Сага о Пути Королей

[Артанис]

А в это время далеко на севере, в селении Аслакстунга, лежащем на берегу Лезанг-фьорда, вышли бороться двое молодых парней, обнаженных до пояса. Схватились и закачались на месте, как два бодающихся быка, ища, как бы ловчее опрокинуть противника, уложив на обе лопатки. Вокруг собрались друзья того и другого, подбадривая своих бойцов.
- Уложи этого сосунка, Гисли!
- Сбей с него спесь, Мар! Отучи зариться на чужих девушек!
Эти последние слова выкрикнул стоявший впереди юноша, очень похожий на одного из борцов, высокого и тонкого, с рыжеватыми волосами. Он нервно сжимал руки, словно жалел, что не имеет права помочь брату.
Но Мар и сам, услышав его голос, поднажал и схватил за талию своего противника, низкорослого, но более массивного, смуглого благодаря изрядной примеси финской крови. Одновременно ударил его под колено ногой и оттолкнул, опрокидывая наземь.
Счастливая улыбка мелькнула на лице юноши, и тут же исчезла, когда он услышал глухой стук. Затем голова Гисли склонилась набок, он вытянулся и больше не шевелился. Из-под волос вытекла струйка густой крови.
Все, кроме его брата, уставились на Мара, поначалу с недоумением, потом с гневом, как на злейшего врага.
- Ты убил Гисли! Ты нарочно толкнул его на камень! - крикнул один из собравшихся, подняв из песка залитый кровью булыжник, раскроивший голову упавшему юноше.
Мар растерянно застыл, не понимая, что происходит. Гисли мертв?! Да как же? Не может этого быть! И его обвиняют в убийстве?! Неужели это они всерьез? Не может быть, должны же они во всем разобраться!
Но сначала молодежь Аслакстунги,  а затем и старшие, быстро собравшись на клич, бросали в него, как камнями, словами осуждения.
Только Моди, брат-близнец Мара, стоял с ним под руку напротив все прибывающей и свирепеющей толпы. Иногда, словно одинокие сполохи, слышались и голоса их друзей, но тех быстро обрывали. Погибший происходил из сильной семьи, а братья были одиноки, их некому было поддержать.
- Но я не виноват! Клянусь вам памятью отца и матери, именами Одина и Фригг, и Тюра, не знающего лжи! - закричал Мар, в отчаянии разрывая на себе рубашку: пусть видят, что он так же чист, как при рождении. - Мы боролись, и только! Я не видел там камня, он был скрыт в песке! И зачем бы мне убивать Гисли?
- А разве ты не грозился свести с ним счеты, когда он на празднике Йоля прыгал через костер вместе с Бертой? - припомнил один из парней.
- Мало ли кто обещает сгоряча, без настоящей злобы? - вступился за брата Моди.
- Как бы там ни было, это дело должен разбирать тинг, - проговорил один из старейшин Аслакстунги. - Сообщим ярлу: пусть он соберет суд над Маром.
И вот Аудун ярл, опытный в решении запутанных вопросов, произнес с возвышения приговор тинга, вынесенный большинством голосов:
- Мор, сын Льота, признается виновным в убийстве, совершенном при свидетелях, подтверждающих его вину! Так как он слишком беден, чтобы заплатить выкуп родне погибшего, он до конца жизни изгоняется из пределов Лезанг-фьорда, и никто из его жителей не может делить с ним огонь, пищу и воду, но каждый имеет право убить или прогнать, как дикого зверя, не знающего закона. Наказание вступает в силу с сегодняшнего дня!
Мертвенно-бледный Мар обвел глазами собравшихся на тинг людей, отыскивая хоть одно участливое лицо. Он до последней минуты надеялся, что они признают его невиновным. Но вот, они дружно провозгласили его изгнанником. Все, кроме Моди, который не слишком вежливо протолкался сквозь толпу, взял брата за руку и повел за собой. По дорогу Мар искал глазами Берту, хотел проститься с ней, но ее не было здесь. Что ж, может, и к лучшему. Пусть выйдет замуж за кого захочет...
Братья остановились только у своего дома. Мар поправил за спиной лук и колчан со стрелами и потянулся обнять брата.
- Прощай! Не знаю, как буду без тебя, но тебе желаю счастья.
Но Моди внезапно вывернулся из его рук и воскликнул почти беззаботно, как в прежние времена:
- Подожди, братец! Я, пожалуй, поеду с тобой. Что-то меня разочаровали наши односельчане, так легко поверившие в твою вину. Не прогонишь?
Только сейчас Мар заметил, что брат тоже снарядился для дороги, а во дворе их встретили радостным ржанием две оседланных лошади вместо одной. Но все же он сначала покачал головой, отступил на шаг, отгораживаясь поднятыми ладонями.
- Подумай, Моди! Ты хорошо решил? Ведь ты не совершил ничего, чтобы быть изгнанным, за что же тебе ломать свою жизнь?
Но его брат только рассмеялся в ответ.
- Так уж и ломать жизнь, братец! Мир велик, да и Земля Фьордов не ограничивается Лезанг-фьордом. Мы можем отправиться куда угодно. Например, предложить свои услуги конунгу в Сванехольме - там всегда нужны воины, даже если время сейчас мирное. А есть еще его племянник, Стирбьерн - говорят, он принимает на свой корабль только отчаянных парней, которым нечего терять. По-моему, мы можем ему пригодиться, а?
На бледном лице Мара мелькнула тень улыбки.
Спустя короткое время двое всадников уже скакали вдоль берега моря на юг, по направлению к Сванехольму. Они не оглядывались назад.

