме и никак иначе. А вот Спрут...

– Дикон, я действительно не сомневаюсь, что у тебя все получится. Не хмурься. Поехали домой. Сегодня ты переночуешь у меня, а там разберемся. Думаю, в особняке Ворона должны были остаться какие-то твои вещи. Но это все завтра. День и так был не из легких.

Главное, что он почти закончился, этот день! И принес такие новости, на которые Дикон и надеяться не смел.

[Констанция]

Вода была холодная и соленая, камню в ней не нравилось – хотелось наверх, обратно, на берег. Чтобы видеть звезды и чувствовать колючий зимний ветер, греться на солнце и кутаться в пушистый снег. И изредка злиться на глупых людей, которые совершенно не думают, куда наступают. Тут, под толщей воды, на него уже никто не наступит, но утешение это слабое, пустое. Вода уже вряд ли отпустит – он слишком тяжелый, чтобы плыть, как водоросли. А как рыбы он не умеет – они сами плывут, пусть даже вовсе не стремятся попасть на сушу, но ему вечно нужен кто-то, кто подтолкнет или даже кинет. Плохо, если кинут в неудачное место, вот как сейчас...

Дикон проснулся от того, что замерз – он умудрился скинуть одеяло на пол, а без него было холодно. Он укрылся с головой, пытаясь согреться, и почти сразу же задремал.

Он шел по лестнице, ведушей в усыпальницу Эрнани, не в силах оторвать глаз от стены, на которой была нарисована Оставленная. Ступени были неровные и разбитые, Дикон оступился и рухнул вниз.

Лабиринт он узнал сразу и даже почувствовал, в какую сторону идти, чтобы добраться до синего озера. Наверное, именно так и Алва знал, куда им идти. Но теперь Алвы рядом не было. Дикон пошел вперед и через несколько поворотов понял, что идет уже не один – на фресках снова была Оставленная. От этого было легко и спокойно – иди себе и иди к цели, думать нужно только о том, чтобы не топать слишком сильно – он не Алва, один на один с Изначальной Тварью ему не справиться.

Путь на этот раз оказался гораздо длиннее, Дикон все шел и шел, но до озера оставалось еще очень много хорн. Он решил сделать привал, сел, прислонившись спиной к стене, и прикрыл глаза. Синеглазая женщина на фреске словно только этого и ждала, чтобы завести разговор. Она говорила так, как с ним могут говорить камни, но Дикон во сне понимал, что Спрут услышал бы голос воды, а Ариго – ветра... Дикон не слышал слов, он чувствовал их, как чувствуют раздражение или злость. Женщина не злилась, она досадовала, и Дикон чувствовал, что это его вина – точно так же он чувствовал в детстве, если отец был им недоволен. Гнева матери он в детстве боялся, а вот отца нет – перед отцом бывало лишь стыдно за глупые шалости, если герцог их замечал. Синеглазая досадовала на эориев, что считают себя лучше других лишь из-за уверенности, будто им подвластны стихии. Но это ведь не власть, это связь и долг, причем по счетам приходится платить и платить страшно. Дикон поежился, вспоминая о рухнувшем Надоре, камни за спиной недовольно заворчали, ощерились острыми краями. Он вскочил на ноги и едва устоял – пол дрожал, стены зло кряхтели, фресок на них больше не было. В конце коридора появилась тварь, и Дикон кинулся от нее по Лабиринту, врезался на одном из поворотов в стену и проснулся.

За окном было еще темно, но спать больше не хотелось. Дикон зажег свечу и снова лег, разглядывая блики на потолке, которые отбрасывал огонь свечи. Синеглазая в его сне говорила, что это не простые люди должны эориям, а как раз наоборот. Это было странно, это противоречило всему тому, что Дикон знал с детства, но... Но это во многом совпадало с тем, как жил Ворон. Пусть в преувеличенной форме, но совпадало. Ведь эр Рокэ сдался Альдо именно потому, что был должен людям Кэнналоа, а то и всего Талига. А он сам должен был Надору... Да и сейчас должен, пожалуй. Земли нужно восстанавливать, от этого никуда не деться. Вот так и начинаешь завидовать „навозникам“ – земли и деньги у них есть, а ответственности никакой...

[Констанция]

Сынок Арамоны ждал Дикона у входа в комнаты Ворона. Отвратительно бодрый и улыбающийся вполне дружелюбно.

