Иран

[otchelnik]

Уважаемый Отшельник,
Вы уже не раз с огорчением пишете о печальной судьбе Готб- заде. Но разве изобличающие его в сотрудничестве с ЦРУ документы ен былит захвачены студентами- последователями имама Хомейни в американском посольстве?

Давайте посмотрим на дело Готбзаде не глазами официальной иранской пропаганды, а просто восстанавливая ход событий.
4.11.1979 г. происходит захват американского посольства в Тегеране. 54 сотрудника посольства захвачены в заложники.
Садек  Готбзаде , сподвижник имама Хомейни в 1979г.- директор- распорядитель иранского радио и телевиденья,  в том же году становится министром иностранных дел.
Представим , что , в руки КСИР попали документы , свидетельствующие, что такое важное лицо – агент американцев .Его , по логике, должны снять с со всех постов, возбудить уголовное дело и т.п.Но ничего не происходит .Лишь через год . в ноябре 1980 г. его арестовывают на 4 дня и отпускают на свободу, не выдвинув никаких обвинений. Не значит ли это , что никаких улик против него в американском посольстве не было?
Готбзаде поселился в роскошном особняке в фешенебельном районе северного Тегерана, неподалеку от усиленно охраняемой резиденции Хомейни. Принимая посетителей в расшитом золотом халате и обзаведясь «исламской» бородкой Готбзаде сетовал : « Потребуется 10 лет, чтобы восстановить страну».
Парижский журнал  «Экспресс» в января 1982 г. пророчествовал : «Готбзаде при деле. Как видно , важном деле, которое обеспечивает ему своего рода иммунитет. Нельзя объяснять благожелательное к нему отношение лишь одной глубокой дружбой с имамом. Аятолла никогда не колебался принести в жертву крикунам- фанатикам своих близких, в том числе своего духовного сына Банисадра и своего соратника Мехди Базаргана. Главный акционер одной женевской экспортно- импортной фирмы Готбзаде ждет своего часа».
Весной 1982 г. иранская печать ( газета «Кейхан» , «Джомхурийе эслами») начали говорить о необходимости «чисток» среди духовенства, призывая выяснить, к каким теологическим школам принадлежат «коррумпированные  духовные лица».Объяснялось, что следовать учениям таких почитаемых великих аятолл как Шариатмадари, Куми и Хои- это «харам», преступление против религии .О Шариатмадари я уже рассказывал ранее.
Абу ал-Касим Хои (1899-1992г)  считался традиционалистом и утверждал, что основными задачами богословов должно быть толкование религиозных догм и популяризация имамитского шиитства. Он развил тезисы о том, что улемы должны сохранять свои традиционные позиции в светском обществе, оставаясь хранителями и пропагандистами религиозного учения. Его очень уважали  шииты за пределами Ирана : в Ираке, Сирии, Ливане, Индии, Пакистане .Его называли «марджа,е таклид» ( « объектом для подражания»).Сын аятоллы Мустафа, по просьбе отца посещал лекции Хои и конспектировал их.Ознакомившись с записями , Хомейни  в своей книге «Велаят-е факих» ( о ней я говорил вчера) обрушился на Хои с критикой ( не называя его   имя).Аятолла Хои постоянно демонстрировал пренебрежительное отношение к Хомейни, считая его недоучкой .В своих письмах к нему он обращался к Хомейни как к «ходжат Оль- эсламу», считая , что Хомейни не имеет ни знаний , ни правовых оснований, что бы именоваться « великим аятоллой».  Незадолго до свой смерти , в начале 1991, Хои был брошен в тюрьму по приказу Саддама Хусейна.
Аятоллу Куми  шах арестовал вместе с Хомейни на несколько дней в 1964 г. Летом 1981 г. он осмелился выступить в одной из мечетей Мешхеда  с критикой КСИР, за что подвергся унизительным надругательствам, а затем взят под постоянное наблюдение.
11.04.1982г.Готбзадебыл арестован Власти объявили, что он и    « ряд других лиц» вступили в контакты с ЦРУ, МОССАД, династией Пехлеви, намереваясь убить Хомейни и совершить покушение на членов Высшего совета обороны Ирана. Арестованные ( около 45 человек) якобы хотели не только взорвать резиденцию Хомейни, но и весь прилегающий квартал с 20 тыс. жителей. В заговоре оказались замешаны руководитель намазов одной тегеранской мечети и зять аятоллы Шариатмадари Хамед Аббаси.
19.04 .1982г. иранцы увидели по телевиденью  самого Готбзаде. Он держался довольно спокойно, но без присущей ему наглости. Он признал не только факт заговора, но и контакты с Шариатмадари, рядом представителей духовенства и высшего офицерства, намеренье ликвидировать Хомейни и высшее руководство страны и различные исламские институты.
На следующий день теологическая школа кума выступила с предложением лишить Шариатмадари звания аятоллы, хотя это можно было сделать лишь с согласия остальных великих аятолл. Ассоциация борющегося духовенства Тебриза  заклеймила позором Шариатмадари- «агента колониализма» , Готбзаде- « коррумпированного самозванца» и других деятелей из группы « малых шайтанов».
21.04.1982г. были организованы демонстрации  с осуждением заговора и требованием лишения Шариатмадари звания аятоллы. Закрылись магазины и базары. На улицах Тебриза несли плакаты Хомейни и скандировали : «Шариатмадари, народ Азербайджана умрет, но не примет тебя»
К июню 1982г. генеральная прокуратура закончила следствие .Спустя 2 месяца  Готбзаде  был предан суду военного трибунала с другими заговорщиками. А. Аббаси униженно умолял о помиловании , обращаясь к Хомейни и председателю военного трибунала ходжат –оль-эслам Рейшахри ( опять мулла!).За него их молил и Шариатмадари.5-летний срок тюремного заключения сократили до 8 месяцев с последующим 10- летним пребыванием пол домашним арестом. Под домашним арестом умер и Шариатмадари от рака в 3.04.1986г.
14.08.1082 г. в тюрьме Эвин состоялось судебное заседание , транслировавшееся по телевиденью .Кроме заговора, к обвинениям Готбзаде добавили связь с Саудовской Аравией ( что она отрицала) и  получение взятки от аргентинца Виктора Вильялоном 60 тыс. долларов .В соответствии с исламскими нормами права обвиняемого лишили адвоката и Готбзаде защищался сам. ОН заявил, что готов принять любое наказание  , но  отрицал « намеренье свергнуть исламскую республику и убить имама Хомейни»
- Мы хотели лишь смены правительства.- сказал он .-Я одобряю конституцию, но не одобряю методы ее практического проведения в жизнь.
Судебные заседания продолжились 16 и 22 августа .Готбзаде отверг обвинения в связях с оппозиционными режиму кашкайскими племенами и получении денег от разведок и иностранных государств. Но  к этому времени уже в тюрьме Эвин были казнены 70 человек, в том числе 8 бывших офицеров охраны шаха.
В первой половине 1982 г. состоялось последнее, закрытое заседание суда. Готбзаде был приговорен к смертной казни.В последнем слове он просил о личной встрече с Хомейни, чтобы « сказать ему правду, а именно . что он превращается в марионетку.»
15.09.1982г. бывший премьер- министр Базарган, аятолла Махдави- Кяни и сын Хомейни Ахмад  умоляли Хомейни пощадить Готбзаде. Но его казни требовал аятолла Мусави -Ардебили. Отправляясь спать Хомейни санкционировал казнь, добавив , что « должны быть применены законы ислама».16.09.1982 г. Готбзаде был казнен.
Французская «Эко» писала 17 сентября : «Готбзаде пал жертвой той самой власти, в создании которой он принимал немалое участие .Его главная ошибка состояла в том, что он находился в ряду таких иранских деятелей как Банисадр, именуемых в исламском Иране « иностранцами». От их славы до их падения прослеживается путь радикализации исламского режима , постоянно убыстряющегося процесса устранения всех тех, кто не является сторонникам самых экстремистских религиозных догм».

[otchelnik]