[Артанис]

По узкой каменистой тропинке над морем осторожно шел молодой человек, ведя в поводу буланую лошадь. Уже смеркалось, и, хотя он спешил засветло преодолеть самый опасный участок дороги, добраться до темневшего далеко впереди леса, приходилось внимательно выбирать путь, где могли бы ступать не только ноги, но и копыта.
- Ошиблись мы, не той дорогой пошли, моя старая Мышь, - ласково приговаривал он, обращаясь к своей верной спутнице, старой вислогубой кобыле. - Надо было ниже взять, не думал, что тут такая крутизна... Потерпи немного: еще не успеет стемнеть, как мы ступим на твердую землю, не грозящую увлечь нас в бездну. Лес даст нам пищу и защитит от дождя, как гостеприимный хозяин, укроет нас тенью своих ветвей. Там найдется трава, светлая и мягкая, как волосы красавицы, чтобы ты могла попастись и поваляться вдоволь, подруга; тебе бы это было как раз кстати, а то ребра под шкурой просвечивают, как обручи на бочке... А еще в лесу найдется озеро, прозрачное и светлое, как кристалл, с чистой водой, в которую так приятно окунуться, смывая дорожную пыль. А утром нас разбудят птицы своим пением; они поют для души, а не ради выгоды, как люди, и не требуют награды...
Среди нехитрого скарба путника, навьюченного на спину буланой лошади, виднелась арфа в исцарапанной ореховом футляре, видавшем виды. По ней можно было безошибочно догадаться, что молодой человек, только что красноречиво описывающий красоту еще неведомого леса, был странствующим скальдом; а, судя по его потрепанному виду и грубой одежде из некрашеного полотна, нетрудно было понять, что его не часто встречали так, как подобало носителю священного дара, отведавшему волшебного меда поэзии.
И действительно, Бьярни, сын Хротгара - так звали молодого человека, - с детства мечтал быть скальдом, и все свободное время проводил, пытаясь извлечь из струн арфы новые звуки, каких до него еще не было в мире. Как и все в юности, учился владеть оружием, но это не было для него главной целью, как для остальных. Когда Бьярни слышал от других скальдов и сам напевал старинные песни о подвигах героев прошлого, он мечтал сам быть свидетелем не менее славных подвигов, чтобы воспеть их для потомков. И вот, как только Бьярни вырос достаточно, чтобы самому за себя постоять, он оседлал буланую кобылу по имени Мышь, на которой ездил еще его отец, взял свою арфу, лук и нож, и отправился куда глаза глядят.
Но оказалось, что великие подвиги вовсе не спешили совершаться на каждом шагу. После отгремевшей недавно междоусобной войны повсюду в Земле Фьордов налаживали привычную людям жизнь, отстраивали сожженные дома, пахали землю, ловили рыбу и пасли скот, им было не до приключений. Правда, викинги каждое лето повсюду отправлялись в походы за море; они преодолевали опасности и видели другие страны, рисковали жизнью и побеждали, но и они воевали с обычными людьми, а не с великанами и чудовищами. Бьярни однажды присоединился к походу на западное побережье Аллемании, устроенному Рагнаром ярлом на четырех драккарах.  Они прошли по большой реке глубоко внутрь страны, взяли богатую добычу. Бьярни воспевал их походж, но внутренне разочаровался в своих спутниках. Они сражались без страсти и упоения, будто выполняли работу, убивали и умирали, видя перед собой не лебединые крылья валькирий, а сундуки с золотом, что будут после битвы погруженны на их драккары, а на обратном пути говорили лишь о разделе добычи, да о том, что сделают со своей долей. В их жизни не было места подвигу. И Бьярни ушел от них по возвращении в Землю Фьордов. Полученную добычу отвез домой, матери и сестрам, а сам, как прежде, пустился в путь налегке.
Уже не впервые ему доводилось ночевать в лесу под елкой, особенно летом; от диких зверей он мог защитить себя и Мышь, а разбойники не трогали бедного странника, к тому же певца. Пару раз ему даже случалось греться у их костра и развлекать, может быть, недавних преступников, изгнанных приговором тинга, своими песнями, стараясь выбрать повеселее. Но чаще он все-таки старался к ночи добраться до какого-нибудь селения, где люди за пару песен могли предоставить  до утра пищу и кров. Правда, в усадьбах ярлов и самых богатых бондов ему почти не приходилось бывать. Там уже, как правило, обретались постоянные скальды, обласканные хозяевами дома, занятые восхвалениями их подвигов, истинных или мнимых, и деяний из предков до седьмого колена. Эти люди были обычно весьма самодовольны, и не терпели возможных соперников; почему Бьярни и вспомнил о них, говоря о лесных птицах, что своими песнями славят жизнь, а не стремятся прославиться сами.
Теперь молодой скальд направился в Сванехольм, столицу Земли Фьордов, где прежде еще не доводилось бывать. Не так давно он услышал в доме, где ночевал, о викинге по имени Стирбьерн, будто бы вознамерившемся разыскать в море легендарную Золотую Змею и уничтожить ее. Рассказано об этом было с шуткой, но Бьярни сразу загорелся надеждой: впервые он, наконец, слышал о викинге, достойном песен! Истребить чудовище, по легенде, замыкающее пределы моря, - это было бы достойно Ньяла Сильного, Асгейра Смертельное Копье, Победителя Дракона, и других величайших героев. Впервые после долгого времени Бьярни обрел надежду. Он отыщет Стирбьерна, убедит позволить сопровождать его, и, быть может, своими глазами увидит такие события, о каких никто в Земле Фьордов не подозревает еще! Но они свершатся, и первым их воспоет для потомков он, Бьярни, и никто иной.

