Информационная война - IV

[C@esar]

Нда точно империя зла, в тьму людей бросаем.... А также низвергаем в бездну, мрак, и закат.

Люблю фэнтази

  Наборщик, скотина, накануне отмечал рождение внука, а корректор, тоже не лучше, был избранным отцом. Отправлю-ка я их к профессору С. Фрайту, на профилактику. Пусть он выяснит, не шутки ли это подсознания. 

Как говорит главный врач-психиатр урготелльского военного комиссариата доктор Грюнштейн (в прошлом ветеринар): "Ничего, в окопах из этих симулянтов быстро всякую подсознанию выбьет!"
 

[Лукач]

Известный специалист из СШЗЗ по части подсознания Шарль Юмх телеграфировал, что готов помочь Талигу в этом вопросе.

  Сигизмунд Фрайт, Альфред Эдлир и Эрик Тромм с нетерпением ожидают своего коллегу. Четыре - доброе число. 

Как говорит главный врач-психиатр урготелльского военного комиссариата доктор Грюнштейн (в прошлом ветеринар): "Ничего, в окопах из этих симулянтов быстро всякую подсознанию выбьет!"
 

  А вот яркий пример того, как проводится мобилизация в Великой Эпинэ. Из приведённого высказывания доктора Грюнштейна следует, что у них там гонят в окопы всех подряд, не взирая на возраст ( даже дедов) и состояние здоровья. 

[Лукач]

                 Исповедь гайифского интеллигента.
                               (продолжение)
  Едва он оказался на койке, как тут же провалился в какое-то небытие.
  Модест очнулся оттого, что кто-то настойчиво тормошил его. Сознание не желало возвращаться в реальность, стремясь остаться в блаженном небытие. Но неизвестный был неумолим. Модест был вынужден разомкнуть глаза. Рядом стояли двое.
  - Вставайте. – Сказал один, голос его был, кажется знаком, а точно, вчера именно этот человек помог ему лечь. – Вставайте. Скоро побудка. А пока наш врач осмотрит вас.
Модест начал подниматься. Всё тело отозвалось болью, казалось, что он превратился в один большой синяк. Тут же вспомнилось всё, что произошло накануне. Арест, допрос, избиение. Но самую большую боль сейчас почему-то доставляли воспоминание об офицере и его подручных. Их уверенность в своём превосходстве, полное пренебрежение к тому, что Модесту казалось неотъемлемой частью жизни, вызвали какое-то подобие злости. Злость помогла преодолеть себя. Модест встал, огляделся. В бытность рядовым репортёром Модесту пришлось поведать всякого, в том числе и каковы тюрьмы изнутри. Что ж, знакомая картина, помещение явно подвальное, и как бы сказать, приспособленное для содержания арестанта. Видимо поначалу здесь был какой-то склад, но обстоятельства заставили изменить его назначение. Теперь здесь хранят, точнее, содержат или держат людей. Камера, давайте называть вещи своими именами, просторная, но низкая, под потолком целых три окошка, небывалая роскошь в обычных условиях, но мы в необычных. Окошки маленькие и наверняка из тех, про которые говорят, что они «лежат» на земле. Обязательные решётки только снаружи. А впрочем, какая разница. В остальном всё знакомо. Двухъярусные нары, но спящие наверху не могут даже сесть, высота камеры позволяет только лежать. Ему уложили внизу, впрочем, это объясняется, в том числе и тем, что людей гораздо меньше чем мест. Модест припомнил то, что знал о тюремных нравах и невольно поёжился, что-то его ещё ждёт. Хотя то, как его вчера встретили, позволяет надеется, что здесь другие порядки. Размышления Модеста прервал  второй человек из двоих разбудивших его.
  - Давайте пошевеливайтесь, Мне необходимо осмотреть ваши повреждения и определить степень их тяжести. Если что-то серьёзное, то об этом мы сможем заявить только сейчас или завтра утром. Начальство не балует нас своими посещениями, а рядовые надзиратели будут утруждать себя передачей наших жалоб и пожеланий.
  Модест послушно стал раздеваться одновременно рассматривая другого человека, того что заговорил первым, и вчера и сегодня. Наверное, он здесь старший. Человек как человек, ничего особенного. На лице видны следы избиения, но старые, порядком зажившие. А вот одет человек был примечательно. На нём была военная форма, да притом, офицерская. Правда отсутствовали погоны, вырванные с корнем, ремень и наверное что-то ещё. Всё же Модест не силён в обмундировании.
  - Что же, - заключил доктор завершив осмотр, который доставил Модесту несколько очень неприятных моментов, - в целом и общем порядок. Бить они научились. Ваша жизнь в неопасности, здоровье, пожалуй, тоже. По-хорошему, вам надо в лазарет. Но здесь об этом не может быть и речи. Во всяком случае, с теми травмами, что есть у вас…
  С грохотом распахнулась дверь. «А ведь в двери должна быть… как же её, такое окошечко… А, это ведь не вполне тюрьма».
На пороге камеры стоял какой-то военный, Модест не мог определить его звание. Из-за спины стоявшего выглядывали ещё двое. Обитатели камеры встали, образовав некое подобие строя. Включая себя, Модест насчитал тринадцать человек. Самые разные люди, как по возрасту, один, например, совсем молод, явно студент, так и социальному положению. Но почти все штатские, кроме уже виденного офицера, Модест разглядел ещё одного военного.