Дорога страданий : Его Величество шахиншах Мухаммед Реза Пехлеви в эмиграции.
Часть 1.
Историкам и биографам Его Величества известно множество рассказов государя о Его детстве , юношестве и взрослой жизни. Они являются бесценным материалом для психоанализа .Очень важны также книги написанные шахом, и  мемуары его жен : шахини Сорайи « Дворец одиночества» , шахини Фарах « 1001 ночь с шахом» и сестры шаха, принцессы Ашраф Пехлеви « Faces in mirrors, Memoirs from Exile».
Шах безгранично преклонялся перед отцом, основателем династии, но одновременно стыдился своего незнатного происхождения .Мечтая о возрождении Ирана , он помнил, как союзники лишили отца власти и испытывал  пренебрежительное отношение к себе со стороны великих держав.
Хомейни обвинял его в безбожии и атеизме, на самом же деле шах был глубоко религиозным человеком, чья вера была свободна от предрассудков и показного благочестия .В возрасте 8 лет он сподобился трех видений , которые определили его дальнейшую жизнь. В  первый раз он умирал от  тифа. Мечась в лихорадке , шах увидел Али ибн Абу Талиба, кузена и зятя пророка Мухаммеда , четвертого халифа и первого имама. Али дал потрогать мальчику свой большой меч и дал ему выпить лекарство, после которого температура спала .Через несколько недель катаясь в горах он упал с лошади , потерял сознания и увидел Аббаса, дядю пророка Мухаммеда. Тем же летом он увидел Махди , грядущего Мессию .Об этом рассказал в 1971 г. Ф.Сахабжем,  политэмигрант из Ирана .Оставшись живым после множества покушений , шах решил, что все это знаки «божественной миссии». Постоянно предаваемый как СССР , так и США и Европой , шах печально говорил, что «Бог- мой единственный друг».
Десятилетия за десятилетиями и США и СССР  старались перетянуть шаха на свою сторону. Нефтяной дождь пролился на Иран. Шах видел себя равным Киру и Дарию. Он дал крестьянам воду и землю , 50-х годах - большую часть своих личных владений, в  60-х гг. –земли  помещиков по аграрной реформе. Рабочим дал акции предприятий  на которых они работали, к 1976г. 530 тыс. рабочих получили 12 млрд. риалов. Иранские женщины получили свободу  и равенство в правах, как и мужчины.
Ша становился все более уверенным в себе.В июне 1975 г. ЦРУ организовало «утечку» отчета о шахе где говорилось : «Шах- блестящий, но опасный мегаломан».Но можно ли им не стать , когда осуществляешь такие реформы?
Первый удар колокола прозвенел , когда  в 1974 г. иранские врачи встревожились из-за сильной анемии и необъяснимой усталости. Два консультанта, прилетевших на помощь из Парижа легко определили причину : болезнь Я.Вальденстрема .Эта болезнь нарушает состав кровяных телец и их воспроизведение. Увеличивается количество белых кровяных теле, рост массы этой жидкости , усиление ее вязкости и появление  гигантского моноклинального иммуноглобулина. Она носит хронический характер, продвигаясь медленно , толчками .Ее жертвами кроме шаха, стали Жорж Помпиду, президент Франции, Голда Меир, премьер-министр Израиля, Хуари Бумедьен, президент Алжира.
Шах все знал о своем состоянии, но потребовал абсолютной тайны .Внешне он держался, внутренне- был истерзан. В беседе в президентом Франции Жискаром Д, Эстеном  он признался, что хочет отречься от престола, но должен дождаться совершеннолетия сына. Шах, обожавший публичные мероприятия и прессу исчез от общественности.
Началась революция, а  шах медлил с решительными действиями. Отличавшийся осанкой кадрового офицера, он согнулся и выглядел постаревшим. «Давление событий»- говорили дипломаты. На деле активизировалась болезнь Вальденстрема. В октябре шах мог работать только три часа в день .Глотая бесчисленные лекарства  и запивая их французской минеральной водой он пытался найти компромиссы. Но беженцы уже вылетали на самолетах из Тегерана в Нью-Йорк и Париж .За несколько месяцев 2 миллиарда фунтов стерлингов было переведено в Европу. Американцы склоняют шаха покинуть страну , а сами ведут переговоры с Хомейни.30 декабря 1978г. к шаху приходит помощь. Ш. Бахтиар, его старый враг, отсидевши 10 лет в тюрьме, соглашается сформировать правительство.  Две недели консультаций  и шах 16 января 1979 г. вместе с семьей вылетает из Тегерана. Поднимаясь на борт , он несет шкатулку с землей Ирана, ее насыплют на его могилу.
Шахский авиалайнер «Шахин» отправляется в Египет , шах - у штурвала.16-22 января он «в отпуске» в Египте. С 22 января по 15 февраля он в гостях у короля Марокко Хасана 2. Венценосный хозяин, сам переживший две попытки переворота  , с сочувствием принимает гостя. Шах вновь в неплохой физической форме, но на шее образуется бугорок, а объем селезенки увеличен. Тем временем Хомейни свергает Бахтияра, который вынужден найти приют в Париже , где через несколько лет будет убит иранскими спецслужбами. Хомейни требует выдачи шаха для казни. Президент США Картер , который год назад танцевал с шахиней в Тегеране , отказывает Д.Рокфеллеру и Г. Киссинджеру в просьбах  о въезде шаха в США. На два месяца шаха впускают на остров Парадайз на Багамах, чтобы подлечится в больнице.
30 марта шах приезжает туда и оказывается  в глубоком шоке : его безопасность не обеспечена, а стоимость госпитализации астрономическая- 24 тыс. долларов в день. Его счета  и счета Ирана в США арестованы .Врачи обнаруживают другую форму рака : ретикулосаркому. Начинается усиленное лечение в виде перфузии классических антимитотиков. В довершение бед его авиалайнер «Шахин» угоняет в Иран личный летчик Бехзад Масуди! Через два года он улетит из Ирана , спасая  в своем самолете от Хомейни президента Банисадра и руководителя партии муджехеддинов Раджаи.

[otchelnik]

Часть 2.
Д. Рокфеллеру приходится вновь выступать посредником. Ни Швейцарии, ни Австрия, опасаясь гнева Хомейни не впускают шаха. Наконец Мексика на 6 месяцев дает приют истерзанному человеку в Куэрнаваке .Прибыл тудв шах заболевает желтухой. Несколько месяцев мексиканские и американские врачи топчутся на месте. Учитывая объем селезенки и желтуху они думают  о малярии, потом – о амебиазу, предполагают вирусный гепатит. Приезжают старые врачи шаха из Парижа .Американский врач Б.Х.Кин в сентябре говорит  о госпитализации в Корнелл медикал центре в Нью-Йорке.
Картер не знает что делать . Опасаясь фанатиков в Иране он не впускает шаха в США. С другой стороны , республиканцы и общественность умоляют о милосердии. Измученный президент уходит в отпуск, а в опустевший Белый  Дом приходит письмо сестры шаха принцессы Ашраф, сообщающее о ухудшении здоровья брата, о необходимой госпитализации в США. Встревоженный Картер меняет свое мнение : «Если это необходимо , мы должны принять шаха и лечить его  столько , сколько будет нужно».Доктор Дастин ,медик из госдепа по телефону из Вашингтона консультируется с доктором Кином  и врачом посольства США в Мексике. 21 .10.1979 г. американские власти информируют премьер- министра Базаргана о необходимости госпитализации шаха. « Вы открываете ящик  Пандоры»- пророчествует Базарган.
«25 октября радиография в Корнелл медикал центре показала камни в желчном пузыре, врачи начали с их удаления, но не заметили один «камешек» в желчном протоке .Проводится Биопсия печени и узла , появившегося в Марокко .Подтверждается  лимфосаркома .Доктор М. Коумен, созывает пресс- конференцию , в которой сообщает, что здоровье шаха требует 6-12 месяцев лечения. В  ответ иранцы захватывают американское посольство . берут в заложники 53 сотрудника, которых будут удерживать , « пока шах не возвратится в свою страну, чтобы ответить за прошлые деяния перед судом».В больнице шаха подвергают радиотерапии.16 ноября врачи проводят виртуозную операцию : чтобы избежать хирургического вмешательства и полной анестезии , эндоскопическим путем при помощи трубки они проникают в пищевод, затем в желудок, доходят до печеночно- поджелудочной ампулы , открывают сосок и удаляют забытый камень.
Мексика не принимает шаха обратно, США не могут оставить. Наконец Панама соглашается его принять, но уже в марте 1980г. начинает переговоры с Тегераном о выдаче изгнанника .А у него необходимо удалять селезенку .По просьбе шаха  в Панаму мчится доктор Майкл Эллис Де Бэйки из Хьюстона, звезда кардиологии .
Спасая шаха от выдачи, ему предлагает свое гостеприимство А.Садат , президент Египта. Ему уже нечего терять, он и так приговорен исламскими террористами к смерти за мир с Израилем .28 .03.1980. в Каире Де Бейки удаляет огромную селезенку весом в 2 кг. Спустя несколько дней биопсия печени показывает распространение саркомы .Врачи буквально не отходят  от шаха из-за простуд, чрезвычайно сильной потери в весе, болей в брюшной полости , затрудненного дыхания. Открывается острый панкреатит , затем гнойный плеврит. Семья Пехлеви собирается вокруг умирающего.Только в беде познаются друзья .Кроме Садата к забытому шаху прилетает из ФРГ попрощаться его вторая жена- шахиня Сорейя , с которой он развелся 20 лет назад из-за ее бесплодия и больше не встречался .Шах вместе с ней и сыном- наследником осматривает ее подарок- автомобиль .Чтобы оплатить услуги врачей его третья жена- шахиня Фарах продает свою корону.30.06.1980 г. хирурги осуществляют дренаж кисты панкреатита и плеврального гноя .Через четыре дня М.Реза впадает в кому.5 июля появляется желтуха .Врачи : три  француза и семь египтянин    готовят шаха к операции.
Бюллетень подводит итог всех мук : « Шах страдал в последние недели осложнением рака лимфатической системы и был госпитализирован 26 июня сего года. Осложнения выразились в абсцессе брюшной полости под диафрагмой  и гноетечении в левом легком.30 июня была проведена операция на брюшной полости .Шах был помещен в отделение интенсивной терапии , и его состояние относительно улучшилось, но затем осложнения возобновились. Вследствие этого 26 июля у него был сердечно- сосудистый приступ и его состояние , несмотря на интенсивный уход , осложнилось. Он умер в 9 часов 50 минут 27 июля 1980 г.»

[Змей]

И никто не пожалеет,
потому что злые люди.
Только мы и пожалеем,
так и скажем:жалко птичку ...

[otchelnik]

Господин Отшельник,спасибо за информацию о совр.Иране.Скажите,а кому подчиняются КСИР и СВАМА - президенту или имаму,т.е. кто реально контролирует силовые структуры исламской республики

Интересная информация :

http://www.agentura.ru/dossier/iran/

http://www.agentura.ru/press/about/jointprojects/versia2/iran/

Змей, конечно, шаха жалко..
Интересно. что Хомейни тоже от рака помер...

[otchelnik]

Представляю любимую песню Ее Императорского Величества вдовствующей императрицы-матери Фарах Пехлеви , шахини Ирана .Ее автор – иранский поэт Надер Надерпур .Песня называется «Кохан дейара - дейаре йара".
Вот сама песенка: http://www.farahpahlavi.org/kohandiara.mp3,

Ее несколько месяцев назад любезно переслал мне Мухаммед Пехлеви , она мне очень понравилась и недавно я прочел ее перевод, выполненный Арьязаде :

О моя древняя страна, страна моих родных и близких,
Отказался я от тебя, но не знаю,
Если убегать, то куда убегать?
И если оставаться то, где оставаться?…

И уехать ноги не дают и нет сил больше оставаться,
Как мне это выразить – я подобен высохшему дереву…
И не удивлюсь, если лесоруба с топором,
Привлекут  мои кости…

Как в этом аду будет цвести
Этот райский цветок?...
О весенняя пора, как мне наслаждаться этими дожденосными облаками,
Если я как эти листья опавшие?...