– Доброе утро, герцог! Монсеньор сказал мне дождаться вас, чтобы мы вместе поехали в его прежний дом.

– Доброе утро, рей Кальперадо, – сухо поздоровался Дикон.

Алва его сегодня видеть не желает? Или уже решил, что зря не отослал в надорские развалины? Или просто решил ткнуть носом в то, что Дикон наворотил в доме Алвы?

Герард смотрел на Дикона с плохо скрываемым любопытством, но в распросы не лез. Что он знает? Слухи о Катари? Правду? О том, что Повелитель скал участвовал в суде эориев он знает наверняка. И о том, что голос Дикона был „виновен“ – тоже. А это уже паршиво. И ведь улыбается, сволочь...

– Монсеньор хочет, чтобы мы вернули особняк по возможности в прежний вид – тут он полагается на вашу память. Было бы хорошо, чтобы мы успели все организовать за считанные дни. Как вы думаете, герцог, это возможно?

– В смысле, насколько я там все покрушил? – ответил Дикон раздраженно.

Герард рассмеялся, как ни странно, совершенно беззлобно:
– Этого я не говорил. Хотя дел вы за то время наворотили немало.

– Если вам не хочется работать вместе со мной, скажите сразу, – вскинулся Дикон. – Будет лучше, если мы все проясним с самого начала.

– Во-первых, я не намерен относить приказы монсеньера к „хочется или не хочется“, – ответил Герард серьезно, но потом снова улыбнулся: – А во-вторых, я считаю, что монсеньор никогда не ошибается, и если он решил, что вас можно оправдать в том, что вы сделали, то так тому и быть. Я не знаю, какой „тайный и великий замысел“ был у Повелителей и Ракана, но мне кажется, что суд все равно был несправедлив. Эра Рокэ не должны были ни сажать в Багерлее, ни держать в Нохе. Ну и если история с отравленным вином правда, то она тоже очень некрасивая.

Вот ведь... сынок Арамоны и есть сынок Арамоны! Но самое паршивое, что он прав.

– Но мне кажется, герцог, что вся разница в том, что кто-то предает и поднимает серый флаг в надежде спастись, а кто-то верит монсеньору, вступает в бой и дерется за последнего.

Дикон пожал плечами, как ему казалось, небрежно, и хмыкнул. Метафора пришлась ему по вкусу.

– Даже если монсеньор не слишком верил в честность „Справедливости“, шанс тем людям он дал, – продолжил Герард, – хотя мне до сих пор кажется, что он хотел бы им верить. А уж в том, что монсеньор слово свое сдержал бы, я не сомневаюсь. Только дураки говорят, монсеньор над всем издевается и никому не верит. Он верит, но предпочитает подстраховываться – чтобы не пострадали другие люди.

Честность справедливости? Ну и каша же в голове у сынка Арамоны!

– Извините, я не совсем понимаю, о чем вы говорите, рей.

– Вы не знаете подробностей фельпского боя?!

– Я знаю, что эр Рокэ отправился туда практически один. И победил. Там какие-то особые корабли построили...

– Точно! А хотите расскажу, как все было? Герцог, план монсеньора был просто гениален!

Глаза Герарда горели совершенно мальчишеским восторгом, и Дикону ничего не оставалось, как кивнуть – откажешь, только рассоришься. Да и любопытно было узнать, что же такого придумал Ворон.

Рассказчиком сынок Аромоны оказался хорошим, и когда они уже подъезжали к дому Алвы, Дикон уже завидовал Герарду, которому довелось увидеть то сражение своими глазами. Каторжники, конечно, последние сволочи, и эр Рокэ был прав, что подстраховался, но все равно было обидно – им пообещали прощение и даже награду, а они все равно предали. И до чего же точно эр Рокэ назвал брандер – „Справедливость“! Ведь каторжники получили по заслугам... А Ворон еще говорил, что в справедливость не верит!... Леворукий, так вот что имел ввиду Герард, говоря о сером флаге и бое!

Некстати вспомнилось, что он-то сам не раз предавал и несся с серым флагом к тем, кто желал уничтожить Алву. Дикон отвлекся и пропустил часть рассказа, но тут Герард стал вахлеб цитировать стихи и тоскливые мысли тут же отступили, настолько растерялся Дикон.