[Артанис]

Он не смог скрыть радостное волнение от хозяина дома, в котором ночевал, и тот проводил скальда насмешкой:
- Стирбьерну твоему, видно, Золотая Змея глаза застит, и ты по той же дорожке пошел - два сапога пара! Поезжай, парень, разберись, кто из вас кого дурнее!
- Я был бы дураком, если бы отказался от приключения, узнав о нем! - воскликнул в ответ Бьярни, направив лошадь в сторону Сванехольма.
Так он и оказался, не зная дороги, на ночь глядя, на вершине нависающего над морем утеса, похожего на колючую ребристую спину некоего спящего чудовища. Как ни хотел поскорее преодолеть опасное место, двигаться все равно приходилось медленно, потому что одного неверного шага было достаточно, чтобы сорваться вместе с лошадью в море, гулко плещущее внизу. В результате к безопасному подножию скал, где тропа расширялась, он спустился уже затемно. А до цели его ночлега - леса - предстояло добираться еще долго.
Вдруг впереди вспыхнул свет. Усталая лошадь тревожно заржала и попятилась, натягивая повод. Бьярн едва удержал ее. Достав нож, он громко крикнул, вглядываясь в темноту:
- Кто здесь?
Впереди кто-то ехидно захихикал:
- О, всего лишь я, бедная одинокая старушка, живущая себе в пещере над морем! Такой милый молодой человек вовсе не должен меня бояться. Те, кто приходит ко мне за помощью или за советом, зовут меня Ранвейг...
Из темноты показалась согбенная старушка, закутанная в темно-синий плащ с капюшоном. Из-под него свисали чуть не до пят седые космы. Глаза старухи бледно светились в темноте. Бьярни стало не по себе. Но деваться было некуда: единственная тропинка в скалах была слишком узка.
- Я спешу, госпожа, - обратился он к ней, будто к благородной. - Дай мне проехать, мы с Мышью устали.
- Так в чем же дело? - глаза старухи опять блеснули, как и костяной набалдашник посоха, на который она опиралась. - Ты можешь заночевать в моей пещере, на как раз рядом. Споешь мне; я всегда любила песни, а я тебе за это погадаю. Хочешь узнать свою судьбу?
Бьярни еще больше стало не по себе: только колдуньи навстречу ему еще не хватало! Захотелось вскочить в седло и пустить лошадь вскачь, но он сдержался, еще раз попытавшись договориться миром:
- Не сердись, госпожа Ранвейг! Некогда мне, да и стеснять тебя не хочу. Пропусти меня, а я к тебе приеду в другой раз.
Старуха, будто не слыша его, шагнула вперед и схватила скальда за руку; он едва не вскрикнул, почувствовав ее цепкую хватку.
- Какой хорошенький мальчик! Эх, будь я помоложе, не ушел бы ты от меня просто так...
- Тебе пришлось бы поискать кого-нибудь другого! - резко сказал Бьярни, с трудом освобождаясь из ее рук и прыгая на спину лошади, все время встречи с ведьмой испуганно хрипящей и бьющей копытами.
Ранвейг пронзительно взвизгнула, видя, что намеченная добыча готова уйти от нее. Закружилась на месте, размахивая факелом в одной руке и витым посохом - в другой; теперь Бьярни видел, что навершием ему служит череп ласки.
- Эй, слуги! Потайной малый народец, повинуйтесь моим заклятьям! Кобольды, вынырните из сырых пещер, схватите этого человека! Ниссе, домашние духи, превратите его в моего слугу, низшего из всех! Гобелины, выйдите из моря и утопите его, если не захочет подчиняться!
Откуда ни возьмись, послышался шорох множества маленьких ножек, потом в темноте среди камней замелькали огоньки: красные, золотые, сине-зеленые. Все ближе и ближе. Это было бы даже красиво, да только Бьярни быстро разглядел, что огоньки горят не сами по себе, а на ладонях крошечных человечков и прочих существа, не столь похожих на людей. Одни выглядели как бородатые человечки в ладонь высотой, в цветных колпачках или в крошечной копии обычной одежды, другие, с серой кожей, будто вылепились из сумрака и камней, с у третьих, уродливых, с огромным носом чуть ли не в половину тела,  в волосах запутались водоросли, с которых капала вода. И все они надвигались на юношу, с зажженными на ладонях огоньками, без всякого факела или светильника, при этой вереща что-то тонкими крысиными голосками.
Бьярни не стал ждать, что будет, если они окружат его. Вернее, первой не стала ждать Мышь: истошно заржав, будто за ней гналась стая волков, она совершила отчаянный прыжок, на который хозяин никогда не считал ее способной, и галопом бросилась прочь, оставив ведьму и ее прислужников за спиной. Несколько цветных вспышек полетели вслед всаднику. Одна опалила край плаща Бьярни, другая задела волосы; они сразу обгорели и скрутились. Но всадник только сильнее пришпорил лошадь, и вскоре был уже далеко, но, не сознавая себя в безопасности, всю ночь мчался как сумасщедший.
Теперь он успокоится, лишь доехав до Сванехольма. И расскажет Стирбьерну о ведьме и ее слугах.