Голос правды был разгромлен
Предательской тишиной в разгаре той ночи
И это горе меня будет душить до
Судного дня.

Эти голуби когда улетают,
Даже не думают сесть на мою дорогу,
Чтобы у меня была возможность прикрепить к их ногам
Небольшое сообщение, написанное почерком любви...


Хочется узнать у наших иранистов , оценку  и соответствие перевода.
Музыка чем –то походит на индийские песни, что в принципе неудивительно- одна арийская культура.

[otchelnik]

 Большие сомнения у меня были – выкладывать ли этот материал…Но и  трудов жалко, да и какой араб будет хулить свое кислое молоко?

Предлагаю вашему вниманию свой перевод гимна Ирана. Учитывая , что я фарси не знаю совершенно  и признавая ничтожность своих поэтических возможностей. Заранее готов к любой критике и даже прошу исправить  мои ошибки  и неправильное прочтение текста ( наверняка они есть) . Конечно, это- только перевод текста гимна, с музыкой он не совпадает , на это у меня уже способностей не хватает.
И еще: кто такой Кианис ? Может , это Кир Великий?


Shahanshe ma sendeh bada
Pajad keshwar befarrash dhawedan
Kas Pahlewi shod molke Iran
Sad rah behtar se ahde basetan
As doshmanan budiy parishan
Dar sajehash asudeh Iran
Iranjan peywasteh shadan
Hamwareh jesdan bowad ura negahban.

Ey partshame chorshide Iran
parto afkan bar ruje in djahan
jat awar as an rusegari
Kasud as barghe tighat bar keran
Dar sajeh at djan mifeshanim
As doshmanan djan misetanim
Ma warese molke kianim
Hamishe chahim watan ra as del wa djan.

Budim wa hastim peyrowe hagh
Djos hagh harges nachahim as djahan
Ba shah parasti mamlekat ra
Darim as daste doshman dar aman
Ma peyrowe kerdare nikim
Roshandel as pendare nikim
Rachshandeh as goftare nikim
Shodeh sin fasajel boland awaseh Iran.

1.Шаху- Королю Королей- долгих лет
Ведь славой он землю нашу освятил.
Ибо Пехлеви спасли Иран от бед
И  Иран- стократно лучше, чем раньше был.
Когда-то окружали нас сонмы врагов,
Но теперь наш мир надежно защищен.
Рады иранцы всех возрастов-
Господь нам защита всегда и во всем.

2.На флаге Ирана -  солнце гордо сияет,
Хранят страну его сильные лучи.
И каждый славные дни вспоминает,
Когда мир несли наши сверкавшие мечи.
Отдаем наши жизни в свечении тонком,
Что бы взять жизнь каждого врага.
Мы – великого Кианиса потомки,
Мы- полностью твои, о  любимая земля.

3.Мы- всегда правы и все мы – борцы.
Нам только лишь правда, нужна.
Под руководством шаха мы
Нашу землю сохраним от любого врага.
«Благие деяния»  всякий призывает,
«Хорошие мысли», чтоб вести сердца и умы,
«Хорошей речью» каждый обладает.
Эхом слава Ирана разносится вдали.

[otchelnik]

Речь Его Шахского Императорского величества Мохаммада Резы Пехлеви  Шахиншаха Ирана, Новруз 2535, 23 марта 1976

                      Сага, яркая как небо Ирана.

Мои теплые приветы к великой иранской нации; к нации, неистощимая сила которой еще раз проявилась на этой великолепной церемонии, отмечающей солидарность между Шахом и Нацией.
Мои приветы к великим монархам и храбрым командующим истории Ирана; всем иранским женщинам и мужчинам, которые передавали флаг нашей древней монархии от одного поколения к следующему,  выполняя священный долг.
Мои приветы Шаху Резе Великому, известный командующему из  истории Ирана и основателю Династии Пехлеви, человек, который вышел из  иранского народа и думал только об Иране. Для Ирана он жил и для Иран он умер.
Сегодня, на 2535-ом Имперском Новрузе и на 50-ом Новрузе согласно календарю Пехлеви, перед мавзолеем великого иранца, душа которого - с нами, от имени знаменосца иранской монархии, я  повторяю вечное соглашение Династии Пехлеви с моей нацией, которую я имею честь вести:
Беря историю Ирана как свидетеля , я объявляю, что мы, Династия Пехлеви, не имеем никакой любви, кроме как  для Ирана, и никакого рвения,  но только для достоинства Иранцев; не признаем никакой обязанности, но только для служения нашему государству и нашей нации.
Мы вышли из  иранского народа. Мы родились на этой священной земле, где мы будем похоронены. В течение 50 лет, единогласно объединенная работа Шаха и нации была занята в великих усилиях для национального подъема Ирана.  В течение 50 лет, Ираном был Ираном строительства и творческого потенциала. Была и задержка  в этом великом национальном движении. Но теперь, этот зловещий период закончен навсегда. 
Мы знаем сегодня наверняка , что большая иранская нация строит дорогу  к Великой Цивилизации, дорогу, которая будет вести в скором времени в месту среди первых рядов великих мировых держав.
Дорогу, которую мы начали, взявшись за руки начали  50 лет назад действительно была длинна и трудна. Многие из Вас участвовали в государственных делах в течение этого периода. И остальная часть Вас, молодежи и детей, узнает о событиях этого бурного периода, читая страницы истории.
Я не хочу вам читать эти страницы теперь, потому что суждение о том, что случилось, - исключительно задача истории и иранской нации. Я только напоминаю Вам, что в ходе этого периода, в одном из самых тяжелых моментов нашей древней тысячелетней истории, плоды тяжелых усилий основателя Династии Пехлеви были уничтожены внезапно вторжением  иностранных держав. Наша доверчивость в международных отношениях и наша нехватка военных ресурсов , для накопления которых не было действительно никаких шансов, сделал задачу нападавших удивительно легкой.
Таким образом, Вы и я, поддержанный Богом и поддержанный в соответствии с взаимными постоянными обязательствоми между нами, преуспели в том, что мы прошли этот печальный период и начали новую главу в нашей древней истории, начиная победное движение; главу, в которой темнота отступила перед божественным светом навсегда.
Именно в эту новую великолепную эру еще раз явилось чудо иранского гения, проявившееся в истории. Нация героических достижений создала новую сагу в самой гуманном воплощении , которая возможна в соответствии с ее древней красотой; сага, столь же яркая как небо Ирана, столь же твердое как скалы горы Эльбруса, столь же прекрасной как голубые волны Персидского залива; роскошная сага творческого потенциала и строительства; сага свободных женщин и мужчин, освобожденных фермеров и  рабочих, которые участвуют во распределении достижений их собственной рабочей силы, легендарных организаций Образования, Здоровья и Корпуса Развития; сага общенационального  судебного и социального правосудия; сага обретения полных верховных прав по нашим природным ресурсам; сага продвижения мирового движения за новый мир и показывающая , как заменить старый, несправедливый.
Как руководитель этой монархии, я обещаю перед историей Ирана, что эта золотая эпопея современного Ирана будет продолжена, чтобы закончить победу, и что никакая власть на земле когда-либо не будет в состоянии прервать обязательства  между Шахом и нацией. Мы никогда не будем снова  неожиданно обмануты . Нация и Имперские Вооруженные силы, которые формируются из людей народа и получают свою силу из наших неистощимых национальных ресурсов, являются нашей защитой и существуют, чтобы защитить нашу страну. Никакой иностранные державы или их агенты не будут когда-либо иметь шанс проникнуть через непоколебимую структуру нашего национального суверенитета, потому что судьба Ирана теперь сформирована Иранцами и для Иранцев - и это будет всегда .
Иран сегодня - Иран строительства, Иран Веры, веры и надежды, Иран гуманизма и духовной зрелости, Это - та роль, которую мы играем не только внутри страны но также и в глобальном масштабе мира . Мы знаем хорошо и это знают все другие нации мира, что Иран сегодня является мощным государством, экономическая, политическая и военная энергия которого увеличивается ежедневно и который обладает беспрецедентным международным престижем.
Но мы объявили, что наша власть должна использоваться исключительно в пользу всего человечества. Мы хотим мир и развития, благосостояние и счастье для всех других народов. Наш голос в каждом случае - голос правосудия и справедливости. Мы видим наше счастье и благосостояние в благополучие других, но  не за их счет. Мир может рассчитывать на нас как мощная защита для правосудия и справедливости. И мы принимаем эту человеческую миссию со всеми ее обязанностями охотно и сознательно.
Моя великая и возлюбленная нация, я должен еще раз указать, что тайна всех наших национальных достижений находится в духовном наследии древней истории Ирана, в древних тысячелетних отношениях между Имперским лидерством и национальной властью и во взаимной взаимодействии этих двух факторов.
Это единство, в гармонии с властью Имперских Вооруженных сил, произвело обстоятельства, где никакие факторы не могут препятствовать ускоряющемуся продвижению нашей страны, или ее достижений благородных национальных целей. Поддержанные Всемогущим Богом, Вы и я, взявшись за руки, продолжаем  наш победный марш к постоянно растущему величию и власти и к постоянно-расширяющемуся процветанию и счастью. Поддержанные нашим великим наследием, мы будем строить будущее, более великолепное чем прошлое. Наш вечный Иран будет более лучшим, более мощным и более преуспевающим каждый день.  Бог Ирана помогает нам все время в пути этой великолепной дороге..

[otchelnik]

Мухаммед Пехлеви уже ранее писал о иранской нефти и Моссадыке. Ну и я кое- что дополню...
        Нефть и Корона.

