Фанфик-зарисовка по "Эпохе мертвых" А.Круза

Предуведомление.
Есть хороший цикл книг Андрея Круза под общим названием «Эпоха мертвых». Фабула: выпущен вирус, превращающий мертвых в кровожадных зомби, ураганом пронеслась пандемия при которой погибла большая часть населения планеты, сложные общественные структуры погибли в несколько дней. Началось выживание более или менее многочисленных более или менее вооруженных групп. В общем – классика жанра, но написано хорошо.
К циклу есть несколько отличных фанфиков. Как-то я замахнулся и попытался написать свой. Как водится, конкретных знаний, литературного таланта и свободного времени не хватило. Осталось несколько зарисовок. Одну из них предлагаю Вашему вниманию. Не фэнтези, но какая-никакая фантастика.

Детский дом

Здание было веселого розового цвета с ярким пластиковыми горками и качелями во дворе. И – мертвая тишина. Ни во дворе, ни в окнах никого. Ни живых, ни мертвых. Сергей осмотрелся и сказал – нет здесь никого, ни людей, ни хабара, поехали. Однако задание было осмотреть и, хотя никакого желания лезть внутрь не было, лезть было нужно.
Водитель остался в «таблетке», контролировать двор, мы с Сергеем пошли внутрь.
Вообще-то ходить лучше тройками, но вчера при попытке зачистить клинику скорой помощи, выяснилось, что не все мертвяки медленные и тупые. Потери были очень велики. Вылетели как фанера, да больше двадцати своих оставили. Так, что вот так. Экипаж не пятеро, а трое, на вход не трое, а двое.
Дверь, массивная, из старого дерева с яркими медными ручками был не заперта. Даже свет горел.
В гулкой тишине высоких «сталинских» коридоров пошли вперед. Несколько дверей вели в пустые комнаты: игровая, столовая, спальня, снова игровая. Может быть, успели вывезти? Но никаких данных не было, и мы пошли дальше. Ковер кончился, и ботинки загудели по кафельной плитке. Сразу же послышался невнятный шорох из дальнего конца. Сначала шорох, затем и запах. Запах, к которому невозможно привыкнуть: гниль и ацетон. Высокая дверь, табличка «спортивная комната», ключ в замке. Так, дверь открывается наружу. Приготовили клинья и, выставив стволы, осторожно приоткрыли. Вот! Зал был буквально забит детьми. Бывшими детьми. Они стояли в дальнем углу плотной толпой и смотрели на нас, видимо услышали из коридора. Однако вышли из «спячки» недавно и еще не двигались. Мы моментально захлопнули дверь и, в довесок к ключу, подперли ее клиньями. Но почему они собрались именно там? Охотились? Прижавшись к полотнищу створки мы несколько раз прокричали уже привычное «Есть живые?!». Тишина. Намотав «от греха» на дверные ручки еще и проволоку, пошли дальше. И сразу за поворотом увидели распахнутую дверь и за ней зомби. Седая женщина сидела у батареи смотрела на нас. Смотрела уже привычным пустым и одновременно голодным взглядом. Вот и это уже привычно. Многие отмечали вселенскую злобу в глазах обратившихся, но я не видел в их глазах злобы. Только равнодушие и голод. Зомби начала вставать, и Серега вскинул дробовик. «Стой, что-то не так». Зомби была привязана к батарее. Разорванным и скрученным в жгут белым халатом, захлестнутым поперек талии. Ноги и руки женщины были искусаны множественно, но видимо неглубоко, крови почти не было. Где же ее так? Вдруг пришло понимание: она как-то заманила обратившихся детей в спортзал, а потом сбежала и заперла их. Но сама уже не ушла. Знала, что будет, и обезопасила тех, кто придет за ними.