[Эйлин]

Стирбьерн   упорно движется  к своей  цели. правда, до неё еще далеко. еще будет  путешествие в неведомые земли, где он найдет  себе столь  необычную супругу. Будет ли об этом здесь рассказано?
А матушка Гро поражает своей силой, мудростью и  умением оказаться  в нужном  месте.
Всякая же нечисть множится. Золотая змея все строит свои  козни.

[Артанис]

Эрэа Эйлин, благодарю, что продолжаете читать!

Стирбьерн   упорно движется  к своей  цели. правда, до неё еще далеко. еще будет  путешествие в неведомые земли, где он найдет  себе столь  необычную супругу. Будет ли об этом здесь рассказано?

Надеюсь, что будет, но еще не сейчас. По крайней мере, если рассчитать все по времени и возрастам персонажей, до этого явно еще немало времени.

А матушка Гро поражает своей силой, мудростью и  умением оказаться  в нужном  месте.

Гро - воплощение женственности, совсем не в смысле слабости и беспомощности.

Всякая же нечисть множится. Золотая змея все строит свои  козни.

Более мелким проявлениям нечисти все же удается дать отпор. Хотя это не всегда бывает легко, и без жертв, увы, не обойтись уже сейчас.

Глава 14. Морская ведьма
Четыре года рыскал "Молот Тора" в северных морях, разыскивая Золотую Змею. Стирбьерн и его хирд давно превратились из недавних юношей в опытных морских волков, насквозь просоленных волнами всех известных викингам морей. Все четыре ветра выдубили их кожу до цвета меди, а ладони от нескончаемой гребли покрылись толстой коркой мозолей, черной от смолы, твердостью не уступающей бычьим копытам. За эти годы они ни разу не возвращались в Сванехольм. Пополняли запасы в попадавшихся навстречу землях, там же при случае чинились и укрывались от шторма, хоть и столь же часто выдерживали их в открытом море. К огромной радости Стирбьерна, как нельзя лучше оправдался его расчет, с каким он строил "Молот Тора". Ни одна волна не могла захлестнуть его высокие борта, никакой шторм не в силах был закружить его, как щепку. В ясные дни и в ненастье реяла над волнами фигура Тора с молотом из небесного металла.
На многих берегах за это время побывала команда Стирбьерна, и не всегда встречи с местными жителями проходили мирно. На зеленом острове Эйрин викинги попали в разгар междоусобной войны двух из их многочисленных мелких королевств. Вмешавшись в нее, Стирбьерн взял с обоих хорошую добычу. Но затем они объединились против викингов, и те поспешили уйти. Их цель лежала не здесь. Но четверо их товарищей нашли здесь свою могилу.
И в морях, омывающих Аллеманию и Фламандию, не было никаких следов Золотой Змеи. Зато здесь стояли города куда больше Сванехольма, их жители не впервые сталкивались с набегами викингов и ненавидели их, так что команду "Молота Тора" здесь ждал серьезный отпор. Так, по иронии судьбы, от рук своих соотечественников погиб Рудольф-Аллеман. В бою было не до того, чтобы отличить его от коренных жителей Земли Фьордов. За своего друга Стирбьерн отплатил, как и всегда, десятком вражеских голов. Но с одним драккаром нечего было и думать захватить их земли, да он и не о том мечтал. И потому он повел корабль дальше, туда, где ветер становился теплым, а море - лазурным. Там было хорошо, особенно зимой. Но морской король, впервые услышавший это прозвище из уст своих врагов, понимал, что так далеко на юге не встретить Золотую Змею. Ведь она, происходя из древнего племени ледяных йотунов-хримтурсов, должна любить холод, и сама способна творить его вокруг себя. И он решил вернуться обратно, в прямом и в переносном смысле повернулся спиной к Тысяче Островов, машущих вслед кронами диковинных деревьев с длинными листьями-перьями. В этом краю было приятно отдыхать, но не было места подвигу. По крайней мере, не для них, викингов. Да и все к тому времени соскучились по родным туманным берегам и колючим соснам Земли Фьордов.
На обратном пути зашли пополнить припасы к островам севернее Британии. Местные жители, пикты, смуглые и коренастые, хоть и доставали ростом до плеча среднему викингу, дрались, как барсуки в своей норе. Двенадцать викингов пришлось похоронить на одном из островов, богатых разве что пасущимися овцами да гнездовьями бакланов и чаек на прибрежных утесах.
Почти треть команды, с какой "Молот Тора" впервые вышел в море, погибла за эти четыре года, и их гибель неизгладимыми шрамами врезалась в сердца уцелевших, хоть они и признавали, что те встретили свою судьбу достойно. И лишь Стирбьерн, когда в его глазах разгорались бешеные янтарные огоньки, повторял про себя их имена, увеличив свой счет к Золотой Змее.
За эти четыре года она, однако, даже не мелькнула перед странниками, не показала и блеска своей чешуйки. Стирбьерн, однако же, не терял веру во встречу с ней. Просто он искал не там. Следовало пройти дальше на север, туда, откуда зимой приплывают айсберги, так далеко, где еще не бывал ни один викинг. Он сумеет. Но прежде нужно отдохнуть, и ему самому, и его команде, и "Молоту Тора", верно служившему им эти нелегкие четыре года.
Была уже поздняя осень, и все викинги, давно вернувшись из походов, сушили весла на берегу, когда "Молот Тора", преодолев напоследок шторм, изорвавший в клочья его залатанный парус, причалил в Сванехольм-фьорде.
За время отсутствия истории о его плавании, принесенные встреченными в море кораблями, посещавшими те же края, облетели Землю Фьордов. Харальд конунг, встретив племянника, собирался было съязвить по поводу неуспеха в главной цели экспедиции, но, увидев, как народ радуется возвращению его племянника, встретил его радушной улыбкой. Хотя доставленная Стирбьерном добыча была не слишком велика, все, кто ценил подвиги и славу не меньше золота, встретили его как героя. Многим викингам хотелось принять участие в следующем плавании "Молота Тора". А вернувшиеся, в свою очередь, так живописали пережитые приключения, таинственно намекая на еще большие, ожидающие впереди, что добровольцев уже хватило бы на пять драккаров, если бы они у Стирбьерна были. Но ему нужно было лишь столько людей, чтобы пополнить команду взамен погибших. В первую очередь он брал людей, не имевших дома и семьи, тех, кому нечего было терять, не дороживших жизнью. Так в команду Стирбьерна попал Аснар, близнецы из Аслакстунги и еще несколько человек, по разным причинам обреченным на берегу на роль человеческих осколков. Теперь "Молот Тора" становился их новым домом, а хирд Стирбьерна - семьей.