Сама политическая культура Ирана 40- х и начала 50-х годов  была хаотичной, даже фантасмагорической, полной диких гипербол и сильных эмоций. Взяточничество и коррупция были стилем жизни. Меджлис, парламент в Тегеране, придерживался определенных правил игры, выраженных в меткой сентенции британского поверенного в делах: «Депутаты ждут, когда им дадут взятку». В сельской местности проживало множество племен и кланов, которым не нравилось подчинение Тегерану и династии Пехлеви. В сущности, покушения на власть можно было ждать из любой точки шахских владений. А в конце сороковых годов страну охватила ужасающая нищета как следствие упадка экономики. Страну охватила безнадежность.
Всех объединяло лишь одно — ненависть к иностранцам, особенно к британцам. Никогда еще державе, столь стремительно закатывающейся, не приписывалось столько злого умысла. Англичан считали какими-то сверхъестественными дьяволами, контролирующими и управляющими всей страной. Каждый иранский политик, независимо от политической окраски, нападал на своих врагов и противников, утверждал, что они британские агенты. Даже засуха, неурожаи, нашествия саранчи приписывались коварным замыслам умных англичан. Объектом, на котором, казалось, сконцентрировалась вся ненависть, было самое большое промышленное предприятие Ирана, главный источник валютных поступлений страны и вместе с тем чересчур заметный символ вторжения современного мира — «Англо-иранская нефтяная компания».
Масла в огонь ненависти к «Англо-иранской компании» подливала борьба за ренту. Ее прибыль с 1945 по 1950 годы составила 250 миллионов долларов, а арендная плата, полученная Ираном, 90 миллионов долларов. Британское правительство получило от «Англо-иранской нефтяной компании» в виде налогов больше, чем Иран в виде арендной платы. Ситуация ухудшалась тем, что значительная часть дивидендов компании уходила к ее главному владельцу — британскому правительству; ходили слухи, что компания продает нефть британскому военно-морскому флоту по сниженным ценам. Но в Иране еще более важным, чем фунты и пенсы, были эмоции и символы. Именно они доводили политиков и толпы народа до исступления, а враждебность к «Англо-иранской нефтяной компании» до мании. Очень удобно было иметь такого иностранного козла отпущения, когда дома было далеко не все благополучно.
Во время Второй мировой войны и американцы, и британцы смотрели на Иран главным образом, как на «британское шоу». Однако усиление «холодной войны» и растущее беспокойство по поводу безопасности нефти Персидского залива выдвинули Иран на первый план американской внешней политики. В 1946 году советские войска были выведены из Северного Ирана, но к 1949 году американцы осознали, что страна находится в таком политическом и экономическом упадке, что может стать легкой добычей Советского Союза.
Перспективы развития Ирана становились все более неопределенны, а политическая жизнь скатывалась в хаос в связи со свойственными этой стране убийствами и покушениями. В феврале 1949 года мусульманский фанатик, выдававший себя за фотографа, попытался убить шаха, когда тот прибыл в Тегеранский университет. Расстреляв в упор полдюжины патронов, незадачливый убийца только ранил шаха, который продемонстрировал мужество и хладнокровие.
Впоследствии он скажет: «Чудесный провал покушения еще раз доказал мне, что я нахожусь под покровительством Всевышнего». Это стало поворотным пунктом в отношении шаха к самому себе и в его видении страны. Используя в качестве предлога это происшествие, он объявил военное положение и начал энергичную кампанию по утверждению своей личной власти. Он отдал приказ, чтобы тело его отца, которому он посмертно присвоил титул «Великий», эксгумировали и привезли из Южной Африки в Иран, чтобы с почестями похоронить. Вскоре огромные конные статуи, изображающие шаха Реза, появились во всех частях владений его сына.
Попытки шаха расширить политический контроль сопровождались усилиями приспособить финансовые отношения между Ираном и «Англо-иранской нефтяной компанией» к новым условиям, изменить их на тех же принципах, которые использовались другими странами-экспортерами нефти. Вашингтон, обеспокоенный советскими устремлениями, подталкивал британское правительство и «Англо-иранскую нефтяную компанию» к увеличению арендной платы Ирану, тем более, что Вашингтону в отличие от Лондона нечего было терять. Главным в американском деле был Джордж Мак-Ги, помощник государственного секретаря по ближневосточным и африканским делам, который в то же самое время активно способствовал заключению сделки между «Арамко» и правительством Саудовской Аравии по принципу пятьдесят на пятьдесят. Он считал, что существующее распределение прибылей между «Англо-иранской нефтяной компанией» и Ираном неразумно. Британские государственные деятели, конечно, очень противились вмешательству и навязчивым советам Мак-Ги и других американцев. Они называли Мак-Ги, которому в 1949 году минуло только тридцать семь, «вундеркиндом» и считали его источником своих проблем. Они полагали, что он настроен антибритански и «антиангло-ирански». В этом они ошибались. Будучи стипендиатом Родса в Оксфорде, Мак-Ги познакомился с дочерьми сэра Джона Кэдмана из «Англо-иранской нефтяной компании» и даже бывал у него в гостях в поместье. В ходе написания в Оксфорде докторе кой диссертации по геофизике, он вел сейсмические исследования вместе с «Англо-иранской нефтяной компанией» в Хэмпшире, где компания занималась бурением. Затем, по иронии судьбы, ему предложили работу геофизика в Иране. После серьезного рассмотрения предложения Мак-Ги отверг его, но только потому, что соскучился по дому и хотел вернуться в Америку. «Однако тогда у меня было доброе чувство к АИНК», — говорил он впоследствии.
Дальнейшие события показали, что он сделал правильный выбор. Вскоре после возвращения из Англии, в начале Второй мировой войны, Макги открыл довольно крупное месторождение нефти в Луизиане. Оно принесло ему богатство, независимость и возможность посвятить себя общественной деятельности. Он женился на дочери знаменитого Эверета Де Гольера и был партнером в его консалтинговой фирме, пока не поступил на военную службу. Мак-Ги был стойким англофилом, позднее он стал председателем союза любителей английского языка. Он просто считал, что англичан нужно спасти от них самих, особенно когда дело касалось их отношения к нефти, типичного для девятнадцатого века. Мак-Ги выражал точку зрения своих коллег, обобщенную в критических замечаниях государственного секретаря Дина Ачесона о «необыкновенном и глупом упрямстве компании и британского правительства» в иранском вопросе.
С другой стороны, хотя американцы, казалось, этому не верили, британское правительство не ладило с «Англо-иранской компанией». Британское правительство владело 51 процентом акций компании, но это не означало, что они питали симпатию друг к другу. Напротив, между ними царили подозрения и затаенная злоба, а самые жестокие схватки между партиями были классическим образцом того, что называется «борьбой министра и управляющего». Министр иностранных дел Эрнест Бевин еще в 1946 году жаловался, что «Англо-иранская компания» — «по сути, частная компания с государственным капиталом, и все, что она делает, отражается на отношениях британского правительства с Персией. Как министр иностранных дел я не обладаю ни властью, ни влиянием, несмотря на контрольный пакет акций. Насколько я знаю, такой власти нет ни у кого».
Самой компании ситуация, конечно, виделась по-другому. Она была третьим по величине производителем нефтяного сырья, большая часть которого добывалась в Иране, и ей казалось, что иранцы заключили выгодную сделку. Согласно соглашению 1933 года, Иран получал не только арендную плату за разработку недр, но и 20 процентов прибыли компании. Условия сделки были лучшими, чем у других стран. Помимо этого, «Англо-иранская нефтяная компания» стала одной из крупных транснациональных компаний. Она пыталась вести глобальный бизнес. Она действовала как частная фирма, так было установлено еще в 1914 году Черчиллем при приобретении доли компании, и ее руководители не терпели вмешательства или советов со стороны политиков или гражданских чиновников. Они просто считали бюрократов, которых председатель компании сэр Уильям Фрейзер неизменно называл «уэстэндскими джентльменами» — неспособными понять нефтяной бизнес или, по крайней мере, как его ведут в Иране. Но давление было так велико, что летом 1949 года «Англо-иранская компания» была вынуждена начать переговоры с Ираном о дополнениях к переработанному варианту концессии 1933 года. Новое предложение обеспечивало увеличение роялти и единовременно выплачиваемой суммы. Хотя «Англо-иранская нефтяная компания» и иранское правительство пришли к соглашению, правительство, боясь парламентской оппозиции, воздерживалось от представления документа в Меджлис почти в течение года до июня 1950 года. Парламентский комитет по нефти ответил резким осуждением нового соглашения, призывая к отмене концессии и требуя национализации «Англоиранской нефтяной компании». Лидер блока проанглийски настроенных политиков был убит, и напуганный премьер-министр, решив, что осторожность — лучшая политика, подал в отставку.
Новым премьер-министром шах назначил генерала Али Размару, начальника штаба армии. Худощавый, молодой — «солдатская косточка», выпускник французской военной академии Сент-Сир, честолюбивый и хладнокровный, Размара однажды совершил неслыханное — отказался от взятки. Он искал дистанцииро-вания от шаха и установления своей собственной власти. Американцы и англичане видели в нем свой последний шанс. Иран, казалось, был крайне уязвим перед опасностью коммунистического переворота и советской экспансии.