Вытащив из кобуры «марго», я тщательно прицелился в лоб и спустил курок. Не хотелось портить лицо хорошему человеку. Войдя, осмотрелись. Это был кабинет директора детского дома, точнее приемная. Телефон на столе, ящик МФУ. И прижатый туфлей лист бумаги. На листе дрожащие фламастерные буквы. Четыре слова «НА КУХНЕ ВТОРОЙ ЭТАЖ». Что на кухне, очаг заражения или уцелевшие? Где взрослые? Почему если есть уцелевшие, они молчат? Однако появилась цель и мы, так же страхуя друг друга и проверяя двери, пошли к лестнице. В игровой комнате оказались сразу пятеро зомби, судя по одежде, сотрудницы и дворник. Быстро зачистили их. На этот раз уже неаккуратно, спешили. Поднялись на два пролета.
Прямо перед лестницей, как и полагается, висела схема эвакуации. Кухня в конце коридора, до нее семь дверей. Семь дверей, четыре зомби, вот и кухня.
Стукнув в дверь, позвали живых. Тишина. Потянули дверь – заперто, причем заперто не на замок, а запутано веревкой изнутри. Снова позвали и услышали детские голоса: «Вы кто? Вы живые?» Да, мы живые. Очень долго распутывали с той стороны двери веревку и, наконец, вошли.
Все просто. Семь детей от двух лет. Павлик, Наташа, Света, Виолетта, Миша и Ваня. Старшему – четыре, зовут Сергей Аркадьевич, так и представился. Сюда их привела тетя Адя, повариха. Она сказала, что другие дети заболели и сошли с ума, и теперь хотят их съесть. И взрослые тоже. И даже тетя Галя, воспитательница. Нет, она не виновата, она очень хорошая и добрая, просто заболела. А им теперь нужно сидеть здесь и ждать когда придут взрослые и их заберут. А дверь тетя Адя велела завязать и дала свой пояс от халата. Сергей Аркадьевич сам завязал на семь узлов, он бы и на больше завязал, но считать умеет только до семи, потом путается. А тетя Адя сказала, что пойдет к директору и позвонит милиционерам, чтобы они приехали и забрали их, а больных отвезли к доктору. А дверь тетя Адя сказала не открывать, если будут стучать, только если будут говорить и звать. А если просто стучать, то не открывать, а спрашивать, кто там? И если ответят, что милиция или просто взрослые и приехали за ними, то тогда открывать. А будут бить и рычать, то не открывать.
Только, наверное, не приехали, а тети Адя нет уже давно. Шесть дней нет. Сергей Аркадьевич считал восходы и закаты и каждое утро рисовал мелками солнышко на стене у окна, чтобы не перепутать, а каждый вечер рисовал луну с другой стороны окна. Он очень боялся, что за ними и сегодня не приедут, а он не умеет считать дальше семи, а остальные совсем не умеют, они маленькие. Шесть дней! Голодные? Они кушали, брали из холодильника сосиски и кушали, только они холодные и невкусные. Он мог бы их разогреть на электрической плите, он уже большой и знает, как поворачивать круглый ключик, но тетя Адя сказала не трогать плиту и ножи в столе тоже не трогать, потому, что они маленькие и могут порезаться. Они играли ложками и тарелками и ждали. Труднее всего было писать и какать, но он придумал залезать в дальнюю мойку, они даже перетащили туда стол и два стула, детский и взрослый, чтобы залезать. А он всегда поддерживал маленьких, а потом пускал воду из крана и большой ложкой, это половник, он знает, мешал и разбивал, чтобы какашки утекли с водой. И попы маленьким мыл, потому, что бумаги здесь нет, а он уже большой и умеет вытирать попу бумагой. Так они и сидели. А почему ты плачешь, дядя, вы же приехали. Вас тетя Адя вызвала, да? А где она?
Потом, мы вынесли детей и посадили их в машину, выслушав от Сергея Аркадьевича выговор за отсутствие детских кресел, потому, что без них деток возить нельзя, он знает, им говорил дядя-милиционер давно, месяц назад приезжал. Он был большой и в красивой фуражке и показывал им красивые большие картинки про машины и перекрестки и что ходить надо только по «зебре» и со взрослыми. И надо держать их за руку, потому, что машины быстрые и не всегда могут быстро затормозить, и будет детский травматизм, а он все запомнил.