[Артанис]

Однажды к усадьбе конунга, где как раз во дворе тренировались в воинских упражнениях викинги, примчался и скальд Бьярни на загнанной взмыленной кобыле. Он и сам тяжело дышал и был покрыт пылью, однако не упал с лошадью на землю, а довольно ловко спрыгнул на землю, подхватив арфу и лук, так что они не успели упасть.
- Привет тебе, странник! - весело окликнул его острый на язык Вестгар. - Куда это ты спешишь, будто за тобой гонятся тролли? Погляди-ка, такого замечательного скакуна загнал! - вокруг послышались смешки.
Бьярни с сочувствием погладил голову тяжело дышащей Мыши и выпрямился, оглядев собравшихся и безошибочно найдя взглядом Стирбьерна - он один мог им быть. Скальд с удовольствием отметил, что вождь викингов не стал смеяться с другими. Напротив, при виде всадника на загнанной лошади он сразу насторожился, словно почувствовал, что тот явился неспроста.
- Мир вашему дому, - Бьярни попытался улыбнуться, хоть горло пересохло после бешеной скачки. - Приветствую тебя, доблестный Стирбьерн, сын Арнульфа, и твоих друзей. Я - Бьярни, сын Хротгара, уже давно мечтал познакомиться с тобой. Только сейчас нам некогда обмениваться любезностями. Потому что твой проницательный друг был прав: за мной и вправду гнались. Морская ведьма и целая стая духов! - скальд показал свой прожженный насквозь плащ. - Вот уж не подозревал, что под самым Сванехольмом такое водится...
Стирбьерн, слушая его, грозно нахмурился. "Вот как, теперь ведьма? Что у них заведется в следующий раз? А конунгу и горя мало, он, кажется, слеп к тому, что не укладывается в привычную жизнь", - с раздражением подумал викинг о своем дяде.
- Нечисть надо истреблять, - решительно сказал он и оглянулся на своего молочного брата - тот опустил лук, из которого было готовился стрелять перед появлением Бьярни, и теперь задумчиво вертел в пальцах сломанную стрелу. - Фридмунд?
Тот поднял голову и улыбнулся - несмотря на то, что выглядел, как все викинги, обветренным и суровым, улыбка у сына матушки Гро оставалась такой же светлой, как в юности.
- Нечисти, конечно, не место среди людей. О чем ты спрашиваешь, Стирбьерн? Когда мы выступаем? Сегодня?
- Да. Только позаботьтесь кто-нибудь о нашем госте и его лошади, - он показал на Мышь, которая тем временем зашевелилась и даже поднялась на ноги, шатаясь. Потом снова обернулся к Фридмунду, испытующе поглядел. - Мне кажется, тебя что-то беспокоит. Может, останешься дома?
- Нет-нет! - Фридмунд уверенно встряхнул головой. - Я никогда тебя не оставлю, не проси. Мы пойдем вместе.
Он говорил так настойчиво, что даже Стирбьерн впервые отступил, подчиняясь его желанию.
Когда викинги уже собирались покинуть усадьбу, навстречу им шагнул в ворота рослый и мощный человек, немногим ниже самого Стирбьерна. Входя, он ненароком задел один из столбов, и тот покачнулся. Незнакомец решительно направился навстречу отряду Стирбьерна и остановился напротив вождя, многозначительно меряя его взглядом, словно бык или кабан, созданный, чтобы сокрушать любое препятствие, что увидит перед собой.
Стирбьерн тоже внимательно оглядел его, оценивая, чего тот хочет и на что может быть способен.
- Приветствую тебя, странник! - произнес он невозмутимо. - Кто ты и откуда держишь путь?
- Я - Хальфдан, сын Кнуда, с Озерного Берега! - заговорил пришедший громовым басом. - Я участвовал в шести походах, и еще не встречал человека сильнее себя! А ты, наверное, знаменитый Стирбьерн? Я пришел узнать, так ли ты хорош, как о тебе говорят.