[otchelnik]

Часть 2.
В том же месяце, июне 1950 года, Северная Корея напала на Южную, превратив «холодную войну» в горячую. На советско-иранской границе происходили столкновения, и Мак-Ги в срочном порядке занимался в государственном департаменте подготовкой экстренных планов на случай советского вторжения в Иран. Более того, на фоне корейской войны иранская нефть получила новое значение, она составляла 40 процентов производимой на Ближнем Востоке нефти, и нефтеперерабатывающий завод «Англо-иранской компании» в Абадане был главным источником авиационного топлива в восточном полушарии.
При таком росте ставок правительство США усилило давление на британское правительство, чтобы оно в свою очередь повлияло на «Англо-иранскую компанию». Нужно было сделать такое предложение, на которое иранское правительство быстро бы согласилось. Но сэра Уильяма Фрейзера нелегко было расшевелить. За его спиной был долгий опыт общения с иранцами, он питал мало уважения к их государственной системе и ни на что не рассчитывал, кроме неблагодарности, обмана, клеветы за спиной и новых требований. Едва ли он относился к американцам лучше. Вину за проблемы компании он возлагал на американское политическое вмешательство в дела Тегерана и на деятельность американских нефтяных компаний, в частности «Арамко», на Ближнем Востоке. Фрейзер, несомненно, был человеком, определявшим позицию компании. В любых обстоятельствах он был грозным противником. У него не было дипломатического опыта Джона Кэдмана, он был несговорчивым, неумолимым автократом, который управлял «Англо-иранской компанией» так, как хотел. Возражения не допускались. Председатель «Галф», партнера «Англо-иранской компании» по Кувейту, заметил, что Фрейзер обладает такой неограниченной властью, что другие директора «не осмеливаются владеть собственными душами». О Фрейзере говорили, что он «шотландец до кончиков пальцев». Его отец основал ведущую шотландскую компанию по добыче сланцевого масла, которую он затем продал «Англо-иранской нефтяной компании», как потом сказали, «с Вилли в придачу». Один из тех, кто работал с Фрейзером, говорил: «Мало кто в отрасли, где неуступчивость — стиль жизни, мог рассчитывать одержать над ним верх».
То же самое можно было сказать, когда в качестве его противника выступало британское правительство. Один советник министерства иностранных дел заявил, что «Фрейзер напоминает бухгалтера из Глазго, который презирает все, что нельзя отразить в балансе». Другой британский чиновник называл Фрейзера «упрямым, узколобым старым скрягой». Хотя многие правительственные чиновники чувствовали необходимость смещения Фрейзера и часто говорили о его отставке, они были бессильны заставить его уйти. Козырем Фрейзера в борьбе со всеми врагами было огромное значение прибылей компании для британской казны и для британской экономики в целом.
Фрейзер неумолимо сопротивлялся постоянным просьбам британского правительства вести дальнейшие переговоры с Ираном, а американцев он попросту игнорировал. Но осенью 1950 года Фрейзер резко поменял мнение, что не было на него похоже. Он не только хотел предложить Ирану больше денег, но и поговаривал о субсидировании иранского экономического развития и о поддержке иранского образования. Что случилось? Фрейзер вовсе не превратился в филантропа. Скорее всего он узнал о «бомбе Мак-Ги» — знаменитой сделке с Саудовской Аравией по принципу пятьдесят на пятьдесят — и понял, что нужно быстро что-то предпринимать. Но время было упущено. В декабре объявление о заключении сделки пятьдесят на пятьдесят с Саудовской Аравией заставило премьера Размару прекратить поддержку дополнительного соглашения, что означало его конец.
Наконец «Англо-иранская компания» выступила со своей собственной схемой «пятьдесят на пятьдесят». Но этого уже было недостаточно. Пользующаяся дурной славой компания находилась в эпицентре оппозиционных настроений в Иране. Лидером оппозиции выступал старый смутьян Мохаммед Мосаддык, председатель парламентского комитета по нефти. «Единственный источник всех несчастий этой измученной нации — нефтяная компания», — утверждал Мосаддык. Другой депутат громогласно заявил, что пусть иранскую нефтяную промышленность лучше разрушат атомной бомбой, чем она останется в руках «Англо-иранской компании». Премьер-министр Размару не знал, что делать. В конце концов в марте 1951 года в парламенте он выступил с речью против национализации. Через четыре дня перед входом в центральную мечеть Тегерана он был убит молодым плотником, которому исламские террористы поручили «священную миссию» убийства «британской марионетки».

[otchelnik]

Часть 3.
Убийство Размары деморализовало сторонников компромисса, ослабило позицию шаха и воодушевило широкую оппозицию. Через полторы недели был убит и министр образования. Меджлис принял резолюцию о национализации нефтяной промышленности, но она была не сразу претворена в жизнь. 28 апреля 1951 года меджлис выбрал Мохаммеда Мосаддыка, врага номер один «Англо-иранской компании», на пост премьер-министра со специальным и чрезвычайно популярным наказом добиться исполнения закона о национализации. Шах подписал закон, и он вступил в силу с первого мая. Казалось, дни «Англо-иранской компании» в Иране были сочтены, потому что в декрете о национализации она называлась «бывшей компанией». Как докладывал британский посол, «Англо-иранская компания» хотя и действовала по всему миру, «была юридически упразднена», и Тегеран «считал, что у нее нет будущего».
Мосаддык отправил правителя провинции Хузестан в штаб-квартиру «Англоиранской компании» в Хорремшехре. По прибытии он принес в жертву барана у входа в здание, а затем объявил беснующейся толпе, что концессия аннулирова на. Имущество компании в Иране, а также нефть, ею производимая, теперь принадлежат иранской нации. Вслед за правителем выступил зять Мосаддыка с пламенной речью, в которой он заявил, что дни колониализма закончились, грядут дни процветания. Он так перевозбудился, что упал в обморок. На нефтеперерабатывающем заводе в Абадане появились директора только что организованной государственной нефтяной компании, возглавляемые Мехди Базарганом, деканом инженерного факультета Тегеранского университета. Они несли канцелярские принадлежности, печати и большую вывеску. На всех этих предметах красовалась надпись — «Иранская национальная нефтяная компания». Вывеску собирались приколотить к одному из зданий управления заводом. Еще десятки овец были принесены в жертву в знак великого события, и огромная толпа, собравшаяся приветствовать директоров, буквально неистовствовала. Но, хотя овцы приносились в жертву, дело еще не было завершено. Еще пять месяцев статус «Англо-иранской компании» в Иране был покрыт завесой неопределенности
Американские и английские чиновники, которым приходилось иметь дело с Мосаддыком, называли его Мосси. Энтони Идеи заметил, что старик Мосси в своей пижаме на железной кровати был «находкой для карикатуристов». Даже те, кого он выводил из себя, вспоминали впоследствии, что они были очарованы Мосаддыком. Сначала американцы считали Мосаддыка благоразумным националистическим лидером, с которым можно иметь дело. Он мог бы стать оплотом борьбы против Советского Союза и проводником реформ, альтернативой Мосаддыку был коммунизм. «Холодная война» повлияла на политику и видение мира американцев больше, чем англичан. А у Вашингтона оснований для противостояния старомодному британскому империализму было вполне достаточно. Не кто иной, как президент Гарри Трумэн, сказал, что сэр Уильям Фрейзер, глава «Англо-иранской компании», похож на «типичного колонизатора XIX века». Американцы лучше англичан понимали, что главные проблемы Мосаддыка были связаны с его внутренними врагами и соперниками. Он был постоянно вынужден отбиваться от тех, кто отличался большим национализмом, большим экстремизмом, большим фундаментализмом, был более настроен против иностранцев, чем он. Между тем он импровизировал и дурил великие державы, никогда не соглашаясь на полный компромисс. В конце концов у американцев лопнуло терпение. Когда все было позади, Дин Ачесон едко заметил, что Мосаддык был «великий актер и азартный игрок».
С самого начала англичане придерживались другой точки зрения. Они считали, что американцы не могут понять, как трудно вести переговоры с Мосаддыком, некоторые британские официальные лица считали коммунистическую угрозу сильно преувеличенной. «Мосаддык был мусульманином, и в 1951 году он бы не сблизился с Россией», — говорил Питер Рамсботам, секретарь комитета по Персии в британском кабинете министров. Реальная опасность угрожала капиталовложениям в Иране и установившемуся политическому и экономическому порядку на Ближнем Востоке. Некоторые англичане считали Мосаддыка «ненормальным». Что можно сделать с таким человеком? Прибавьте к этому необходимость внимательно следить за Мосаддыком, потому что, по словам британского посла сэра Фрэнсиса Шеперда, это был «хитрый, скользкий и совершенно беспринципный» человек. С точки зрения посла, иранский премьер-министр был похож на «лошадь извозчика», и от него исходил «неприятный запах опиума». Во всем этом англичан больше всего раздражло то, что их национальную гордость «Англо-иранскую компанию» и саму Британию обведет вокруг пальца какой-то старик в пижаме.
Национализация «Англо-иранской компании» и наличие лукавого и ненадежного противника заставила Британию изменить свою позицию. Следовало что-то предпринять, чтобы спасти самую ценную зарубежную собственность страны и ее главный источник нефти. Но что? Кабинет рассматривал план «Игрек», разработанный на случай военной интервенции. Нефтяные месторождения находились в глубине страны, где их нелегко было занять, решил кабинет министров. Но остров Абадан с самым большим в мире нефтеперерабатывающим заводом совсем другое дело; он представлял собой более достижимую цель. Внезапной атакой Абадан можно было бы захватить. Возможно, немедленной демонстрации силы будет достаточно для изменения ситуации и возвращения себе известной доли уважения.
А если нет? Погибнут британцы. Могут быть заложники. Правительство США категорически выступало против вооруженной интервенции, боясь, что такие действия Великобритании на юге спровоцируют нападение России с севера, и кончится тем, что Иран окажется за «железным занавесом». Были и другие препятствия. Индия только что получила независимость, и нельзя уже было привлечь индийскую армию. Британию могли осудить за ее старомодный империализм. Мощь самой Британии была весьма ограниченной из-за экономических трудностей. Где найти средства на оплату военных действий?
Однако, если Британия уступит здесь, она ослабит свои позиции на всем Ближнем Востоке, считали некоторые министры. «Если Персии это сойдет с рук, то Египет и другие ближневосточные страны решат, что им тоже стоит попытаться, — заявил министр обороны Эммануэль Шинуэлл. — Следующим шагом может стать попытка национализировать Суэцкий канал». Лидер оппозиции и почтенный защитник империи Уинстон Черчилль говорил Эттли, что «его поражает отношение Соединенных Штатов, они, кажется, не осознают важности этого огромного региона, протянувшегося от Каспия до Персидского залива: он гораздо важнее Кореи». Черчилль подчеркнул «важность устойчивости запасов нефти как фактора удержания России от агрессии». Министр иностранных дел Герберт Моррисон, осуждая политику «поспешного бегства и капитуляции», рассматривал возможность использования силы. Десантники были переброшены на Кипр, чтобы обеспечить возможность защиты или, в случае необходимости, эвакуации большого числа британских рабочих и их семей из Абадана. Многие считали, что Британия все же прельстится планом «Игрек» и предпримет попытку военной проверки своей угасающей имперской мощи.
Продолжение следует...

