Красный янтарь (закончено 22.01.12) АПД. Образовался маленький сиквел

– Я спросил, что такое "суженый".
"Бывший под судом"? "Съеденный за ужином"?
– Молчи, медузьи мозги!
Ханада Дзюкки

Солнце добралось до лица, хлынуло рыжей волной под веки, защекотало нос и разбудило. Солнца будет очень не хватать, когда всё получится. Именно «когда», потому что Рандэ запретила себе говорить «если», даже мысленно. А «очень» – это не «больше всего», а «чаще всего». Что-то можно любить или не любить, чего-то хотеть или избегать, а что-то вдыхаешь с воздухом, пьёшь с водой и не замечаешь, пока не оказывается, что этого может не быть. Так в Багряных землях с солнцем. Оно в воздухе, в воде, в земле и песке, в траве и деревьях, в вине и хлебе, в песнях людей и смехе кошкоголовых.
Ещё багряноземельцы говорят, что солнце у них в крови, и гордятся этим. Но от размышлений о том, что такое это «солнце в крови», Рандэ всегда делалось грустно. Выходило, что она сама – не такая уж и мориска. Если ты – женщина с солнечной кровью, ты нежна и чувственна, и любишь «солнечных» мужчин просто за то, что они есть. А «солнечный» мужчина – это доблесть и порывистость, подвластные лишь собственной воле либо воле господина. Садгиах «солнечный», и герцог Эпинэ – тоже, но какие же они разные, а она – нет, и Валентин – нет. И Садгиах нужен ей не больше, чем она ему.
Но нар-шаду нужно женить своих многочисленных сыновей не на крестьянках и рыбачках, а отец не воспротивится воле владыки Багряных земель. Он и так сделал больше, чем должно. По его просьбе Садгиах обучается воинскому делу именно здесь. Он сказал нар-шаду: «Я отдал тебе всех сыновей, но дочь у меня одна, и я желаю ей счастья». Отец хотел, чтобы они с Садгиахом «посмотрели друг на друга глазами без страха и суеты». Они посмотрели. И не увидели ничего такого, за что выбрали бы друг друга по собственной воле. Садгиах неизменно учтив с невестой, но Рандэ знает, что женщины, предпочитающие книги и тав нарядам и празднествам, его не радуют, чтобы не сказать пугают. А он… возможно, «солнечная» женщина и полюбила бы его за силу и красоту, но Рандэ всегда казалось, что никакое солнце в крови не поможет, если в сердце есть место только для себя, несравненного, а в голове, да не прогневаются Четверо, – вечные седоземельские льды.
Уж лучше лёд на реках, причём не вечный, и белые мухи. Рандэ никогда не видела белых мух, просто по-морисски так называется замёрзшая вода, которая падает на севере с неба зимой. Валентин говорил, что в Олларии белые мухи – мухи, а в Придде их любят и хорошо кормят, поэтому они вырастают с нетопырей. А люди, покормив мух, садятся к огню и пьют горячее вино с корицей. Тогда Рандэ удивилась и даже испугалась: стаи откормленных нетопырей – это ведь может быть опасно. Но Валентин засмеялся и сказал, что белые нетопыри тают так же, как белые мухи, и вовсе исчезают весной.
От холода в воздухе можно спасаться горячим вином и тёплой одеждой, от холода в сердце нужно просто спасаться. С тем, рядом с которым тепло, хотя он и не «солнечный». Мама знает и не винит. С мамой они уже попрощались. Хочется попрощаться с отцом, но не выйдет. Рандэ всегда понимала отца, но вчера не поняла, чему он удивился сильнее – решению задачи по чужим правилам или тому, ради чего эта задача была решена. «Вот как… Чего ты боишься – свадьбы или жениха? Ну же, Рандэ, моя дочь всегда была упрямицей и молчуньей, но никогда не была трусихой». Вот и не пришлось искать повод для просьбы о молчании. «Мне нужно подумать. Пожалуйста». Она ведь всегда о чём-нибудь думает. «Но можно мне приехать в форт завтра вечером? Герцог Эпинэ обещал что-то интересное». – «Конечно, можно. Разве я когда-нибудь запрещал тебе там бывать?».
