Бойцовский клуб

Кстати, вот вам еще
Бойцовский клуб НЕ Чака Паланика

Главное занятие членов этих обществ состоит в том, чтобы драться с
членами других обществ или своими собственными. Немецкая студенческая дуэль,
"мензура", описывалась так часто и обстоятельно, что я не хочу надоедать
читателям новыми подробностями. Я, как импрессионист, хотел бы только
передать первое впечатление, какое произвела на меня эта "дуэль", так как
считаю, что именно первые впечатления - не затемненные еще ничьим
вмешательством и сложившиеся без всякого постороннего влияния - бывают самые
справедливые.
Испанцы и южные французы глубоко убеждены и стараются убедить каждого в
том, что бой быков изобретен специально для удовольствия и пользы самих
быков; что лошадь, которая, по вашему мнению, стонала от боли, вовсе не
страдала, а просто смеялась над собственной неудачей, относясь иронически к
картине, которую представляют ее вырванные внутренности; и испанец, и
француз, сравнивая ее блестящую смерть в цирке с бесславной кончиной на
бойне, приходят в такой заразительный экстаз, что вам надо упорно сохранять
хладнокровие, иначе вы, вернувшись в Англию, начнете хлопотать о введении
боя быков как учреждения, развивающего рыцарство.
Нет сомнения, что Торквемадо искренно верил в пользу инквизиции для
человечества. По его мнению, легкая встряска не могла принести ничего, кроме
добра, любому располневшему джентльмену, страдающему припадками мускульного
ревматизма. А спортсмены-охотники у нас в Англии находят, что каждой лисице
можно позавидовать: она занимается спортом по целым дням, не расходуя на это
ни одного пенса и являясь центром всеобщего внимания.
Привычка ослепляет и заставляет нас не видеть того, чего не хочется
видеть.
Гуляя по улицам германских городов, на каждом шагу встречаешь
джентльменов с дуэльными шрамами на лице. Дети здесь играют "в дуэль"
сначала в детской, потом в школе, а затем, будучи студентами, уже серьезно
играют в нее от двадцати до ста раз. Немцы убедили сами себя, что в этом нет
ничего жестокого, ничего обидного, ничего унижающего. Защищая свои дуэли,
они уверяют, что последние воспитывают в юношах смелость и хладнокровие.
Если это и правда, то оно как будто бы лишнее в стране, где и без того
каждый мужчина - солдат. И разве достоинства того, кто дерется перед
зрителями ради приза, составляют особые достоинства солдата? Сомнительно! На
поле сражения горячий характер приносит часто больше пользы, чем тупое
равнодушие к собственным страданиям. В сущности, у немецкого студента не
хватает смелости, так как в данном случае она выразилась бы в отказе
драться: ведь они дерутся не для собственного удовольствия, а из страха
перед общественным мнением, которое отстало на двести лет.
Знаменитая "мензура" вырабатывает одно: привычку к зверству. Говорят,
она требует ловкости, но этого не заметить; остается впечатление чего-то
неприятного и смешного, как от драки в балаганных театрах. Мне рассказывали,
что в аристократическом Бонне и в Гейдельберге, где много иностранцев, дуэли
происходят в более выдержанном стиле: в хороших комнатах, в присутствии
седовласых докторов, которые оказывают помощь раненым, между тем как
ливрейные лакеи обносят публику угощениями; так что все получает вид
живописной церемонии. Но в более скромных университетах, где рисоваться не
для кого, студенты ограничиваются самым главным и отнюдь не привлекательным.
Право, настолько непривлекательна вся обстановка, что чувствительному
читателю лучше пропустить это место: я не мог бы украсить действительности,
да и пробовать не хочу!
Комната мрачная, голая; стены забрызганы пивом, кровью и стеарином;
потолок закопчен сигарным дымом; пол усыпан опилками. Толпа студентов
разместилась где попало - на деревянных скамьях и табуретках, на полу; все
курят, разговаривают, смеются.
В центре комнаты стоят друг против друга соперники: огромные,
неуклюжие, с выпученными глазами, в шерстяных шарфах, намотанных вокруг шеи,
в каких-то фуфайках на толстой подкладке, похожих на грязные одеяла; руки
просунуты в тяжелые ватные рукава, подняты. Не то это воины, каких
изображают на японских подносах, не то - нелепые фигуры с вычурных часов.
Секунданты тоже начинены ватой, на головах у них торчат шапки с
кожаными верхушками; они ставят соперников в надлежащую позицию, причем так
и кажется, что послышится звук заводимой пружины. Судья садится на свое
место, дает сигнал, - и немедленно раздаются пять быстрых ударов длинных
эспадронов. Следить за борьбой неинтересно: нет ни движения, ни ловкости, ни
грации - я говорю о собственном впечатлении. Тот, кто сильнее, кто может
дольше удержать неестественно согнутой рукой в толстом рукаве огромный,
неуклюжий меч - выигрывает.
Общий интерес сосредоточивается не на борьбе, а на ранах: последние
приходятся обыкновенно по голове или в левую половину лица, иногда взлетает
на воздух кусок кожи с черепа, покрытый волосами, который впоследствии