[otchelnik]

Возможность вооруженного вмешательства вызвала тревогу в Вашингтоне. Британия могла толкнуть Иран прямо в руки Советов, готовых с радостью его принять. Дин Ачесон поспешно организовал встречу с британским послом и сосвоим старым другом Авереллом Гарриманом. Сидя июньским вечером на веранде дома Гарримана, с которой открывался вид на реку Потомак, Ачесон ясно дал понять, что он хочет удержать британцев от того, что в его глазах было глупым или опасным. Он предложил Гарриману стать посредником между Британией и Ираном. Все присутствующие сочли это разумным, все, кроме самого Гарримана. Тем не менее он согласился ехать.
Высокий, аскетичный Гарриман был мультимиллионером, оставившим частный бизнес ради общественной деятельности. Он брался за многие сложные и деликатные дела: был специальным представителем Рузвельта в начале Второй мировой войны, послом в Москве и Лондоне, министром торговли, представителем США в Европе по плану Маршалла. Но ему никогда не доводилось участвовать в таких странных переговорах. В середине июля 1951 года он прибыл в Тегеран. Его сопровождали подполковник Верной Уолтере в качестве переводчика (Мосаддык пожелал вести переговоры на французском языке), и Уолтер Леви, который занимался вопросами нефти в рамках Плана Маршалла, а недавно основал свою собственную консалтинговую фирму.
Британия неохотно согласилась на посредничество Гарримана, но Леви волновал их гораздо больше, так как он был известен как «истинный оракул Штатов» в том, что касалось нефти. Леви не делал секрета из своей точки зрения на положение «Англо-иранской компании». Он считал, что она выродилась, и к прежнему возврата нет. Он выражал американский взгляд на проблему. Если Великобритания хочет вернуть себе прежние позиции, говорил Леви, англичанам нужно «замаскировать» «Англо-иранскую компанию», «растворить» ее внутри новой компании, консорциума, который контролировался бы несколькими компаниями, американскими в том числе. Британцы были в негодовании от такого гибельного для их ведущей компании предложения, которое они окрестили «одворняживанием». Они подозревали, что истинной причиной предложения консорциума было подспудное ожидание американских компаний подходящей возможности проникнуть в Иран. Подозрения еще усилились, когда совершающий увеселительную поездку за казенный счет молодой конгрессмен, официальный представитель Джон Ф. Кеннеди, сын бывшего американского посла в Лондоне, сделал остановку в Тегеране и сказал английскому послу, что если соглашение не будет достигнуто, то «неплохо бы американским концернам заполнить брешь».
В Тегеране Гарримана и его команду поселили во дворце шаха. Стены большой приемной были покрыты тысячами крошечных зеркал, что создавало впечатление сверкающих драгоценных камней. На первых порах все это казалось новым и экзотичным. Гарриман и его команда едва ли знали, что в ближайшие два месяца им предстоит провести здесь большую часть времени. Вскоре они устали от этой обстановки.
Гарриман, сопровождаемый Уолтерсом, отправился на встречу с Мосаддыком в его скромный дом, являвший собой разительный контраст с дворцом. Премьер-министр лежал в постели с руками, скрещенными на груди. Две двери были для безопасности заблокированы шкафами. Мосаддык слабо махнул рукой в знак приветствия, когда вошли Гарриман и Уолтере, и поспешил высказать Гарриману все, что он думал об англичанах: «Вы не знаете, какие они коварные, вы не знаете, какие они порочные, вы не знаете, как они оскверняют все, к чему прикасаются». Гарриман возразил. Он хорошо знал англичан; он был у них послом. «Я уверяю вас, они и хорошие, и плохие, а чаще всего — средние», — сказал Гарриман. Мосаддык наклонился, взял Гарримана за руку и просто улыбнулся. В дальнейшей беседе Мосаддык как-то упомянул, что его внук, зеница его ока, учится в школе за границей. «Где?» — спросил Гарриман. «Конечно, в Англии, — ответил Мосаддык. — Где же еще?»
Вскоре установился определенный порядок ведения дискуссий: Мосаддык или сидел, или лежал в постели с руками, сложенными на груди; подполковник Уолтере сидел, как йог, на полу в ногах кровати; Гарриман восседал на стуле почти вплотную к кровати, между ними. Это позволяло Мосаддыку лучше слышать. Уолтере Леви тоже часто к ним присоединялся. И вот здесь-то, на этой нелепой сцене, решалась судьба послевоенного нефтяного порядка и политической ориентации Ближнего Востока. Так велико было чувство нереальности происходящего, что Уолтере выписал из Вашингтона томик «Алисы в Стране чудес», чтобы с помощью этого неформального путеводителя понять, что их ждет впереди.
День за днем Гарриман с помощью Леви пытался обучить Мосаддыка реалиям нефтяного бизнеса. «В мире его фантазий, — телеграфировал Гарриман Трумэну и Ачесону, — простая статья закона о национализации нефтяной промышленности создает прибыльный бизнес, и ожидается, что все должны помогать Ирану на условиях, определяемых им самим». Гарриман и Леви пытались объяснить Мосаддыку необходимость рынков сбыта, чтобы продавать нефть, но безуспешно. Они говорили, что название компании «Англо-иранская» не означает, что вся нефть производится в Иране. Доходы получаются также от переработки нефти, ее транспортировки во многие страны. Однажды Мосаддык даже потребовал большую долю дохода с барреля нефти, чем цена всех продуктов, получаемых из него. «Доктор Мосаддык, — сказал Гарриман, — если мы собираемся говорить об этих вещах разумно, то нам нужно договориться об определенных принципах». Мосаддык пронзил Гарримана взглядом: «Каких именно?» — «Например, что целое не может быть больше суммы его частей». Мосаддык уставился на Гарримана и ответил по-французски: «Это неверно». Гарриман, хотя и не говорил по-французски, догадался, что сказал Мосаддык, но он не поверил самому себе. «Что вы имеете в виду, говоря „неверно“?» — недоверчиво спросил он. «Ну, возьмем лису, — сказал Мосаддык. — Ее хвост часто намного длиннее ее самой». Выдав эту шутку, премьер-министр, прижав к голове подушку, стал кататься по постели, корчась от смеха.
Впрочем, бывало, что к концу дня переговоров Мосаддык, казалось, соглашался принять документ в основном. Но на следующее утро американцы приходили снова только для того, чтобы услышать от Мосаддыка, что он не сможет довести соглашение до конца. Он не выживет. Важнее, чем нефтяной рынок и международная политика, для Мосаддыка была ситуация в стране, реакция его соперников справа и слева, а также сторонников шаха. Особенно он боялся мусульманских экстремистов, которые были против любых связей с зарубежными странами. Ведь только несколько месяцев назад мусульманский фундаменталист убил генерала Размару.

[otchelnik]