В форт поедет Дия. А Рандэ не обязательно карабкаться через стену, чтобы покинуть этот дом незамеченной, ведь она здесь родилась.

Если астэре очень хочется или очень нужно, она может стать и молчаливой шадин, и пустынным ызаргом. А если – лошадью? Похоже, это единственный способ добиться расположения Иноходца. Правда, если пронюхают свои, а они пронюхают, насмешки будут похлеще тех, которых опасается Арик, лишившийся половины уха при очередной встрече с одной слишком страстной женой одного слишком любившего войну шада.* К тому же, такая лошадь очень скоро перестанет быть дикой, а это сейчас совсем некстати. Рандэ и Арик рассчитывают на два часа, они их получат.
А здесь и в самом деле весь форт. И вся команда корабля. Всё-таки, «разведчик», а не «торговец». Самый быстрый корабль, но не самый удобный. Как бы «похитителям» и «жертве» не пришлось делить на троих одну каюту вместо двух. Причём такую, где и вдвоём-то не развернуться.** Но сейчас моряки не подвели. Им сказали, что понадобится самый толстый канат, какой есть только у них, намекнули, зачем понадобится – они торжественно приволокли целую бухту. Очень торжественно: всей командой во главе с капитаном. Если на корабле и остался один какой-нибудь несчастный, он либо спит, либо пьёт с горя, и, в любом случае, одного Арик заморочит без труда.
Много людей в одном месте. Всё-таки, слишком много. Лучшие места – на окружающей паддок изгороди, остальные – за ней. Не каждый день увидишь шада на заборе, однако сегодня Ватталах явно доволен привилегией. В конце концов, жеребца в табуне он выбирал для себя. Точнее, они выбирали – вдвоём с Иноходцем, очень обстоятельно, с утра до полудня. И выбрали. А потом Иноходец под изумлёнными взорами шада и с его не менее изумлённого разрешения набрал себе мешок «бесценной» земли. Дикий гнедой – мечта любого конника, не падкого до редких, нарядных мастей, но требовательного к силе, выносливости и нраву лошади. Такой сможет стать не только бесстрашным боевым конём, но и живым оружием, однако сейчас его вовсе не радует перспектива променять волю на денник и сбрую. Пройдёт не одна неделя, а то и целый месяц, прежде чем дикарь встанет под седло. Садгиах заявил, что ему хватит трёх дней и кнута. Иноходец попросил два часа, много кожаных ремней и корабельный канат. Стоит ли удивляться, что к вечеру во внутреннем дворе форта собралось столько любопытных, сколько смогло там поместиться?
Дия-Рандэ уселась на изгородь по левую руку от Ватталаха и была искренне признательна командующему гарнизоном, тут же плюхнувшемуся рядом с ней: соседства с «женихом» не хотелось совсем. Готовый поднять на смех зарвавшегося чужака Садгиах расположился справа от шада. Конюхи и воины гарнизона живо облепили всю остальную изгородь. Двор за их спинами волновался и гудел. Шум стих, когда к столбу, врытому в центре площадки, вывели возмущённо хрипящего на растяжках дикаря.