Ну кто бы мог подумать, этот, с позволения сказать, рей Кальперадо знает и любит Дидериха, даже может прочитать наизусть монолог Генриха Седьмого из «Утеса Чести»?! А еще заявит, что только невежественным каторжникам простительно не знать эту вещь. Мол, конечно, это не лучшая вещь Дидериха, но все же…

Наверное, у Дика был слишком потрясенный вид – Герард смутился и пояснил:

– Так говорил монсеньор. И он прав! Мне стыдно, что до Фельпа я совершенно не интересовался поэзией, но, как только выдалось свободное время, я восполнил пробелы. И уж если у монсеньора находится время, чтобы учить стихи наизусть, то мне сами стихии велили, как говорится.

– Эр Рокэ? Наизусть?!

– Герцог, вы думали, я пошутил?! Нет, правда! Он читал этот монолог перед каторжниками. Причем так прочувствованно, я был уверен, что они за ним хоть в Закат пойдут. А они...

– … пошли в Закат без него, – усмехнулся Дикон.

– Верно! Но все равно неприятно.

Дикон молча кивнул и спешился – они уже были у дома Ворона.

– Рей Кальперадо, если за мое отсутствие мало что изменилось, то мы должны бы успеть все организовать за пару дней. Там мало что... я там мало что менял. В основном, кабинет. Но многие вещи увезли слуги.

… А что-то растащили люди Альдо. Кстати, нужно бы наведаться в Багерлее и попытаться стребовать с коменданта алатский хрусталь. Хотя кто знает, будет ли Ворону приятно видеть это в своем доме теперь.

Герард серьезно кивнул, и они вошли в дом.

[Констанция]

Там почти все осталось, так же как когда Дикон был тут в последний раз. Даже все его вещи лежали на прежних местах. Даже орден Найери с опалами, подарок Альдо. И орден Талигойской Розы. Тоже подарок. Ворона. Аванс на будущее. Который он не оправдал.

„У тебя еще будут сражения, за которые тебе никто не скажет спасибо, и тогда ты вспомнишь Дараму и свою первую награду. И станет чуточку легче.“

Легче не становилось, хоть тресни. Скорее, наоборот. Доверие нужно оправдывать, а авансам соответствовать. Он обещал, что не подведет, но в результате – не просто подвел, а предал, пытался отравить и...

– Не боялись носить?

Дикон вздрогнул:
– Вас не учили стучать? И чего именно я должен был бояться?

Ну вот, теперь последует восторженная лекция о том, как прекрасны Алва и Талиг, и как ужасны Альдо и попытка возродить Талигойю...

– Я стучал. Громко. Наверное, вы слишком задумались. Моя нянька боялась опалов. Бабушка как-то подарила Селине подвеску с маленьким опалом, а нянька строго-настрого запретила это носить. Говорила, что опал – дурной камень. Его только осенние люди могут своим считать, им он надежду дарит, а всем остальным несчастье принести может. Даже поговорка у нее была какая-то... „Надел опал – совсем пропал“ или что-то вроде того.

– Ясно.

Дикон положил орден на место.

– Не волнуйтесь, я эту награду все равно больше не собираюсь носить. Она от Альдо.

– А вторая – орден Талигойской Розы, да? – глаза Герарда вспыхнули любопытством.

– Верно. Хотите взглянуть? – Дикон довольно улыбнулся, даже не пытаясь скрыть гордость. – Мне было семнадцать лет, Саграннская кампания. Эр Рокэ представил меня к ордену за то, что я сбил из пушки вражеское знамя.

Герард взял в руки награду едва ли не с благоговением, и Дикону неожиданно стыдно.

– Честнее было бы сказать, что знамя сбил сам эр Рокэ. Стрелял я, но направлял именно он.

Глупо, что сказал. Но от этого стало легче. Ну и Леворукий с этим реем!

– Если эр Рокэ считал, что это справедливо, значит, так оно и есть. По крайней мере, мне так легче думать. Я очень старался быть полезным во время Фельпской кампании, но на баронство уж точно не нагеройствовал. А соберано дал мне земли и титул рея. Просто подарил. Не потому, что я сделал что-то особенное... – Герард положил орден наместо и улыбнулся: – Я считаю, что такие подарки – это доверие. О нем вспоминаешь именно в те моменты, когда совсем тошно и кажется, что весь мир несется в Закат галопом – вспоминаешь и становится легче.

– Да, наверное, – выдавил Дикон.