Гарриман, почувствовав, насколько этот страх сковывал Мосаддыка, отправился к аятолле Кашани, лидеру религиозных правых. За сочувствие странам Оси во время Второй мировой войны он был в заключении. Мулла заявил,что он ничего не знает о британцах кроме того, что это самые плохие люди в мире. Фактически, все иностранцы были плохи, и с ними надо соответственно также и обращаться. Аятолла стал рассказывать историю об одном американце, который несколько десятилетий назад приехал в Иран и занялся нефтью. Его ранили на улице Тегерана, и он был отправлен в больницу. Толпа, идя по его следу, ворвалась в больницу и, обнаружив американца на операционном столе, растерзала его.
«Вы понимаете?» — спросил аятолла. Гарриман сразу понял, что его запугивают. Сжав зубы, он старался не дать волю гневу. «Ваше Преосвященство, — ответил он стальным голосом, — вы должны понять, что в моей жизни было много опасных ситуаций, и меня нелегко запугать». — «Ну что же, — пожал плечами аятолла, — попытаться невредно».
В ходе разговора аятолла Кашани обвинил Мосаддыка в худшем из грехов — в том, что он был настроен пробритански. «Если Мосаддык сдастся, — сказал Кашани, — его кровь прольется так же, как кровь Размару». Не было сомнения, что Кашани был неумолимым и опасным противником. Но в отношении Мосаддыка у Гарримана были другие чувства. Он даже привязался к этому в своем роде любезному человеку, забавному и театральному. Он стал называть его Мос-си, хотя и за глаза8.
Гарриман считал, что он нащупал выход, наметил возможный способ действия. Он вылетел в Лондон, где рекомендовал Британии отправить на переговоры своего собственного представителя. Выбор пал на социалиста -миллионера Ричарда Стоукса, с которым Гарриман вернулся в Тегеран. Сто-укс уверенно и смело объявил о цели своего приезда — сделать Мосаддыку «очень хорошее предложение».
Стоукса в Тегеран сопровождал сэр Дональд Фергюссон, влиятельный несменяемый заместитель министра топлива и энергетики. Фергюссон был последовательным критиком «Англо-иранской нефтяной компании» и ее председателя сэра Уильяма Фрейзера, которого он считал узколобым диктатором, неспособным уловить крупные политическое течения. Но он так же скептически относился к возможности соглашения и боялся, что всем британским зарубежным вложениям угрожает экспроприация со стороны ненасытных местных правительств, и с этим ничего нельзя будет поделать. «Британские предприимчивость, талант и энергия, — заявил он, — открыли нефть в Персии, добыли ее, построили нефтеперерабатывающий завод, создали рынки сбыта для Персии в тридцати или сорока странах, с причалами, хранилищами и насосами, дорогами и железнодорожными цистернами и другим оборудованием, а также могучий танкерный флот». По этой причине, призыв религиозного лидера Ага-Ханна к сделке по принципу пятьдесят на пятьдесят из моральных соображений «вздор, и следует показать, что это вздор».
Во всяком случае, Фергюссон понял, что цель Мосаддыка «не улучшить финансовые условия, а избавиться от иностранной компании с ее доминирующим влиянием вне Персии». У Мосаддыка не было намерения позволить «Англо-иранской компании» возвратиться. Более того, он попал в плен тех страстей, которые сам же и вызвал. Таким образом, в этом втором раунде переговоров не было возможности договориться по решающему вопросу: кто будет управлять нефтяной промышленностью Ирана в случае заключения сделки. «Вечерние перего воры в саду дворца, где мы жили, были похожи на последнее действие „Фигаро“, — вспоминал Питер Рамсботам, бывший одним из главных в команде Сто-укса. — Неизвестные, неясные фигуры таились за кустами роз. Все шпионили друг за другом. Люди прятались повсюду. Мы никогда не знали, с кем имеем дело. Мосаддык тоже не знал». Строукс решил покончить с этим. Его миссия, подобно более длительным переговорам Гарримана, провалилась. Гарриман сделал вывод: «У Мосаддыка за душой лишь борьба с Британией. Любое решение спора означало бы конец его политической власти». Все же, возвращаясь из Тегерана, Гарриман был вынужден с болью признать: «Я просто не привык к поражениям». Но ведь еще никогда не приходилось иметь дело с кем-либо вроде «Старика Мосси».
Между тем на месторождениях и нефтеперерабатывающем заводе останавливалось производство. Британия объявила эмбарго, запретив владельцам танкеров под угрозой преследования по закону вывозить «краденую нефть». К тому же Британия объявила эмбарго на поставку товаров Ирану, а английский банк приостановил финансовые и торговые льготы, ранее предоставленные Ирану. Короче говоря, экспроприацию встретили экономической войной.
Меджлис нанес ответный удар, приняв закон о «саботаже и халатности»; лица, виновные в этом, подвергались смертной казни. Эрику Дрейку, главному управляющему «Англо-иранской компанией» в Иране, было послано письмо с обвинениями в саботаже и халатности. По совету британского посла, Дрейк спешно покинул страну на борту небольшого самолета. С этого момента он управлял делами компании из офиса в Басре в Ираке, а затем с борта корабля, стоявшего в Персидском заливе. После встречи с британскими начальниками штабов в Суэце он был отправлен в Британию под чужим именем. По прибытии его вызвал к себе Эттли. Это приглашение возмутило автократа сэра Уильяма Фрейзера, которого не пригласили, и который сам был слишком занят, чтобы повидаться с Дрейком; в конце концов Дрейк всего лишь местный представитель «Англо-иранской компании». Несмотря на гнев Фрейзера, Дрейк отправился на встречу, войдя в резиденцию премьер-министра на Даунинг-стрит с черного хода, чтобы ускользнуть от ожидающих репортеров. Дрейк сказал кабинету министров, что если Британия ничего не предпримет по поводу Абадана, то она в итоге потеряет еще больше, в том числе Суэцкий канал. Затем ему устроили встречу с лидером оппозиции Уин-стоном Черчиллем, который после расспросов о переговорах в кабинете министров неожиданно прорычал: «У вас есть пистолет, Дрейк?» Дрейк объяснил, что отдал свой пистолет иранским властям из-за нового закона, устанавливающего смертную казнь за незаконное владение оружием. «Дрейк, вы можете застрелить человека из пистолета, — заметил Черчилль. — Я знаю, потому что я смог».
В результате провала переговоров Гарримана и Стоукса британское правительство снова начало дебаты по поводу использования военной силы для захвата Абадана. Секретные военные приготовления зашли так далеко, что к сентябрю 1951 года операцию по захвату Абадана можно было бы подготовитьменее чем за двенадцать часов. Но чего бы они достигли? Разве не объединился бы весь Иран для борьбы против Британии? А риск разрыва с США? Во всяком случае, фактор внезапности был потерян. «Для нашей страны было бы унижением, если бы оставшихся в Абадане британских рабочих выгнали из Ирана», -сказал Эттли кабинету министров. Но британское правительство решило не использовать силу для предотвращения этого. Многие увидели начало конца британского господства на Ближнем Востоке в этой угрозе применения силы и фактического неприменения ее в первые месяцы кризиса.
25 сентября 1951 года Мосаддык дал последним из остававшихся в Абадане британских служащих неделю на сборы. Через несколько дней аятолла Кашани объявил специальный национальный праздник — «День гнева к британскому правительству». На нефтеперерабатывающем комплексе в Абадане британские нефтяники и медицинский персонал решили устроить вечеринку с песнями и шутками, назвав ее «Держитесь крепко, грубияны!».
Утром 4 октября нефтяники и их семьи собрались у клуба «Джимхана», который был их культурным центром. Они несли удочки, теннисные ракетки и клюшки для игры в гольф, некоторые были с собаками, хотя большинство домашних животных было уничтожено. В группе находились не только нефтяники, но и неукротимая леди, которая была администратором гостиницы. Тремя днями ранее она прославилась тем, что с помощью зонтика хотела помешать иранскому танку проехать по ее лужайке. Священник присоединился к остальным уже около клуба, заперев на замок маленькую церквушку, в которой умещалась вся история общины острова — «сведения о тех, кто родился, крестился, женился или умер в Абадане».
Британский крейсер «Маврикий», ожидавший нефтяников, должен был доставить их вверх по реке в безопасную гавань Басры в Ираке. Корабельный оркестр из-за прихоти дипломатического этикета играл национальный гимн Ирана, а катера военно-морского флота Ирана сновали между кораблем и берегом. К полудню все были на борту, и «Маврикий», выпуская пар, пошел вверх по реке к Басре. Оркестр продолжал играть, но теперь это был марш «Полковник Боуги». Пассажиры запели, огромный хор под жарким солнцем исполнял непечатный и непристойный вариант этого старого военного марша. Таким музыкальным протестом Британия попрощалась со своим самым большим зарубежным предприятием и самым большим нефтеперерабатывающим заводом в мире, который теперь был остановлен. Это стало кульминацией унизительного отступления Британии со своих имперских позиций в течение шести послевоенных лет. Первая из крупных ближневосточных нефтяных концессий стала и первой из аннулированных.

[otchelnik]

Часть 6
Нефть из Ирана не поступала благодаря эффективности британского эмбарго и особенно юридическим мерам «Англо-иранской компании» против нефтепереработчиков и транспортировщиков иранской нефти. Но эмбарго привело к изъятию значительной части нефти с мирового рынка в критическое время Корейской войны. Кое-где в Азии было введено нормирование, полеты к востоку от Суэца, кроме самых необходимых, были прекращены. Комитет по нефти министер ства обороны США дал неутешительную оценку положению дел, заявив, что к концу 1951 года мировые потребности в нефти превысят возможные поставки.
Был немедленно задействован механизм погашения дефицита. Как и в годы Второй мировой войны он основывался на сотрудничестве США и Англии. В соответствии с постановлением министерства обороны 1950 года и разрешением не соблюдать антитрестовское законодательство девятнадцать американских нефтяных компаний объединились в Добровольный комитет, чтобы координировать свою деятельность и объединить в общий фонд поставки нефти и производственные мощности. Этот комитет тесно сотрудничал с таким же британским комитетом, распределяя поставки по всему миру, компенсируя дефицит и устраняя узкие места там, где они были. Сами компании старались увеличить производство в США, Саудовской Аравии, Кувейте и Ираке. Как оказалось, сама скорость послевоенного развития производства нефти была такова, что дефицита, вызванного британским эмбарго и которого так все боялись, не было. К 1952 году производство нефти в Иране упало до 20000 баррелей в день по сравнению с 666000 в 1950 году, а объем мирового производства вырос с 10,9 миллиона баррелей в день в 1950 году до 13 миллионов в 1952 году — прирост, в три раза превысивший объем производства в Иране в 1950 году!11
Британская политика в отношении Ирана ужесточилась в октябре 1951 года, когда лейбористское правительство сменили консерваторы во главе с Уинстоном Черчиллем, которому было уже семьдесят семь лет, т.е. он был старше Мо-саддыка более чем на пять лет. Черчилль не скрывал свой возраст, и часто жаловался на свои «старые мозги, которые уже не работают так, как прежде». Но у него был четко определенный взгляд на иранскую национализацию: правительство лейбористов было слишком нерешительным и слабым. Будь он у власти, говорил он Трумэну, «возможно, немного постреляли бы», но Британию «из Ирана не вышибли бы». По иронии судьбы, будучи Первым лордом адмиралтейства, Черчилль тридцать семь лет назад выкупил у «Англо-персидской компании», как она тогда называлась, правительственную долю. Он оставался в политике так долго, что теперь вернулся и вновь возглавил правительство во время величайшего кризиса компании за всю ее историю. Он будет защищать ее, насколько сможет.
Министром иностранных дел стал сэр Энтони Идеи, который был по-своему связан с этим вопросом. В Оксфорде после Первой мировой войны Идеи изучал восточные языки, он был лучшим знатоком персидского языка среди студентов и восхищался красотой персидской литературы. Идеи не растерял свои персидские связи.
Как заместитель министра иностранных дел он играл ведущую роль в разрешении в 1933 году кризиса, связанного с экспроприацией «Англо-персидской компании», предпринятой Реза-шахом. Восемь лет спустя, в 1941 году, уже министра иностранных дел Идена очень беспокоило заигрывание Реза-шаха с нацистами, и он принял активнейшее участие в обсуждении решения об интервенции и свержении шаха. Идеи любил Персию и часто туда ездил. Вновь став министром иностранных дел в 1951 году, он все еще мог цитировать персидские пословицы. На этот раз его ожидал более глубокий кризис в результате национализации и изгнания британцев из Абадана. «Наш авторитет на всем Ближнем Востоке сильно поколеблен», — сказал он. Кризис поставил перед Иденом и болезненную проблему личного выбора. Значительная часть его личных капиталовложений была связана с «Англо-иранской компанией», цена на акции которой резко упала. После долгого размышления он решил, что, несмотря на значительную долю правительственного участия и хотя правила или законы этого не требовали, ему не подобает иметь акции компании. Он продал их по самым низким ценам, потеряв свой единственный шанс обеспечить себе финансовое благополучие. В конечном итоге это решение ему многого стоило, в том числе дома.
Когда консерваторы вернулись к власти, коренные разногласия между Лондоном и Вашингтоном стали еще яснее очерчиваться. Американцы боялись, что если Мосаддык падет, на его место придут коммунисты, лучше попытаться работать с ним, как бы это ни раздражало, чем против него. Британцы, напротив, считали возможным, что после падения правительства Мосаддыка к власти придет более разумное правительство, и чем скорее, тем лучше. Уступки в Иране безнаказанность Мосаддыка неизбежно соблазнят другие страны по всему миру и приведет к эпидемии национализации и экспроприации. Британия не могла себе позволить рисковать другими капиталовложениями за рубежом. «Мы должны заявить США на самом высоком уровне, — заявил сэр Дональд Фергюссон, заместитель министра топлива и энергетики, — что, если даже предположить, что они правы и Мосаддыка надо поддерживать, чтобы спасти Персию от коммунизма, придется выбирать между спасением Персии и гибелью нашей страны». В британском правительстве было много заходящих в тупик споров о том, что делать и кто виноват. Терпение лопалось, и закипала злость от невежества, как считали чиновники, самой «Англо-иранской компании». Даже Идеи жаловался, что председатель компании сэр Уильям Фрейзер витает в «заоблачной стране дураков».
Осенью 1951 года, через несколько недель после исхода британцев из Абадана, Мосаддык поехал в США защищать дело Ирана в ООН. Он отправился к Трумэну и Ачесону доказывать свою правоту и просить экономической помощи. Американское правительство хотело стабильности в Иране, но не было готово ради этого выручать Мосаддыка. Когда Мосаддык начал объяснять Трумэну и Ачесону, что он «говорит от имени очень бедной страны, где только пустыня, песок...», Ачесон прервал: «и нефть совсем как в Техасе!» Премьер-министр получил только минимальную экономическую помощь.
Но помощник государственного секретаря Джордж Мак-Ги после восьмидесяти часов переговоров с Мосаддыком во время его визита пришел к выводу, что есть возможность наметить основы соглашения. Нефтеперерабатывающий комплекс в Абадане приобретет «Ройял Датч/Шелл» (поскольку это голландская, а не британская компания), а специальный контракт с «Англо-иранской компанией» обеспечит равное распределение прибыли (принцип пятьдесят на пятьдесят). Но Мосаддык настаивал на дополнительном условии: никто из британских специалистов не будет работать в Иране. Ачесону предстояло лично проверить реакцию Энтони Идена на это предложение на официальном завтраке в Париже. В государственном департаменте с нетерпением ждали звонка Аче-сона. Он позвонил Мак-Ги и сообщил, что дополнительное условие Мосаддыка разъярило Идена как унизительное. Идеи безапелляционно отверг предложение. Мак-Ги, питавший большие надежды, был потрясен. Его усилия разрешить иранский нефтяной кризис оказались тщетными. «Для меня это было почти концом света», — сказал он. Не было ясно, разделял ли Мосаддык его отчаяние и вообще хотел ли он хоть какого-то соглашения. «Разве вы не понимаете, что, возвращаясь в Иран с пустыми руками, — говорил Мосаддык одному американцу перед отлетом из США, — я оказываюсь сильнее, чем если бы я вернулся с соглашением, которое еще надо всучить моим фанатикам?»
Но конец Моссадыка уже был близок.