[Лукач]

  - Жалобы, просьбы, заявления. – Дежурным голосом сказал стоявший в дверях, судя по всему местный начальник. Всем своим видом при этом, он давал понять, что не ждёт ответа.
  - Что с моим обращением? – выступил вперёд один из сокамерников.
  - Рассматривается. – Тут же заявил начальник, хотя было совершенно ясно, что он понятия не имеет ни о каком обращении, ему попросту безразлично. Начальник отступил назад, дверь захлопнулась, залязгали засовы.
  - Ну вот, - сказал офицер, - начался ещё один день. Сейчас состоится вынос бадейки, потом нас вроде бы как покормят и мы свободны до вечера в пределах этих стен. Давайте знакомится. Я Аристарх Мирвосит, ка… бывший капитан и так же бывший помощник коменданта форта «Арсак». А это наш врачеватель, целитель и отчасти спаситель Порфирий Кинтовас.
  - Модест Препидигний, редактор… впрочем, мне уже объяснили что бывший редактор «Имперского вестника».
  - Ага, - воскликнул Мирвосит, - журналистов у нас ещё не было. Вы первый… - Он смутился. – Я хотел сказать…
  Бывший капитан замолчал, подбирая слова.
  - Не трудитесь, - ответил Модест, - я уже понял, что вы хотели сказать. Очередь дошла до таких как я, разъяснявших политику властей и клеймивших всех, кто осмеливался иметь своё мнение. Моя газета писала о том, что произошло в форте «Арсак», мы называли вас предателями, надеясь, что нас в благодарность оставят в покое. Но не оставили. Ныне я тоже враг Отчизны.
Снова залязгали засовы, двое обитателей камеры подхватили стоявшую в углу ёмкость внушительных размеров и выволокли её в коридор. Модеста удивило то, что одним из этих двоих оказался второй военный. Не секрет, что таскать отходы жизнедеятельности не самое приятное занятие и поэтому казалось странным, что этим занят тот, кто по идее мог добиться возможности не делать этого.
  - Однако же быстро вы прозрели. У нас бывало, сидит человек и твёрдо верит что он, именно он, попал сюда по ошибке. Которую вот-вот исправят. Вы обратили внимание на Франопуло? Этот тот в военной форме что выносил «бадейку». Он как раз из таких. Служил на складе провизии. Подворовывал, ну как полагается. А когда с продовольствием стало сложно, не удержался и стал откровенно воровать и при этом не делился. Попался. Поначалу сторонился нас, у него, мол, нет с нами ничего общего. Мы все предатели , а он так… Потом выяснилось, что сажать обычного вора это не интересно, а вот изобличить врага Отчизны, который расхищал продукты питания, дабы нанести ущерб обороноспособности Империи, это в идти в ногу со временем. Но он до сих пор верит что это какое-то недоразумение, и в его деле обязательно разберутся. Вот только отношения со всеми он уже окончательно испортил, за что и расплачивается. О, сейчас будут кормить.
  В очередной раз открылась дверь, теперь для того, что бы явить арестантам невообразимо худого человека в засаленной гимнастёрке, тащившего тележку с баком.
  - Шлёмок на всех не хватит, - с ходу заявил худой, - буду класть в одну на двоих.     
  -  Но что бы на двоих, - тут же среагировал Мирвосит, - как положено, а не как придётся.
  - А таких как ты, - ответил разносчик, - кормить нельзя. Только крупу переводить.
  - Так это была крупа! А я грешным делом думал, ты двор подмёл.
  - Да что бы вас гадов накормить, люди от себя отрывают.
  - Вижу, как ты отрываешь. Мне тут третьего дня хрящ попался, ты проверь там у себя, все ли на месте.
  Разносчик буквально швырнул последнюю миску и захлопнул дверь.
  - Так, вёсла тоже по одному на двоих. – Отметил Мирвосит. – Присоединяйтесь Модест. Мы будем с вами пайщиками. Вы не против?
  - Не против чего? Взять вас в пайщики?