Проверили здание. В спортзал смотрели внутренние окна нескольких кабинетов второго этажа. Видимо повариха заманила собой толпу, затем забралась на шведскую стенку, и, уже с нее перебралась в окно. Труднее всего было стрелять в детей. Сорок семь маленьких тел, сорок семь перепачканных кровью маленьких ртов, сорок семь пар пустых и мертвых, но все равно детских глаз.
Затем в две лопаты вырыли могилу прямо во дворе, у старой яблони. К яблоне прибили лист бумаги, в приемной была даже ламинатная машинка, здесь-то она зачем? А вот пригодилась.
«Аделаида Германовна Чуменко 1976-2*** героически погибла, спасая детей. Спасла». Паспорт, найденный в кармане, забрали с собой. Вдруг есть родственники, да и в базу надо внести. Бедная девчонка, видно несколько поколений не самой благозвучной фамилии изгалялись еще и в именах. Каково-то ей было в детстве, да и коллеги, небось, и хихикали и ржали и подначивали.
Связались с Центром, доложились, пусть готовят новые места в детском доме. И поехали.
Восьмой день Беды и третий день работы Центра эвакуации временного центрального района клонился к закату.

И уж простите графомана, но предложу еще одну картинку.
Так сказать, другую сторону многогранной медали.
***
День 5.
Выживальщики.

Поперек Красной достроили забор, и нас погнали в объезд с Рашпилевской. Окна Г-образного дома забиты до третьего этажа. На въезде рогатка словно из восемнадцатого века. С такими Румянцев в дикой степи с татарами воевал. У рогатки ОМОН. Сдвинули, запустили с досмотром. Главный индикатор – овчарка. Заехали во двор – пусто. На курилке – никого, но из кабинетов тянет дымком. Сколько гоняли-гоняли, а теперь все: демократия пришла.
В кабинет не пустили – у Самого милицейское начальство
В коридоре нервно курил знакомый капитан из следственного комитета.
– Чего смурной?
– В Армавире история нехорошая случилась.
– Чего за история, ППСы мешок муки увели?
– Ага, щаз. Троих сотрудников постреляли.
–Как постреляли?
– А запросто. Стояли в оцеплении на выезде. За Южным, на съезде на грунтовку, уже за городом, считай. Остановили на досмотр. По стандарту: досмотр, информация, при необходимости, направление в центр спасения. Три машины. УАЗ-Патрик, «Навара», и микроавтобус корейский какой-то.
– Прямо сразу под мобилизацию.
– Может, потому так и вышло. Их всех тут же из машин и положили картечью. Хорошо командир ОМОНа сектор объезжал, рядом оказался. Рванули на стрельбу, увидели такое дело и врубили с БРДМки по-полной. Покрошили там всех к чертям собачьим.
– Хорошо.
– Они тоже думали, что хорошо. А потом стали машины смотреть. А там бабы. И дети. Семь мужиков, пять женщин, шестеро детворы.
– Всех положили?
– Мужиков всех. Баб четыре наповал, одна раненная, детей двое убитых, двое раненых. Пацан 7 лет на ампутацию ноги.
– Ни… себе игрушки. Кто же это был-то?
– А что ребятам делать? Расстрелянный пост, а они все нахрен одинаковые. В горках серых со стволами. Наши и лупанули из КПВТ вдоль колонны, а потом из калашей добавили по шевелению. А потом смотреть стали. Там девочка была. По документам – девять лет. Голову напрочь снесло. Четырнадцать с полтиной - не баран чихнул.
– Горки у всех? Туристы, что ли? А чего они палить-то начали?
– Да не туристы похоже… Эти, как их, выживальщики. Сюрвайверы х***вы. На семь мужиков тринадцать стволов. Три нарезняка. Два архара и мосинка, двенадцатые полуавтоматы. Причем стволы и у мужиков и у женщин.