[Артанис]

- Я себя знаменитым не величал, и не знаю, что там тебе наговорили, - усмехнулся рыжеволосый викинг. - И не кричи так, я не глухой. Ты хочешь вызвать меня на поединок? Изволь! На каком оружии?
Говоря так, он заметил, что темно-серые глаза Хальфдана наливаются кровью. Это не предвещало ничего хорошего. И действительно, тот резким движением сорвал с себя кожаную безрукавку, которую носил, несмотря на холод, ударил себя кулаком в грудь, загудевшую, как бочка.
- Оружие? Ха! То, с которым человек родится! С мечом, да и с топором придумано много хитрых уловок, а ты вот покажи, чего стоят твои собственные руки!
Стирбьерн кивнул, будто и не ожидал иного ответа. Быстро сбросил с себя одежду, оставшись нагим до пояса, как и противник. Зрители даже ахнули при виде сходящихся к бою богатырей. Деже в Земле Фьордов, где достаточно было крепких мужчин, эти все-таки намного превосходили других. Оба даже с обнаженным торсом выглядели одетыми в броню: так рельефно выступали мускулы под их кожей. Пришлый викинг немного уступал ростом Стирбьерну, зато казался шире и плотнее. Плечи и грудь его были исполосованы страшными шрамами.
Хальфдан сам объяснил их значение, горделиво показав пальцем.
- А, это от медвежьих когтей! Медведь сломал мое копье и облапил, оставив эти раны. Тогда я разозлился и задушил его. Я один пахал поле, волоча плуг вместо быка. Я могу в одиночку вращать пару весел драккара. Докажи, что ты сильнее меня!
По мере того, как он упивался собственной похвальбой, его жесткие волосы и борода поднимались дыбом, как щетина у кабана, глаза наливались кровью. Завершив свою речь бешеным рыком, берсерк бросился навстречу Стирбьерну.
Тот все время оставался настолько же хладнокровен, насколько обезумел Хальфдан.  Он был сейчас собой, и им, и еще кем-то, кто наблюдал за ними обоими со стороны и видел, что предпримут оба бойца.
Отступив на шаг, словно собираясь пропустить удар, Стирбьерн перехватил распрямившуюся руку противника, словно летящее копье, потянул вниз, выкручивая. Хальфдан рванулся всем телом, бешено рыча, и чуть было не освободился. Он сейчас не сознавал боли, даже затрещи его разрываемые мышцы в железных пальцах противника. Дико оскалившись, он выбросил вперед вторую руку с растопыренными пальцами, прямо в лицо Стирбьерну. Тот отчетливо разглядел его толстые пальцы с крепкими желтыми ногтями - страшные руки, способные искалечить любого. Тогда рыжеволосый викинг отклонил голову и сам свободной рукой ударил противника под подбородок. Тот закатил глаза и рухнул, как подкошенный.
Прошло некоторое время, прежде чего Хальфдан пришел в себя; тем временем викинги собрались вокруг него, с интересом глядя, что будет дальше. Наконец, тот зашевелился и сел; глаза у него вновь стали обычными, помрачение прошло. Сплюнул кровь вместе с выбитым зубом.
- Больно, - протянул он удивленно, как ребенок, непонимающий, откуда боль берется.
Стирбьерн усмехнулся и подал ему руку, помогая подняться.
- Извини, немного перестарался. Но я тоже берсерк, только мне повезло вовремя научиться владеть собой.
Хальфдан некоторое время стоял перед ним, как бы соображая, что ему делать. Потом, к удивлению окружающих, медленно склонил голову, как бык под ярмом.
- Ты в самом деле сильнее меня. Я не верил, когда шел к тебе. Прими меня в свой хирд или убей, я все равно ни за что не смогу служить никому другому. Только обещай, что никогда не позволишь мне наделать глупостей, а я буду зубами грызть твоих врагов!
Стирбьерн без колебаний протянул ему руку.
- Кто же откажется от такого воина? Хорошо, идем с нами!