[Лукач]

  Поражённый Мирвосит замер. Впрочем, он быстро с собой справился.
  - Отменная реакция, далеко пойдёшь, если конечно не остановят. Я имел в виду, согласен ли ты обращаться друг к другу по имени?
  - Почему нет. Ты кушай Аристарх. У меня нет аппетита.
  - А вот это зря. Аппетит у тебя появится в ближайшее время, и в самой острой форме. Так что давай, не отлынивай. 
Он протянул Модесту миску и ложку. Модест без всякого энтузиазма стал изучать содержимое посуды. Оно или это очень напоминало клейстер. Напутствуемый Аристархом Модест попробовал есть. Сколько-то ему всё же удалось пропихнуть в себя.
  - А всё же, Модест, как так получилось, что ты столь быстро приспособился к новой обстановке? Не кричишь, что тебя оболгали, не требуешь разобраться, пересмотреть, не грозишь высокими покровителями. Как это у тебя выходит? 
  - Что же в этом удивительного. Я всю жизнь приспосабливался, и даже добился некоторых успехов. А когда попал сюда, то мне очень доходчиво, так доходчиво, что дальше некуда, объяснили, что все прежние правила отменяются. И устанавливаются новые. Согласно им, я никто, соответственно не имею ни каких прав. Значит, я могу рассчитывать только на свою способность приспосабливаться. Или ложись и помирай, или учиться, учится, ещё раз учиться…
  - …и снова учиться. – Подхватил Аристарх. – Уже слышал этот девиз. Знаешь кто автор?
  - Какой-то генерал.
  - Какой-то! Генерал Алистолатис. Начальник и создатель СМЕВРАОТа. Мы принадлежим ему, а он волен делать с нами всё, что его душа пожелает. А ведь было время, когда скромный капитан Алистолатис преподавал уставы в Люссинском пехотном училище. Кстати, знаешь как родился этот его девиз? Да откуда тебе! В Люссинском пехотном, за гимнастическим залом есть укромное местечко, где очень удобно перелезать через забор. Такой длинный и узкий тупик между оградой и стеной зала. Зайдя в него, ты продолжаешь находиться на территории, а значит, не нарушаешь никаких установлений. При этом тупик отлично просматривается, так что можно быть уверенным, что за тобой никто не наблюдает, ну а перебраться через ограду для будущего офицера труда не составляет. Так же при возвращении. Всегда можно убедиться, что в тупике тебя не поджидает засада, а если там кто-то есть, спрыгнут обратно и, или переждать, или поискать другое место для проникновения в расположение. Но Алистолатис имел обыкновение так глубоко погружаться в свои размышления, что замирал и сливался с пейзажем. Однажды, его занесло в этот тупичок, где прислонившись к ограде, он в очередной раз ушёл в себя, став одним целым с забором. Курсант, возвращавшийся из похода, его не заметил, но спрыгнув, он пробудил Алистолатиса и тот, решил задержать нарушителя. Курсант немедленно рванул обратно, однако когда он уже готов был перевалить на ту сторону, Алистолатис ухватил его за щиколотку. Что оставалось курсанту… Свободной ногой он… как бы это правильнее сказать, топнул Алистолатису по темечку. Топнул и скрылся. Алистолатиса нашли в буквальном смысле под забором. Когда его привели в чувство, то первое что он сказал это: «Смерть врагам Отчизны». Вскоре после этого он подал командованию докладную о необходимости ужесточения борьбы с вражьими происками.
  - А какова судьба курсанта?
  - Его так и не нашли.

[Гаррольд]

Классно!