*** Привязанный к столбу чумбур не был слишком коротким, а недоуздок – слишком жёстким, однако то и другое возмутило его ещё больше. Но Иноходец, казалось, не обращает внимания ни на лошадиную злость, ни на толпу заинтригованных зрителей. Он обматывает туловище и ноги жеребца тонкими прочными кожаными ремнями так быстро и спокойно, будто это – не живой сгусток негодования, а какая-нибудь набивная кукла, и так аккуратно, будто эта кукла может взорваться в любое мгновение. Шаг в сторону по дуге, уверенное, плавное натяжение поводьев – и жеребец валится на бок, медленно, будто в воде или во сне. Вот он – миг славы корабельного каната. Им Иноходец стреноживает рычащего «сородича». Кто-то другой при других обстоятельствах, скорее всего, обошёлся бы обычными путами, но этот конь слишком сильно не хочет подчиняться, а человек слишком хорошо это понимает. Толстенный ворсистый канат не позволит жеребцу ни высвободиться раньше времени, ни пораниться. «Конечно… так можно нацепить седло и на меня…» – шипение Садгиаха скорее смешит, чем раздражает. Беднягу бесит, что ему не дали помахать кнутом, или напомнили о себе бесславные, не боевые ссадины? Как же, несколько дней назад отпрыску нар-шада показали, как не надо чистить лошадей – проволочной скребницей прямо на отпрысковой спине. А ведь он был уверен, что делает одолжение своему жеребцу, время от времени ухаживая за ним собственноручно.
Иноходец усаживается на шею спелёнатого ремнями дикаря, что-то говорит в угрожающе вывернутое ухо, кладёт ладонь на рассечённый узкой белой проточиной лоб. Раздувающиеся ноздри, ощеренные зубы, короткий взвизг, нет, эту руку так просто не укусишь. Размеренные круговые движения с ровным нажимом, кажется, призваны вселить здравомыслие в лошадиную голову, они неизменны и неотвратимы минут пять, если не больше, но жеребец не желает мыслить здраво, он рычит и обливается потом. Левая ладонь остаётся на лбу, правая мягко, но крепко захватывает чёрное ухо. Ухо в недоумении: его дело сейчас – выражать гнев, а ему мешают! Потом отпускают и мешают второму, потом обоим сразу. А после – нет, это уже вообще никуда не годится! – медленно перебирают пальцами от концов ушей к основанию и обратно и слегка потягивают. Тёплая, спокойная ладонь накрывает озадаченно скошенный глаз, пальцы едва ощутимо нажимают на веко – просто прикосновения, очень лёгкие и осторожные. Что в них такого чудодейственного, никому, кроме Иноходца, не ведомо, но через несколько минут рука человека мягко ложится на влажный храп, гладит ноздри и губы – только сверху, совать пальцы в рот пока рано, но укусить жеребец уже не пытается. А вот круговые движения тыльной стороной ладони от основания челюстей к ушам ему, похоже, даже нравятся.
Свидание с лошадиной головой продолжается около четверти часа. Потом человек поворачивается в другую сторону, пересаживается ближе к крупу, и наступает черёд хвоста. Его заплетают и расплетают, медленно поворачивают то в одну, то в другую сторону, сгибают дугой, оттягивают назад и в конце концов даже подёргивают. В толпе слышны неуверенные перешёптывания и редкие смешки. Конюхи на ограде молчат. Если и не знают, чего такое здесь сейчас творится, то нутром чуют: творится правильное. Зато жертве скребницы неймётся. Она, то есть он почти в полный голос отпускает что-то, на его взгляд, остроумное о тоске заморского гостя по женскому обществу. Иноходец не реагирует ровно никак: он во-первых, занят, во-вторых, не понял. Зато шад даёт будущему зятю очень дельный совет. И очень короткий. Заткнуться.

________________________________

* автор благодарит Инну ЛМ за идеи про ухо
** и каюту.
*** описанный метод принадлежит аргентинскому «заклинателю лошадей» Мартину Хардою, отдельные приёмы – его американской коллеге Линде Теллингтон-Джонс, все лошадиные баги, как и прежде, – автору.

А с жеребцом минут через десять происходит невероятное. Он так успокоился, чтобы не сказать разнежился, что заснул и даже захрапел. Теперь посмеивается кое-кто из конюхов, но уже одобрительно. Иноходец развязывает гнедому ноги и растирает их, ведь они наверняка затекли. Потом наливает в ноздри немного воды. Проснувшись, жеребец вскакивает на ноги. Человек дует жеребцу прямо в ноздри, и тот в ответ жарко дышит «сородичу» в лицо. Кажется, это что-то вроде лошадиного рукопожатия.