бережно сохраняется его гордым обладателем - или, вернее, его бывшим гордым
обладателем и показывается на вечерах гостям, конечно, из каждой раны в
обилии течет кровь; она брызжет на стены и потолок, попадает на докторов,
секундантов и зрителей, делает лужи в опилках и пропитывает толстую одежду
дерущихся. После каждого ряда ударов подбегают доктора и уже окровавленными
руками зажимают зияющие раны, подтирая их шариками мокрой ваты, которые
помощник держит готовыми на тарелке. Понятное дело, лишь только соперники
снова становятся на места и продолжают свою "работу", раны в ту же минуту
раскрываются, и кровь хлещет из них ручьем, почти ослепляя дерущихся и делая
пол у них под ногами совершенно скользким. Иногда вы видите левую половину
челюстей, обнаженных почти до самого уха, отчего получается такой вид, как
будто человек глупо ухмыляется в одну сторону, оставаясь серьезным для
другой половины зрителей; а иногда ударом рассекут кончик носа, что придает
лицу странно-надменное выражение.
Мне кажется, сражающиеся не делают никаких попыток избегать ударов:
стремление каждого студента заключается в том, чтобы выйти из университета с
возможно большим количеством шрамов на лице. Победителем считается тот,
которого больше исполосовали; к нему относятся восторги товарищей, зависть
юнцов и поклонение девиц; изрезанный и заштопанный, он с гордостью
разгуливает первый месяц после мензуры, не смущаясь тем, что почти утратил
человеческий облик. Другой боец - на долю которого выпало несколько
ничтожных царапин - удаляется с места действия раздосадованный и огорченный.
Самая драка считается не столь важной и интересной, как перевязка ран,
происходящая затем в соседней комнате, "перевязочной". Доктора только что со
школьной скамьи, жаждущие практики после недавнего получения дипломов. Я
должен прибавить по совести, что те из них, которых мне пришлось видеть
самому, имели далеко не сострадательный вид и, кажется, находили большое
удовольствие в своей работе; а работали они так, как не стал бы работать ни
один порядочный доктор; но, по-видимому, обычаи мензуры требуют, чтобы
перевязка ран была по возможности грубее и мучительнее - так что, может
быть, молодых докторов винить и нельзя. То, как студент выносит перевязку
ран, считается настолько же важным, как его стойкость в самой драке;
товарищи наблюдают внимательно, требуя самого веселого и довольного вида,
несмотря на всю жестокость, с какой производится перевязка. Широкие, зияющие
раны - самые желанные; их нарочно зашивают кое-как, чтобы шрам остался на
всю жизнь. Счастливый обладатель основательного безобразия может смело
рассчитывать обзавестись в течение первой недели любящей невестой - с
приданым, выражающимся по крайней мере пятизначной цифрой.
Таких дуэлей бывает несколько в неделю, причем на каждого студента
приходится до дюжины в год. Но бывает еще особая мензура, к которой зрители
не допускаются: она происходит между студентом, опозорившим себя хоть
малейшим движением во время дуэли с товарищем, и лучшим бойцом всей
корпорации; последний наносит провинившемуся целый ряд кровавых ран; и
только после этого, доказав свое уменье достойно принять наказание и не
шелохнуться даже тогда, когда ему снесут половину черепа, студент считается
омытым от позора и достойным остаться в ряду своих товарищей.
Сомневаюсь, чтобы можно было привести серьезный довод в защиту
подобного обычая. Во всяком случае, если мензура и имеет какое-нибудь
полезное влияние, то только на самих дерущихся; на зрителей же - очень
гадкое и злое! - Я знаю свой характер настолько хорошо, что определенно могу
считать себя не особенно кровожадным существом, и впечатление, произведенное
на меня мензурой, наверное то же, какое выносит из нее каждый средний
человек: прежде чем дело началось, у меня к любопытству примешивалась
беспокойная мысль о том, как мои нервы выдержат предстоящее зрелище, хотя я
успокаивал себя тем, что имею некоторое представление о хирургических
палатах. Когда потекла кровь и начали обнажаться мышцы и нервы, я
почувствовал жалость и отвращение. Но когда первая пара сражающихся
заменилась второй - признаюсь, человеческое чувство начало во мне гаснуть; а
когда еще двое молодцов принялись резать друг друга - дело представилось мне
в красном свете, как говорят американцы. Я вошел во вкус. Осмотревшись, я
заметил на всех лицах такое же желание видеть новые раны, новую кровь. Если
нужно развивать кровожадные инстинкты в современном человеке - то мензура
вполне достигает цели; но нужно ли это? - Мы гордимся нашей гуманностью и
цивилизацией, но, отбросив в сторону лицемерие, все-таки должны признать,
что под крахмальными манишками в каждом из нас сидит дикарь с нетронутыми
дикими инстинктами, он никогда не исчезнет; иногда он нужен нам - и тогда
является по первому требованию; но подкармливать его - лишнее.

Джером К Джером.