Эр Лукач +10 в рассрочку примите

[V01dem4r]

Газета Колючая Малина

[V01dem4r]

Газета Колючая Малина

[V01dem4r]

Газета Колючая Малина

[Лукач]

             Исповедь гайифского интеллигента.
                      (продолжение)
  - А какова судьба курсанта?
  - Его так и не нашли.
  - Удачливый парень. – Сказал подошедший врач. – Я с Вашего позволения присоединюсь к беседе, хочется поболтать с новым пациентом. 
  - Конечно же, доктор, присаживайтесь. - Пригласил Мирвосит на правах хозяина лежака. – Был удачливый.
  - Почему был?
  - Потому что большая удача это как крупная трата. Ты швыряешь деньги не считая, но однажды запускаешь руку в карман, а там пусто. Всё потратил. Я читал, что в древности, когда вариты ещё жили в Седых Землях, у них было понятие – запас удачи. Каждый человек при рождении получал некий запас удачи, размер которого был ему не известен. И в течение жизни он его расходовал. Когда с человеком случалась большая беда, это значило, что он исчерпал свой запас.
  - Интересная точка зрения, - подхватил Модест, - значит, здесь собрались те, кому когда-то очень крупно повезло? А ты знаешь Аристарх… Похоже на правду. Во всяком случае, если исходить из твоей теории, то моё нынешнее положение объясняется тем, как я дебютировал в журналистике.
  - Ты обнаружил, куда идут деньги, отпущенные на ирригационные работы в багряноземельских колониях?
  - Такая находка, в миг опустошит чей угодно запас удачи. Поверь, я знаю, о чём говорю. Тот, кто лишь прикоснулся к этой тайне, сидя с семьёй дома, услышал звонок в дверь и пошёл открывать. Больше его никто не видел.
  - Кто-то из легионеров неплохо заработал.
  - Они-то здесь причём?
  - Ты же знаешь, что легионеры принимают заказы от частных лиц. А заказы бывают разные. В том числе и такие. Поверь, я знаю, о чём говорю. Так что там с твоим дебютом?
  - Дебют был блестящим. Он пришёлся на тот момент, когда был в разгаре очередной багряноземельский кризис. Великая Эпинэ рвалась в бой из-за Суслангера, но при условии, что получит поддержку Гайифы. Империя выжидала, выбирая, чью сторону выгоднее принять. Я работал в провинциальной газете «Взор». Опыта у меня было, как говорится на полстрочки, поэтому серьёзных заданий мне, конечно же, не поручали. В тот день вся наша стая была в разгоне, меня оставили на корректуре. Сижу, корплю. Влетает редактор, обводит взглядом, так называемую залу, а там - я, один-одинёшенек. Он смотрит на меня так, как голодный глядит на упавший в грязь кусок хлеба, со смесью отчаяния и брезгливости. Я замираю в ожидании. Наконец редактор решается. «Поедешь на станцию, - говорит он, - там остановится поезд министра иностранных дел, возьмёшь у него интервью». Заметьте как редактор верил в меня. Поезд останавливался минут на пять, не больше, и это время министр должен был посветить ответам на мои вопросы! Но меня занимали совсем другие мысли. «А что мне у него спрашивать?» - задаю вопрос редактору. Теперь он смотрит на меня как на чемодан без ручки, одновременно с жалостью и досадой,  но всё же отвечает: «Спроси куда он едет». Окрылённый доверием, я вылетел из редакции готовый мчаться до станции пешком, любая лошадь казалась мне слишком медленной. На станцию я прибыл вовремя, но обнаружил, что я не один. Там уже дежурили десятка два моих коллег. Подошёл поезд, мы кинулись к вагону министра, но внутрь нас никто, конечно же, не пустил, окна зашторены, ничего не разглядеть. Так что все те минуты, что поезд стоял у перрона, мы толклись рядом с вагоном. Лично я, очень быстро утратил всякую надежду, стоять со всеми вместе мне показалось глупым, и я отошёл. Вскоре был дан сигнал к отправлению, паровоз дал гудок, поезд тронулся. Журналисты потянулись к буфету, а я стоял и смотрел, как мимо меня проходит министерский вагон и тут… Я не могу сказать, что это было, какой-то безотчётный импульс, порыв превратившийся в прыжок. Я прыгнул. Как моя нога попала на приступок, как рука зацепилась за поручень, до сих пор не понимаю. В тот день я расходовал свою удачу без счёта. Поезд набрал ход, он уже не шёл, летел. Мне каким-то чудом удавалось удерживаться, не смотря на особое устройство министерского вагона, его всё же потряхивало, а много ли мне надо. И главное – что делать?