[Эйлин]

Золотая Змея затаилась, а Стирбьерн и Хальфдан   померялись силушкой.  Теперь у сына  покойного конунга новый отважный воин в команде.

[Артанис]

Эрэа Эйлин, премного благодарна Вам!

Золотая Змея затаилась, а Стирбьерн и Хальфдан   померялись силушкой.  Теперь у сына  покойного конунга новый отважный воин в команде.

Стирбьерн умеет привлекать к себе людей. Кого чем, у каждого свои мотивы следовать за ним.

В скором времени отряд викингов выдвинулся в сторону прибрежных скал. Пешком. Когда Бьярни удивленно поинтересовался отсутствием коней, Стирбьерн усмехнулся в ответ:
- Для меня не так-то просто найти подходящего коня, так что я отвык от них. Думаю, и наш новый товарищ, - он кивнул в сторону Хальфдана, - привык ходить, а не ездить. К тому же, в скалах лошадям не пройти.
И действительно, ведя отряд по узкой, местами заваленной камнями тропинке среди мрачных гранитных скал, нависающих над морем, Бьярни сам удивлялся, как ему с Мышью удалось проехать здесь ночью. Наверное, только потому что гнавшаяся по пятам нечисть была еще страшнее. А может быть, ночь как раз отчасти помогла, скрыв от глаз опасности горной тропы. Зато теперь, стоило Бьярни разглядеть, как крута и обрывиста в некоторых местах тропинка, насколько далеко внизу рокочет море, разбиваясь белой пеной о скалы, как холодок пополз по спине. Обладая более живым воображением, чем остальные викинги, он легко представил, что станет с человеком, сорвавшимся с этих скал...
- Похоже, когда я сочиню песнь о нашем походе на морскую ведьму, ее лучше будет петь не на ночь глядя. А то станут сниться страшные сны, особенно женщинам и маленьким детям.
Вождю викингов, следовавшему за ним, понравилась напускная бравада новичка, взявшего с собой на сей раз меч вместо арфы, но все же следовало его предостеречь. Он положил руку на плечо идущего впереди юноши. Тот, наверное, был на самом деле всего несколькими годами моложе него, но Стирбьерн привык вести себя с менее опытными воинами так, будто годился им в отцы.
- Тихо! Нас уже могли услышать, - выразительно, но строго произнес он, как на охоте.
Словно в подтверждение его слов, с ближайшего утеса, похожего на окаменевшего великана в плаще с капюшоном, взвилась стая поморников, закружилась в небе с пронзительными криками и скрылись в отверстии одной из пещер.
- Она там! За ними! - скорбно и протяжно воскликнул Фридмунд.
Стирбьерн взял длинный витой рог с головы дикого быка, оправленный железом, и протрубил сигнал, эхом огласивший все скалы, много раз повторяясь и искажаясь. Теперь уже не было смысла в скрытности; наоборот, такое предупреждение должно было смутить предполагаемого противника.
Она встретила их у пещеры, темневшей в нависшей над самым морем скале. Сгорбленная старушка в черном, опирающаяся на клюку, - казалось, первый же сильный порыв ветра должен был сдуть ее. Но Бьярни вспомнил события прошлой ночи, и по коже поползли струйки холодного пота. Однако он сжал рукоять меча и шагнул вперед вместе с другими. "Сейчас не ночь, не очень-то напугаешь, старая сова!"
Ведьма отступила на шаг, но, стараясь сохранять самообладание, с радушным видом отдернула козью шкуру, служившую "дверью" в пещеру.
- Входите, входите, милостивые господа, - заговорила она, угодливо кланяясь еще ниже, чем была. - Будьте гостями в моей пещерке, сыновья славных отцов! Здесь, конечно, не то что в усадьбе конунга, но важно ведь не богатство, а хороший прием. Подождите немного, а старая Ранвейг и угощение вам приготовит, и погадает, - она с неожиданным для ее дряхлого облика проворством поставила на огонь тяжелый котел, затем стремительно обернулась прямо к Стирбьерну. - Ты хочешь знать, что тебя ждет? Я могу сказать тебе, потомок конунгов, ожидает ли тебя богатство и слава превыше всех твоих предков, счастье и любовь прославленных красавиц. Или, может быть, ты хочешь узнать, где найти твоего злейшего врага? Я и об этом могу сообщить тебе.
Настала напряженная тишина. Все спутники Стирбьерна смотрели на него, затаив дыхание, ожидая, что будет. Он готов был положить жизнь на поиски Золотой Змеи - неужто теперь откажется узнать, где искать ее?
Вождь викингов на некоторое время застыл, размышляя, потом встряхнул спутанной рыжей гривой.
- Нет! Я найду своего врага сам, с помощью богов, но не с твоей, ведьма! - с каждым словом его голос все сильнее креп, а потом он стремительно выхватил секиру. Руны на ней сияли в полумраке пещеры, освещенной лишь костром да парой плошек с горящим маслом, стоявших на каменных выступах.
Фридмунд тут же обнажил меч, встав рядом с молочным братом, и остальные отстали от него лишь на шаг. Словно на охоте, они выстроились полукругом, оттесняя старуху к стене.
Та побледнела и вся затряслась от страха и ненависти.
- А-а, хюльдрин выкормыш! - завопила она, указывая на Стирбьерна костлявым пальцем. - Это ее молоко тебя сделало невосприимчивым к чарам! Все-то тебе нипочем, все слишком уж по зубам, да, сын Арнульфа? Ну ничего, уж у госпожи-то на тебя сил хватит!
Ее вопли казались совершенно бессвязными, будто старуха внезапно сошла с ума; но на самом деле она прекрасно сознавала, что делает. В один момент он подхватила котел и плеснула во врагов шипящее ядовито-зеленое варево. Большая часть его попала в лицо викингу по имени Кетиль, и тот покатился по полу пещеры, корчась от боли. Там, где брызги колдовского зелья попадали на кожу остальным, она лопалась, оставляя кровоточащие язвы. Но сейчас было не до них.