Нытьем, тем более мысленным, уже ничего не изменишь. А вот если прохлаждаться и часами разглядывать свои ордена, то до дел руки точно не дойдут, и тогда отношение Ворона к нему точно изменится. В худшую сторону.

[Констанция]

Несколько дней пролетели в сплошной круговерти. Ночевать Дикон остался в доме Алвы, заняв ту комнату, в которой спал еще оруженосцем. По-прежнему каждую ночь сны снились такие, что вечером он был готов заняться чем угодно, только не идти спать. Лабиринт, Изначальные твари, рушащийся Надор... Зато просыпаться в этой комнате было спокойно – словно возвращался в то прошлое, когда еще не успел наворотить непоправимых дел.

Герард принимал его страх за желание как можно быстрее вернуть дому прежний вид и старался помочь, чем мог. Дикону было непонятно – как же так, сын настолько не похож на своего отца!
Если бы такое рвение проявлял начальник Лаик, было бы ясно – тупой как пробка боров хочет выслужиться. А сын Арамоны просто хотел сделать все так, чтобы Ворону было приятно. Доставить радость своему эру. В смысле, соберано.

Наверное, он пошел в мать. Ту светловолосую воблу, которую эр Рокэ сдалал дуэньей Айрис. Ту самую воблу, которую Ворон то ли в шутку, то ли всерьез сравнил со святой Октавией. Ну не мог же он считать ту женщину хоть сколь бы то ни было красивой?! Или мог?..

Вставал Герард очень рано, и Дикону казалось странным, что теперь его такое в людях не раздражает. Прежде наверняка первой мыслью было бы „чернь всегда встает с петухами, вот по сынку Арамоны и видно, из какой он семьи“. Теперь же было чуть спокойнее, что в зимней утренней хмари он не один – можно не лежать в кровати, пялясь в потолок, а встать и спуститься вниз, чтобы позавтракать под веселые комментарии Герарда, до невозможности бодрого и жизнерадостного, словно он спал с раннего вечера до позднего утра. Ложились они поздно – спешили организовать все как можно быстрее, и Дикону приходилось признать, что без Герарда он бы не справился, по крайней мере, не справился так быстро. В хозяйственных делах соображал этот новоявленный рей отменно.

Интересно, а что он скажет, если предложить ему весной поехать в Надор? Само там все не восстановится, да и одним своим присутствием не поможешь, нужно будет прикидывать, что делать и в каком порядке, с Герардом же такие вещи обсуждать хорошо – ему много полезного в голову приходит, причем такого, до чего Дикон сам не додумается. Только зачем ему тащиться в разрушенные земли? У рея Кальперадо и свои есть. В теплом и уютном Кэнналоа. Где никаких бедствий не было и быть не может. Потому что принадлежат они другому Повелителю. Который не клянется направо и налево, не думая.

[Констанция]

Алва вернулся в свой прежний дом, и Дикон все ждал, что тот похвалит за хорошую работу – они ведь с Герардом так старались, чтобы организовать все как можно быстрее. Но Ворон ничего не сказал, и от этого было обидно до зубовного скрежета. Неприятнее всего было, что как раз Герард после переезда Алвы сиял, как начищенная бляха – его-то наверняка похвалили за рвение и старание. Не то что бы сынок Арамоны не старался – это Дикон понимал прекрасно, но старался же не только он один. А Дикона и его усилия вернуть все в доме в первозданный вид Ворон словно не заметил, словно как ни в чем не бывало вернулся после Саграннской кампании. Сказал только, что кэнналийские слуги приедут со дня на день. И все.

Злиться из-за этого на сынка Арамоны не выходило – он не выслуживался, не лебезил, не делал подлостей. Он не виноват, что Ворон относится к нему лучше, чем к Окделлу, это сам Дикон виноват в том, что все так сложилось. Рей Кальперадо не подсыпал никому яда в вино, не осуждал на смерть, не предавал. Так что все справедливо.

Вот и сейчас эр Рокэ поручил ему с Герардом – или, скорее, Герарду с ним – разобрать кипы старых бумаг, но в результате они оба – вместе – удостоятся лишь вежливого кивка, а своего „кэнналийского рея“ Ворон похвалит лишь когда Дикон уберется из комнаты. Альдо так тоже делал, только тогда теплые слова доставались самому Дикону. Фальшивые слова и фальшивое тепло фальшивого Ракана. Эр Рокэ – настоящий, но его слова – не для Дикона, как бы это ни было обидно. Алва имеет право злиться, но... но до чего же паршиво всякий раз ощущать, что тебя терпят и не более. Верно, эр Рокэ сразу сказал, что не рад видеть его рядом с собой и что Дикону лучше бы убраться в Надорские развалины и не путаться под ногами или, на худой конец, попроситься к Роберу.