[Лукач]

  Долго я не продержусь, прыгать, это ускорить сою смерть. И в этот момент, дверь открывается и меня втягивают внутрь, сам я уже был не в состоянии шевелиться. Мне позволили немного перевести дух, после чего спросили что мне угодно. Слышали о рефлексах, вы доктор, конечно же, знаете что это такое. Так вот, как только был задан вопрос, у меня сработал журналистский рефлекс. Ещё толком не понимая, что происходит, тем не менее, заявляю, что я корреспондент газеты «Взор» и мне необходимо встретиться с министром, чтобы задать ему ряд вопросов интересующих наших читателей. Меня ведут к министру. Он смотрит на меня как на собачонку жены, потому что в его взгляде сочетаются ненависть и отрешённость. «Министр вас слушает» - говорит секретарь провёдший меня в кабинет. А у меня в голове даже рефлексов не осталось. Пауза затягивается. Я жутко пугаюсь, провалить задание после всего того, что было, разве может быть что-то страшнее. И подстёгнутый собственным ужасом я говорю:
  - Куда Вы едите?
  - В Гальтары.               
  Уже потом я понял, что раз министр отправился в дорогу, то это значило, что решение по кризису принято. А оттого, каково это решение, зависел пункт назначения. Если министр едит в Эпинэ, то Империя намерена поддержать эпинэитов, а если он направляется в Гальтары, то будет подписывать соглашение о совместном урегулировании кризиса. Но это всё было потом, а в тот момент я стоял перед министром и совершенно не представлял, о чём ещё спросить.
  - Это всё? – задал вопрос секретарь. Я кивнул.
  - Пойдёмте. – Сказал он и мы вышли.
  В следующий раз поезд остановился на пограничной станции. Там меня ссадили, и я поспешил на телеграф. Но по дороге меня обуяло беспокойство. Как передать новость редактору, что бы никто ничего не понял и не перехватил моё сообщение? Я начал придумывать шифр.
  - Ты хотел сказать код? – Спросил Аристарх.
  - Есть разница?
  - Модест, ты отличаешь фельетон от карикатуры? Так же и здесь, код и шифр это не одно и то же.
  - Хорошо, пусть будет код. Никакой договорённости с редактором у меня не было. Как сделать послание понятным только ему? Я начал фантазировать. Министр отправился в путь, значит он путник. С этим ясно. Едет в Гальтары. Гальтары это всякие древности. Древности находят на раскопках. Путник поехал на раскопки. Такая связка показалась мне слишком простой, а потому не способной сохранить тайну. Тут я вспоминаю, что редактор как-то в разговоре сказал, что идею войны надо закопать поглубже. Идея войны принадлежала эпинэитам, а они наши соседи. Текст родился сам собой. Я отстучал телеграмму следующего содержания: «Путник поглубже закопал соседа». И крайне довольный своей сообразительностью, я пошёл узнавать на счёт поезда в обратном направлении. Неожиданно на меня налетают двое полицейских, крутят мне руки и тащат на станционный пост полиции. Начальник поста встречает меня как невесту с богатым приданым, то есть, с восторгом и обожанием, и с ходу требует, чтобы я признался в шпионаже. Логика у него простая. Я вышел из  вагона министра и отправил телеграмму подозрительного содержания, из этого, по его мнению, следовало, что я ни кто иной, как шпион.
  - Так вам уже приходилось изменять Отчизне? – спросил доктор.
  - Да, есть некоторый опыт. Но в тот раз со мной обращались гораздо бережнее. Возражений, правда, тоже не слушали, но дальнейшего разбирательства я ожидал с комфортом.
  - И как вам удалось доказать свою невиновность?
  - Снова удача. Начальник поста отрапортовал о поимке шпиона в окружное управление. Оттуда приехал офицер, который знал меня. В своё время я подрабатывал репетитором у его детей. Начальнику поста было объяснено, какой из него охотник за шпионами, а мне помогли сесть на поезд. Однако мои страдания оказались ненапрасными, редактор сумел раскусить мой код и «Взор» первым в Гайифе сообщил о готовящемся подписании мирного соглашения.