Теперь надо приучить жеребца к всаднику. Иноходец медленно и осторожно приближается – не в лоб, а чуть сбоку. Он хочет, чтобы гнедой видел его, но, если идти прямо на него, он будет нервничать. Руки человека ложатся на конскую спину, медленными кругами растирают спину и бок, потом человек прижимается грудью к ребрам жеребца и несколько раз подпрыгивает, но пока не пытается оседлать. Когда Иноходец наконец вскакивает гнедому на спину, то тут же распластывается как выброшенная на берег медуза или как человек, которого впервые в жизни посадили на лошадь шутки ради, и замирает в этой нелепой позе, негромко и ласково повторяя что-то. Кажется, то самое, чем уговаривал успокоиться вначале. Садгиах молчит, потому что шад рядом, знатоки конного дела – потому что теперь вполне понимают происходящее: садиться нельзя, пока не почувствуешь, что жеребец спокоен. Если же он встанет на дыбы, можно спокойно соскользнуть на землю.
Прошёл час с тех пор, как пленник растяжек и четверых конюхов готов был порвать здесь всех и затоптать всех остальных, если его сию секунду не отпустят обратно в табун, и он готов к седлу. Знакомство со сбруей знаменовалось скорее показной неохотой, чем искренним протестом. Выгнутая шея, расставленные, но не прижатые уши – уступки, они и есть уступки. И у лошадей, и у людей, и у астэр. Гнедой едва заметно дрожал, пока Иноходец взнуздывал и седлал его. А кто, спрашивается, не дрожал бы при мысли, что воля окончательно в прошлом, и теперь на нём буквально будут ездить? Ещё час человек, оставаясь на земле, с помощью длинных поводьев учил копытное сокровище поворачивать, останавливаться и трогаться с места. И в конце концов произошла торжественная передача гнедого красавца новому хозяину. Шад сиял как мальчишка. А вот Садгиах куда-то пропал, и хорошо это или плохо, Дия не знала.
В спальне Рандэ нашлось сперва хорошее. Разбуженный и изгнанный из девичьей постели Арик сообщил, что шадин благополучно водворена в пассажирскую каюту – в самом деле единственную, так что Спрут не ошибётся. В каюте имеются два гамака и рундук, и он – Арик, а не рундук – даже догадывается, кому где предстоит ночевать. Более того, фульгат намеревался вернуться на корабль и пребывать там до отплытия – разумеется, в охранительных целях, а то мало ли, какие полоумные змеехвостые могут позариться на одинокий, беззащитный военный корабль? От подобного покровительства астэр люди не отказываются нигде и никогда. А на самом деле так он сможет прикрыть Рандэ, если той случится некстати зашуметь в «пустой» каюте.
А после ухода Арика нашёлся Садгиах, точнее, ввалился – пьяный, встрёпанный, злой и – надо же! – изревновавшийся. Настолько, что фульга не сразу поняла, в чём страшная вина тихони Рандэ, на которую сын нар-шада всегда смотрел как на досадную необходимость, да и смотрел-то нечасто.
– Лошадник тебе запал?!.. Да он же старый! И седой на полбашки! И выметается завтра. А может, с ним поедешь? Будешь ему младшей женой, а то одна у него уже есть?
Грузные нелепые движения, грязные нелепые слова, заплетающийся язык, глупо вытаращенные глаза и прилипшие ко лбу волосы. Шады знают толк в вине, но напиваются из ряда вон редко, поэтому в первые мгновения Дия опешила, невзирая на «демонскую» сущность. Она настолько «неподобающе» смотрела сегодня на конные чудеса? Ну да, настолько, что это было заметно в профиль, через голову Ватталаха. Чушь. Обиженная, пьяная чушь, большая и растущая на глазах. Олух не умеет не только спорить, но и проигрывать.
– Молчишь? Со мной молчишь, с ним, видно, нет? Или вы не только поговорить успели?