С Робером было тяжело именно потому, что тот жалел и сочувствовал. А еще вокруг него постоянно крутились Спрут и Карваль. Перед Спрутом нужно было извиниться, пока Ворон пока не напомнил о своих словах, а извиняться очень не хотелось – Придд наверняка сделает вид, что ему на все наплевать с высокой колокольни, а прежде всего наплевать на Ричарда Окделла и его извинения. Поэтому Дикон старался с ним не встречаться – если Ворон спросит, можно будет с чистой совестью сказать, что они как-то не пересекались. Карваля же Дикон опасался, хоть и понимал – теперь экс-генерал против воли Эпинэ уже не пойдет. Они столкнулись во дворце на следующий день после разговора с Робером. Столкнулись и замерли. Дикон не придумал ничего лучше, кроме как сделать вид, что ничего не случилось, безразлично кивнуть и пойти дальше – он сам сказал Роберу, что не стоит разжаловать этого человека до капитана и отсылать в Торку. А за сказанное нужно отвечать, а не жаться по углам. Тем более, решение было верным – в этом Дикон не сомневался.

Наверное, и вправду было бы лучше податься в Надор. Ларак уцелел и сейчас принадлежит ему, правда добраться туда этой зимой будет сложно – дороги так и не восстановили, поэтому даже гонцов в тот медвежий угол не посылают без особой надобности. После Зимнего Излома так и не посылали, отложили до весны... ну так то гонцы, а он бы по перевалу доехал и ничего. Жаль только, что Герарда на такое не уговоришь, он от своего соберано так просто не отлипнет. И правильно сделает – чего ради? Из-за того, что горе-Повелитель Скал внезапно решил записать новоявленного кэнналийского рея в друзья, наплевав на разницу между эориями и навозниками, просто потому, что к нему хорошо относится „сам Рокэ Алва“ и потому, что он знает – и понимает! – поэзию Дидериха? Чушь какая.

– У вас тоже голова болит на закате?

Вопрос Герарда застал его врасплох, и Дикон непонимающе уставился на приятеля.

– Вы уже давно над этой распиской сидите и время от времени лоб трете, – пояснил Герард, – вот я и решил, что у вас голова разболелась, как у эра Рокэ.

– Я просто задумался. А у него болит голова? Мне он этого не говорил.

Герард прыснул смехом:
– Вашему чувству юмора можно только позавидовать. Раньше думал, что только эр Рокэ так шутить умеет – с совершенно серьезным лицом, потом понял, что герцог Придд ему в этом фору дать может, а теперь и вы...

Дикон пожал плечами. Просмеется – сам пояснит, не в первый раз. Забавный характер – везде шутки мерещатся. Хотя лучше шутки, чем выходцы или еще какая-нибудь дрянь.

– Я прямо представил, как эр Рокэ подходит и говорит так задушевно, как Селина: „Герард, у меня голова болит. Каждый закат. Досада какая...“

Дикон фыркнул – картинка выходила действительно смешной.

– Вообще-то, я что-то в этом духе и представлял, только не так комично. Ворон мог попросить вас принести какое-нибудь лекарство, поэтому вы и узнали.

– Нет, со мной он о таких вещах не говорит. Просто это заметно, что у соберано на закате часто голова болит. Он же никогда на этот период ничего не планирует по возможности, только если что-то неотложное. Ну и заметно, как он голову держит и вообще... Не знаю, мигрень это или что-то другое, но лезть с советами я не решаюсь – эр Рокэ в таких вещах лучше меня разбирается. Вот только...

– Что?

Герард вдруг покраснел.

– Когда матушка приедет, я хочу поговорить с соберано, и хотел попросить вас присутствовать при разговоре, для моральной поддержки. У меня в детстве часто болела голова, и маменька гладила меня по голове водой, я не знаю, как это объяснить. Это не массаж и не ласка, это скорее что-то из старых верований – этому матушку моя няня обучила. Я из этого ничего не запомнил толком, но там упоминались четыре молнии, четыре ветра, четыре волны и четыре скалы – как в тех словах, которыми выходцев прогоняют. Мне это помогало, может, и соберано поможет?