[otchelnik]

Часть 7.
Сама история доказала , что наиболее выгодным на тот момент был  принцип пятьдесят на пятьдесят. Но в тот момент ни Моссадык ,ни англичане не были к нему готовы. Результатом стало падение Моссадыка.  Но для шаха  дела обстояли иначе. Почему бы по возможности не увеличивать доходы, не доводя до разрыва с компаниями, Вашингтоном и Лондоном?
К середине пятидесятых годов ушли в прошлое времена, когда шаха одолевали сомнения, мышь он или мужчина. Он уже конфиденциально заявлял: «Ирану самой судьбой уготовано стать великой державой». Для удовлетворения своих амбиций и аппетитов он хотел увеличения доходов от нефти и собирался проводить более независимую политику, уменьшая и ограничивая таким образом власть консорциума компаний, который явился одним из результатов его унизительной борьбы с Мосаддыком. Но он не мог позволить себе потревожить основы международных отношений и поставить под угрозу безопасность Ирана. Ему был нужен пособник. Но такой человек не мог принадлежать ни к монополиям, ни к крупным американским независимым компаниям, потому что почти все они вошли в консорциум. Кто же остался?
Европеец, итальянец, у которого была своя нефтяная программа — Энрико Маттеи.
Необузданный сын полицейского из северной Италии, Маттеи бросил школу в четырнадцать лет и стал работать на мебельной фабрике. В тридцать с небольшим он владел химическим заводом в Милане, где во время Второй мировой войны он стал партизанским командиром (христианским демократом). В конце войны его управленческие и политические способности позволили ему возглавить то, что оставалось от «Аджип» в северной Италии. «Аджип» (Итальянскому генеральному агентству по нефти) к этому времени было почти двадцать лет. Италия, следую примеру Франции, в двадцатые годы создала государственную нефтеперерабатывающую компанию для того, чтобы конкурировать с транснациональными компаниями. К середине тридцатых годов «Аджип» завоевала на итальянском рынке долю, приблизительно соответствующую доле «Эссо» и «Шелл». Но за пределами Италии компания ничего не значила. В 1953 году Маттеи предпринял главный шаг по реализации своих амбиций, когда различные государственные нефтегазовые компании были собраны в новое объединение — ЭНИ — растущий конгломерат, состоящий тридцати шести дочерних компаний, сферой деятельности которых были сырая нефть, танкеры и бензозаправки, а также недвижимость, гостиницы, платные автотрассы и моющие средства. Хотя предполагалось, что государство контролирует ЭНИ, действующие в нем компании («Аджип», занимающаяся нефтью, СНАМ -трубопроводами и другие) управлялись автономно. Президентом ЭНИ, а также и «Аджип» и всех остальных компаний объединения был один и тот же человек — Энрико Маттеи. «Впервые в экономической истории Италии, — сообщало с некоторым удивлением в 1954 году посольство США в Риме, — государственное объединение находится в уникальном положении, будучи платежеспособным, умело управляемым и ответственным только перед своим руководителем». Будущее ЭНИ будет глубоко определяться «неограниченными амбициями, проявляющимися в личности Энрико Маттеи», — делался вывод в докладе.Маттеи вскоре стал, как говорили, самым влиятельным человеком в Италии. Объединение ЭНИ владело газетой «Иль Джорно», субсидировало несколько других газет от правых до крайне левых и финансировало партию христианских демократов, а также политиков других партий. Энрико Маттеи намеревался создать новую монополию «Аджип», находящуюся в собственности итальянского государства, и в большей степени соответствующую его образу. Это был отчаянный наемный вояка с наполеоновскими амбициями. Коренастый, с ястребиным профилем, Маттеи был похож на ревностного, но мирского иезуита шестнадцатого века. Его темные, мрачные глаза были глубоко посажены под изогнутыми дугой бровями, тонкие волосы были зачесаны назад. Он был волевым, изобретательным, ловким и подозрительным, обладал талантом импровизации, пристрастием к азартным играм и риску, соединенными с несгибаемой преданностью своей главной цели, — добиться для Италии, «Аджип» и Энрико Маттеи места под солнцем. 
Маттеи начал серьезно разговаривать с Ираном и шахом. Если монополии превратились в специалистов по корпоративным смешанным бракам через свои совместные предприятия, Маттеи задумал нечто лучшее. В стремлении получить доступ Италии к иранской нефти он брал в расчет интересы династии и предложил идею женитьбы шаха, который срочно нуждался в наследнике, на итальянской принцессе. Шах также срочно нуждался в большей доле доходов от нефти, чем он получал от консорциума. Одно из наследий Мосаддыка, национализация, позволяла шаху проявлять сравнительную гибкость. В странах, производящих нефть, концессионеры — иностранные компании продолжали владеть подземными ресурсами в земле. Напротив, в Иране вся нефть принадлежала правительству, а шах не менее, чем Мосаддык, стремился контролировать нефтяные ресурсы страны.
Маттеи воспользовался преимуществами такого положения, весной и летом 1957 года он занимался разработкой совершенно беспрецедентного соглашения с Ираном, где учитывалось как новое положение Ирана, так и амбиции шаха. Шах лично отстаивал перед своим правительством сделку, по условиям которой «Иранская национальная нефтяная компания» становится как партнером ЭНИ, так и арендодателем. На практике это означало, что Иран будет получать 75 процентов прибылей, а ЭНИ — 25, этим были нарушены столь ценные соглашения по принципу пятьдесят на пятьдесят. Джей Пол Гетти и другие сделали вывод, что тот, кто вступает в игру позже, тот платит больше.
Когда просочились условия новой сделки между Маттеи и шахом, они вызвали громадное беспокойство в остальном нефтяном мире. Компании, уже обосновавшиеся в Иране и на Ближнем Востоке, пришли в ужас, впрочем, как и американское и британское правительства. Чего Маттеи хочет? Почему он это делает? Некоторые полагали, что новое соглашение было «просто формой шантажа, предназначенного для достижения Италией участия в консорциуме». Несомненно, Маттеи без стеснения выказывал свое желание быть откупленным. За весьма малую цену, пустил он слух, скажем, 5 процентов в Иранском консорциуме и 10 процентов в «Арамко». Компании были шокированы его нахальством. Энрико Маттеи дешево не продавался.
Американцы и британцы выразили протест иранскому правительству и шаху, предупреждая, что нарушение принципа пятьдесят на пятьдесят «серьезно подорвет стабильность на Ближнем Востоке» и послужит угрозой безопасности снабжения Европы нефтью. Принцип пятьдесят на пятьдесят был нарушен, а этим сильно ослаблялась основа,  мощи «семи сестер». «С помощью словесной эквилибристики шах и его министры пытаются с невинным видом изобразить непорочность, — с негодованием сообщало британское посольство в Тегеране в августе 1957 года. — Но мы все знаем, что принцип пятьдесят на пятьдесят фактически мертв. И это неизбежно».