Растерянность прошла, теперь фульгу душил смех. И донимало желание отделать пьяного дурака и выбросить в окно. Собственно, за то, что он ошибается. А перепуганная девочка продолжала пятиться к двери, от которой Садгиах опрометчиво удалился.
– Будешь моей. Сейчас. Или не возьму тебя совсем.
Ооо… про Седые земли в этой голове Рандэ не ошиблась. Фульга сдержала ухмылку и, окончательно отрезав «гостю» путь к отступлению, дождалась не слов, но действий, а именно, картинно порванной на её груди рубашки – тогда шадин завопила так, как настоящая шадин не вопила доныне ни разу. Впрочем, доныне ей было не с чего.
К отцовской чести шада, он успел первым. А вот так отпрыска Шауллаха ар Агхамара ещё ни разу не прикладывали о стену. Стража явилась пару мгновений спустя. Через несколько минут паршивца не будет в этом доме, через час – в этом форте, через… как быстро он сможет «выместись»? – в землях Ватталаха. И пусть благодарит нар-шада за родство, потому что, строго говоря, через час его не должно было быть в живых.
Затихающий дом, открытое в ночь окно, цветущие персики. Можно отдышаться, сменить одежду. А потом не можно, а нужно идти к шаду, который вряд ли теперь заснёт, со всем тем, чем раньше планировали осчастливить его через три дня после отплытия золотоземельцев. Потому что подарок, сделанный Спруту соперником, надо брать горячим.

Утром на второй день плавания Придд выглядел не блестяще, а чувствовал себя наверняка и того хуже. Не удивительно. Накануне вечером Робер отдал ему своё одеяло, плащи тоже кое-как поспособствовали превращению рундучного нутра в спальное место, и всё же провести ночь в деревянном ящике, упираясь скрюченными коленями в одну его стенку и колотясь спиной о другую – удовольствие маленькое. Но Спрут на то и Спрут, чтобы не терять лица ни при каких обстоятельствах, и он его не терял. Пока не развернул принесённого капитаном послания. Послание, как оказалось, капитан получил из рук шада перед отплытием с приказом отдать его «юному гостю» не раньше, чем через сутки. И «юный гость» взирал на судьбоносный листок бумаги как на подлинник Павсания – того самого, несуществующего. Взирал минуты две, потом взял себя в руки.
– Кадэр Ватталах полагает, что за истекшее с начала плавания время мы смогли в достаточной мере насладиться участью беглецов-похитителей, и официально позволяет мне вылезти из рундука, – сообщил Спрут голосом готового супрема, хотя мгновением раньше он не сел, а осел на рекомый рундук как-то совсем не сановно. – Кроме того, он повелевает нам с вами повесить наши гамаки на палубе и уступить каюту женщине, а также, во имя Четверых, не волочь шадин на землю Кэналлоа в мешке. И наконец…
Придд, подбирающий слова, забыв при этом закрыть рот, заслуживал даже не полотна, а скульптуры в каком-нибудь благородном металле.
– Скажите, герцог, не прониклись ли вы духом Багряных земель до такой степени, чтобы пожелать завести себе ещё одну жену? Впрочем, нет, простите, ещё половину жены?
– В каком смысле? – Ну, ошарашенный Эпинэ – это не скульптура и не полотно, а так, беглый набросок, но вместе они выглядели, должно быть, шикарно. По крайней мере, Рандэ зрелище понравилось.
– Видите ли, с одной стороны, кадэр удовлетворён выкупом. Но, с другой, он согласен отдать свою дочь в жёны человеку, пренебрегшему правилами ради торжества всепобеждающего разума.
– То есть?
– То есть решившему кошкову задачу!!!
– Валентин… – Нет, так ржать нельзя, даже Иноходцам. И внятно изъясниться тоже не получается. – Уступаю вам свою… половину, потому что… потому что вы пожертвовали Павсаниями осознанно, а я ткнул в доску наобум.
– Благодарю вас, герцог. И, да… это – ваше. – В ладонь Робера лёг кусочек окаменевшей смолы, красный, как песня Молний.

- Конец -