– Понятно... – протянул Дикон растерянно. Он-то ничего не замечал. Ну уставал Ворон к вечеру, потом снова расходился – с кем не бывает? А сынок Арамоны приметил.

– Ну так что скажете?

– Вы правы. Если считаете, что мое присутствие чем-то поможет, а не навредит, конечно, я буду рядом.

Герард облегченно улыбнулся.
– Спасибо. А с распиской что? Раз вы над ней так задумались, значит, там что-то серьезное?

Дикон кинул взгляд на бумагу. Что-то про закупку древесины. Подпись Айнсмеллера. Наверное, та афера с Дорой, когда гнилые доски закупили. Мерзкая история.

– Нет, ничего серьезного. Я всего лишь задумался.

– Извините, герцог Окделл. Не думал, что лезу во что-то личное.

Герард отвернулся к своей стопке бумаг, которую успел разобрать почти всю. Хотелось бы думать, что дело тут в бумагах, а не в том, что сынок Арамоны соображает лучше эория. И меньше отвлекается на мысленное нытье.

Закатные твари, а ведь он обиделся. Они все еще не перешли „на ты“, но „герцогом“ Герард давно уже называл его только при Алве, а уж „герцогом Окделлом“...

– Не личное. Я думал о том, что мне надо было последовать совету эра Рокэ и отправиться в Надор.

– Зимой? Там же гораздо холоднее, чем в Олларии, и снегу много выпадает. До весны ничего восстановить не удастся все равно.

– Я тоже так решил, – кивнул Дикон.

Ничего он не решил, просто надеялся, что Ворон все простит и забудет. Надеялся, что все будет по-прежнему или даже лучше – теперь-то он знает, каких ошибок не совершать. И теперь над ним не зудит эр Август.

– Правильно решили. Если бы вы сразу в Надор уехали, дом удалось бы вернуть в первоначальный вид не раньше, чем приедут кэнналийские слуги, а эру Рокэ тут нравится гораздо больше, чем во дворце.

– Только он даже не удосужился сказать, что я справился и смог все сделать так, как было! – выпалил Дикон возмущенно и тут же замер, наткнувшись на взгляд Герарда.

Приятель смотрел на него так, словно Дикон швырнул в него снежком из-за угла и попал прямо в лоб. Смотрел и молчал.

Леворукий, до чего же неловко вышло!..

– Вас же он за эту работу похвалил, – буркнул наконец Дикон. – Да, я понимаю, что мы просто восстанавливали то, что я сам и покрушил прежде, но...

Закатные твари, до чего же жалко звучат эти слова, словно капризному ребенку на ярмарке леденец не купили. Та жуткая девочка, Цилла, наверное тоже так ныла, когда была человеком. А может и после тоже.

Герард покачал головой и неуверенно улыбнулся:
– Я не знаю, с чего вы взяли, что эр Рокэ меня за это хвалил как-то отдельно. И не понимаю, что именно вы ждали от него. Что он скажет, что мы чудесно восстановили все после ваших попыток изменить дом?

Да гори все синим пламенем!..

– Именно!

– Шутите?

Дикон сжал кулаки. Только ссоры с Герардом ему и не хватало. Причем ведь на ровном месте все началось, всего лишь потому, что он задумался, а потом сдуру выложил сынку Арамоны всю правду.

– Послушайте, герцог, вы или шутите так, что я не понимаю, или... или я просто не понимаю ход ваших мыслей.

Злость ушла, осталась усталость и стыд. Хорош бы он был, если бы сорвался сейчас на Герарда. В конце концов, Ворон прав, а ныть попросту стыдно.

– Я не шучу. Впрочем, давайте забудем этот разговор.

– Нет, постойте. Я хочу понять, зачем вам было нужно, чтобы эр Рокэ лишний раз ткнул вас носом в то, что вы натворили? Сказать, что мы все хорошо восстановили - это как раз и было бы щелчком по носу и очередным напомнанием о том, что вы тут устроили, пока у власти был этот... таракан. А эр Рокэ решил замять это все и сделать вид, будто ничего и не случилось, будто он вернулся к себе домой после очередной военной кампании и все на своих местах, все нормально. По-моему, большего в этой ситуации и сделать невозможно.