[Лукач]

  -  Представляю, как перепугался этот твой знакомый полицейский, когда увидел тебя. – Хохотнул Аристарх.
  - Перепугался?! С какой стати?
  - Ну как же. Шпион был вхож в его дом, неоднократно общался с ним. Окажись ты шпионом и он бы лишился погон, а то и что-нибудь похуже.
  - И после этого ещё говорят, что журналисты видят вокруг только плохое. До сего дня я был уверен, что тот офицер непредвзято разобрался в моём деле и зная меня, просто не смог поверить в то, что я шпион.
  - И после этого ещё говорят, что журналисты знают жизнь. Уверен, что после твоего отъезда этот офицер на пару с начальником поста отловили кого-то другого, вот он-то и стал тем шпионом, о задержании которого уже было доложено.
  - Подождите, - ошарашено воскликнул Модест, - а ведь это похоже на правду. Я припоминаю. Через пару недель наша газета публиковала репортаж о том, как судили шпиона. Задержали его на той же станции, а в качестве доказательства его вины фигурировала бумага, на которой были записаны маркировки товарных вагонов, проходивших через станцию.
  - Вот так они делают карьеры, - подытожил Аристарх.
  - Карьеры все делают одинаково, - жёстко сказал доктор, - в университете Брионии работал замечательный врач, хирург милостью Создателя – Лифэнтаниоль. А каких учеников он воспитал! Сколько жизней спас. Но когда гоганам «предложили» поделиться накоплениями, а чтобы сделать их сговорчивее начали обкладывать всевозможными запретами, кто-то сообразил, что под эту кампанию можно продвинуться. Собрали совет университета, начали искать повод для изгнания Лифэнтаниоля. Но это оказалось непростой задачей. На четвертом часу бесплодных изысканий встаёт инициатор этого сборища и говорит: «А что мы мучаемся. Вон его, за то, что он Лифэнтаниоль». И согласились! Ни один не подал голоса против. 
  - К тому же, - подхватил тему Модест, - такие вот выдвиженцы с течением времени сами становятся ступеньками чьей-то карьеры. В прошлом месяце, в Вильямие судили начальника тамошнего управления полиции. Суд, разумеется, был закрытым, но кое-что стало известно. Подсудимого спрашивают:
  - Казённые деньги расхищал?
  - Расхищал. – Отвечает тот.
  - Конфискованное имущество присваивал?
  - Присваивал.
  - Жён арестованных тобой людей к сожительству принуждал?
  - Принуждал.
  - Злоупотреблял должностным положением?
  - Было дело.
  - Состоял ли в сговоре с внешними или внутренними врагами Гайифы?
  - Нет. Я всегда был предан Отчизне и лично Императору…
  - Ну и каков приговор? - Не выдержал доктор Кинтовас.
  - Догадайтесь с четырёх раз. Петля. За участие в противоправительственном заговоре, шпионаж и подготовку покушения на Императора.
  - А как же всё то, в чём он сознался?
  - Как говорит Аристарх - изобличить врага Отчизны гораздо интереснее.
  Все трое замолчали.
  - Послушай, Модест, - прервал паузу Аристарх, - а мне кажется в твоём рассказе о дебюте, есть одна нестыковочка. Где это видано, чтобы министры ждали кого-то на какой-то станции. Наоборот, путейцы все в мыле, но министру обеспечат прямой проезд без остановок.
  - Вот ещё, - Модест даже слегка рассердился, - зачем мне сочинять? Всё было именно так, как я рассказал. Поезд министра действительно пережидал на той станции несколько минут, пока не пройдёт встречный состав.
  - Чтобы министр уступал дорогу составу?! Не верю! А вот что, у нас тут есть путеец, бывший начальник станции, давайте спросим у него - такое возможно или нет.
  - Никто, ничего спрашивать не будет! – Резанул Кинтовас. – С ума сошли?! Я с таким трудом привёл человека в чувство, а вы хотите ему напомнить, как он сюда попал.
  - Извините доктор, - Аристарх был непритворно сконфужен, - дурацкое предложение.