– А может ваши что-то все-таки наворотили, спровоцировали там, не знаю.
– Мы проверили. У наших все стволы чистые, без нагара. И лежат, где стояли. По ним бить начали похоже прямо из машин. В передовой «Наваре» четыре гильзы в салоне лежали. Били в грудь и в голову. Так запросто, понимаешь? Запросто! Им махнули «к обочине», а они стволы в окна и вперед. За орденами, млять!
– Получается, ваши все правильно сделали?
– Да наши правильно, не вопрос. Только я там был. Девочка… Девочка, понимаешь? Девять лет, без головы, лохмоты из плеч торчат с кровью. Четыре семьи, короче. Оперативной на них никакой. Предприниматель, инженер, дизайнер, студенты, жены, дети. Охотники. Не был, не привлекался… Какого хрена, понять не могу?! Пацану в школу осенью идти, а он без ноги. И папку с мамкой в канаве зароют как собак бешеных! Мы через три часа подъехали, так омоновцев еще трясло. Может и сейчас трясет. А пост… Лейтенанту 27, жена, две дочки-близняшки, у старшины сын-студент где-то на Урале, здесь жена с дочерью. И стажер-пацан, вообще гражданский, только с дембеля, зачислен позавчера из Спасцентра. Всего и успел форму получить и инструктаж. Вот такие дела там. А меня, думаешь, не трясет?! Это же не преступники! Нормальные толковые мужики. Оружие ухоженное, снаряжение конкретное, подогнано все. Дел столько. Пригодились бы.
– Они преступники, Слава. Особо тяжкое, тягчее сейчас и нет, считай. Вооруженное нападение на сотрудников правоохранительных органов при исполнении.
– По жизни они-то не преступники. Была бы братва в партаках, гопники, ладно, а тут… Как, почему. Не понимаю. Режь меня – не понимаю!
– А куда живых?
– Баба в госпитале на авиабазе. У нее рука левая на ампутацию, похоже. Кисть разворочена. Детей в госпиталь тот же и в лагерь.
– В какой лагерь?
– В концентрационный, млять! Для детей врагов народа! В Центр спасения при части той же. А куда их еще девать? Детвора мал-мала. Двоих постарше как раз убили. Оба с оружием. Вот такие вот дела, понимаешь.
– Кстати, в бумагах у них рылись?
– Роются сейчас ребята. И в бумагах и в ноутбуках.
– Ноутбуки были? Тогда ройтесь хорошенько. И карты посмотрите под лупой. Были же у них карты? И квартиры проверить надо обязательно.
– Квартиры – хрен. Не пройдешь к квартирам. В Армавире **па. Мертвяков тысяч девяносто, если не за сто.
– Как за сто?! Там всех жителей двести тысяч! Куда ж ваши смотрели?
– В инструкцию смотрели наши! Кто приказал из домов не выходить, оружие сдать?! Мы?!! Теперь центр насмерть забит. Промзона тоже, в пригородах еще крутимся. А чего нам с ноутбуков и карт?
– Выживальщики. Рвали из города в конкретном направлении. С компами. У них должна быть база с электричеством. Как минимум с генератором. Если они заядлые, а по снаряге судя – заядлые, должна быть нычка где-нибудь в лесу, в горах. Да и много их. Там склад всяких ништяков как раз актуальных сейчас. Патроны, консервы, лекарства, литература по выживанию. Зуб даю, есть у них лежбище, ищите – пригодится.
– Не подумали. Дам знать ребятам. А в городе что сейчас?
– Да я в городе час как. В Ейске, Кущевке, Староминской – **па. Ростов накрылся полностью, оттуда уже первая волна прошла по северным районам. В Ейске держат порт, училище, но город даже отбить уже не пытаются, вывозят в порт и на юг людей и магазины со складами, врачей почти нет, там такая каша…