[Лукач]

  - Пафнутий Демиус, - пояснил доктор Модесту, - бывший начальник железнодорожного узла. Когда начался этот призыв…
  - Это называется мобилизация, доктор. – Не удержался Аристарх.
  - Послушайте Аристарх, вы знаете, чем чума отличается от холеры?
  - Ну…,- Аристарх был явно растерян.
  - Вижу что нет. Зато вам известно, в чём состоит их сходство. Прежде всего, в том, что они могут стать причиной массовой смерти людей. И вам этого знания достаточно. А теперь скажите, зачем мне знать разницу между призывом и мобилизацией?
  Так вот, по началу, военные пытались командовать путейцами, в итоге возник хаос или что-то очень на него похожее. Демус запретил давать отправление военному эшелону, потому что необходимо было пропустить другой состав, тоже кстати военный. Но какой-то бесконечно бравый полковник, попытался отстранить Демуса от должности, и начал было распоряжаться самолично. Демиус, человек крутого нрава и немалой силы оглушил полковника и предотвратил катастрофу. Эшелоны благополучно разминулись. Но вечером Демиуса арестовали за саботаж военных перевозок и вооружённое сопротивление представителям военной власти. Так что не стоит лезть к нему с подобными вопросами.
  Все опять замолчали.
  - А знаете, Аристарх, - встрепенулся доктор, - вы, пожалуй, не правы по поводу министра. Ведь речь шла о Крамиади. Я прав?
  Модест кивнул.
  - Вот видите. Этот человек не страдал от излишнего самомнения. Он отличался достаточно трезвыми взглядами на жизнь и вполне мог уступить кому-то дорогу. Его даже считали либералом. Особенно после того, как он стал единственным, кто выступил в защиту Дэваго.
  - А кто это?
  - Вы не знаете Дэваго?
  - Балетмейстер, в своё время его постановки считались непревзойдёнными. – Блеснул своими познаниями Модест. – Сейчас он, кажется, живёт в Талиге, тяжело болен.
  - Верно, Дэваго сделал Талигойский Балет лучшим в Золотых Землях. Но дебютировал в качестве хореографа он здесь, в Гайифе. Вот только дебют этот вышел отнюдь неблестящим. Дело в том, что Дэваго отдавал предпочтение тому, что золотоземельцы, без всяких на то оснований, называют гайифской любовью. Пока партнёрами Дэваго были люди его круга, власти смотрели на это снисходительно. Но когда у Дэваго случился роман с племянником Императора, балетмейстера привлекли к суду. Приговорили его к пяти годам тюремного заключения «за совращение представителя императорской фамилии». Так и было сказано в приговоре. Те, кто отправлял Дэваго в застенки, рассчитывали, что он там погибнет. Но в тюрьме, ознакомившись с приговором, сказали: «Мы тут все имели этих высоких господ, но на словах, а ты на деле. Уважаем!»
Однако тюрьма, есть тюрьма. Дэваго заболел туберкулёзом. Крамиади сумел добиться для него досрочного освобождения. После освобождения он немедленно уехал в Талиг.
  - Доктор, - осторожно сказал Модест, - ради Создателя простите меня за бестактность, но вы же врач. Неужели не можете найти у себя какое-нибудь заболевание, делающее вас неподсудным.
  - А какое заболевание, по-вашему, подходит для этого?
  - Не знаю… какая-нибудь болезнь мозга или психическое расстройство.
  - Молодой человек. Да ведь я сюда как раз попал по причине слабоумия.
  - Это вы в фигуральном смысле?

[Лукач]

  - В самом что ни на есть прямом. Когда начался призыв, хорошо Аристарх, будь, по-вашему – мобилизация. Так вот, меня ввели в состав медицинской комиссии. Вскоре у меня возник первый спор с военными. Я признал негодным к военной службе человека с флегмонозным гастритом. Мне пытались объяснить, что я не прав. Что в армии кормят мало, редко и недолго, поэтому данный человек вполне мог успеть сходить в атаку, хотя бы одну. Причиной для второго спора стало то, что освободил от службы человека с чудовищной близорукостью. Мне снова стали объяснять, что и этот человек годен для того, чтобы ходить в атаку. Так как патронов мало, так что стрелять ему всё равно не придётся, а вот в штыковую он способен сходить, как минимум один раз. Третий спор начался из-за больного позвоночника. Я сказал что человек, который ходит с огромным трудом, никак, просто никак, не может служить. Мне возразили, да ходить не может, но зато он в состоянии ползать, а под огнём вражеских пулемётов лучше всего передвигаться ползком. Ну а четвёртый спор, он же последний, состоялся, когда я отправил домой откровенно слабоумного человека. Вот тогда-то мне и заявили, что слабоумный это я, и мне надо вставить ума куда следует.
  - А вот последняя фраза мне хорошо знакома…
  Но Кинтовас не дал договорить Модесту, неожиданно он поднялся:
  - Видимо брат Варфоломей снова взялся проповедовать Флорина. Вы отвлеките монаха, а я займусь злополучным Флорина, ему сейчас необходим хотя бы душевный покой.
Аристарх тотчас встал, Модест невольно последовал за ним. Брата Варфоломея нельзя было перепутать ни с кем. Высокий, в серой рясе, он даже в камере выделялся из всех её обитателей. Сейчас он что-то яростно втолковывал сидевшему на лежаке мужчине самого несчастного вида.
  - Брат Варфоломей арестован за свои проповеди, - успел шепнуть Аристарх, - сейчас сам поймёшь.
  - Брат Варфоломей, - подступил он к монаху, - вот среди нас появился новый человек, Модест Препидигний. Он хочет узнать побольше о том откровении, которое посетило вас.
  - Да, брат Варфоломей, - Модест встал так, чтобы монах, разговаривая с ним, повернулся спиной к Флорина, - я алчу знания.
  - Что же Модест, брат в Ожидании, отрадно видеть того, кто сам стремится к познанию, отвергая презренный страх перед грядущей гибелью, на которую мы все обречены за великие бесчисленные наши прегрешения.
  Вместе с Аристархом, они стали аккуратно уводить монаха вглубь камеры. Модест краем глаза увидел, что к Флориана подсел доктор и завёл какой-то разговор.
  - Было явлено мне откровение, - вещал монах, - и понёс я об этом весть людям. Ибо нет грехов кои бы Создатель, в своей бескорыстной любви, не простил бы нам. Как бы ни заслуживали мы кары страшной, Создатель желает, дабы искупили мы вину свою перед замыслом Его. И было ниспослано мне видение того, что ждёт землю гайифскую и всех кто проживает на ней погибель и разорение. И отправился я в мир неся слово Его, но власти светские, и предавшиеся им иерархи церковные, все кто пошёл в услужение к Врагу, не позволили мне исполнить возложенную на меня миссию. И стало мне ясно, что неотвратимо теперь возмездие обещанное, ибо паства остаётся покорна воле Чужого не желая видеть предупреждений Создателя, призванных вернуть нас на путь истинный.

[Лукач]

  - Но что это за предупреждения? – Модесту стало любопытно.
  - Вижу Модест, что подлинное знание скрыто от тебя пеленой сомнения и неверия. Так отринь же их и узри путь к спасению, которое дарует Создатель тем, кто готов открыть свои душу и разум слову Его. И через покаяние обрести избавление от участи уготованной отвернувшимся от Создателя. А что бы укрепить твою веру и решимость скажу тебе брат мой в Ожидании, вспомни судьбу Агариса. Город сей, погрязший в скверне и злодеяниях трижды был предостережён Создателем. И были теми предостережениями – мор, нашествие морисское и войны Алвы-младшего. Но не внял Агарис сим урокам. В четвёртый же раз, из-за моря нахлынули полчища неисчислимые и было сие обиталище отступников и нечестивцев стёрто с лица земли. Такая же судьба ждёт и Гайифу. Уже трижды Создатель в долготерпении своём выказывал стремление образумить народ наш.
  Болезни опустошали страну, воинство талигойское покорило столицу гайифскую и шады морисские обрушились на земли наши. Но…
  Похоже, монах был готов говорить бесконечно. Однако пожилой человек, присоединившийся к их компании, прервал его.
  - Готов подтвердить вашу правоту брат Варфоломей. Действительно, в 273 году к.М. разразилась чудовищная по своему масштабу эпидемия чумы. В 280-ом к.С. Паону взял маршал Рене Эпинэ, после чего Империя капитулировала. А события последнего Излома в комментариях не нуждаются. Позвольте представиться Лазарь Петранди, до недавнего времени преподавал историю в гимназии. Но мои познания о том, что и как было, вошли в противоречие с тем, что желали услышать наши власти. Поэтому мои ученики избавлены от меня, а я лишён  такого пустяка, как свобода.