[Артанис]

Стирбьерн первым бросился навстречу ведьме, занося над головой секиру. С диким ревом, как бык, рванулся за ним Хальфдан с налитыми кровью глазами.
Но в это время задвигался, зашевелился каменный пол под ногами викингов, и изо всех щелей, куда не пролезть и крысе, полезли крошечные человечки и другие странные существа, которых раньше уже видел Бьярни. Только теперь их было гораздо больше - сотни, если не тысячи, будто леммингов при переселении, и столь же целеустремленных. Большая стая леммингов растерзает даже белого медведя, если он не поспешит убраться с их пути, и неважно, сколько их при этом погибнет.
- Взять их! - вопила Ранвейг, размахивая каменным ножом, очень древним на вид. - Сожгите их, утопите, превратите в летучих мышей, мои маленькие слуги! Повинуйтесь мне!
Кобольды, ниссе и гобелины бросились на людей, подобно морскому приливу. Замелькали разноцветные вспышки огней, ожесточенно работали крохотные, но острые зубы и когти. Викинги яростно рычали, стряхивая назойливую мелкоту, против которой и оружия применить не получится - смех, а не противник, - но те лезли снова и снова, вереща как крысы. Вдруг несколько обжигающих вспышек слились в один шар багрового пламени; тот ударил в грудь одному из викингов и отшвырнул его к стене с такой силой, что из стены выворотило несколько крупных камней.
Тогда могучий Хальфдан с раскатистым хохотом подхватил один из обломков и швырнул в гущу слуг ведьмы, сцепившихся с его товарищами. Раздался отчаянный визг, словно боль и страх ненадолго пересилили власть заклятья. Довольный достигнутым результатом, Хальфдан выбежал из пещеры и снова вернулся, таща на плечах камень, который люди обычной силы подняли бы разве что вчетвером. Он поднял его...
- Бежим! - крикнул Иринг. - Прочь, иначе он убьет нас!
Огромный камень приземлился с грохотом, потрясшим стены пещеры, уложив едва ли не половину слуг ведьмы, но оставшиеся принялись еще яростнее терзать викингов.
Но тут Стирбьерн, наконец, сбросил с себя маленьких мучителей и прыгнул навстречу Ранвейг. Та с неожиданной ловкостью взметнула ему навстречу нож, и что-то больно обожгло его щеку. Сперва он даже не заметил этого. Выбив у ведьмы нож, со стуком покатившийся по камням, Стирбьерн сбил ее с ног.
- Мир вашему дому! - насмешливо крикнул он, почему-то вспомнив, как приветствовал их Бьярни.
Но рана на его лице, только что горевшая, как ожог каленым железом, вдруг похолодела, и все вокруг стало наливаться холодом. Сразу захотелось спать. Он с усилием распахнул глаза и снова закрыл их. "Не выпустить..." - была последняя мысль, и он еще крепче сжал руки на шее бешено сопротивляющейся ведьмы.
Очнулся Стирбьерн от пронзительной боли, вновь опаливший его лицо. Едва не застонал, подумав в первый миг: "Что еще нужно от меня ведьме?" Но затем понял, что руки, промывающие его рану, уж точно принадлежат человеку, а, открыв глаза, увидел над собой Иринга.
- Ты ожил, слава Богам! - произнес тот нарочито веселым тоном. - Мы сперва боялись... Нож, похоже, был отравлен, но не смертельным ядом, а снотворным или дурманом. Рана сама по себе не опасная, глаза целы. Только шрам останется.
- Где ведьма? - спросил Стирбьерн, поворачивая голову и оглядывая своих товарищей, изодранных и обожженных. Какая-то пока не прояснившаяся мысль тревожно запульсировала в его сознании, но он еще не понимал, что именно происходит не так, как должно быть.
Ответил ему Бьярни, не менее измученный, чем другие, но не растерявший воодушевления.
- Ты разве не помнишь, мой вождь? Ты убил ее, задушил, даже сонный, точно медведь жалкую шавку! А потом... О, это просто удивительно! Жаль, что ты все пропустил! Должно быть, все эти твари - кобольды, ниссе, гобелины, и кто там был еще, - служили ей под заклятьем, нисколько ее не любя. И вот, как только ее не стало, они оставили нас, бросились на ее труп и растерзали его на клочки, клянусь медом Суттунга! А потом все скрылись, будто их не было.

[Артанис]

- Так... А наши что? - спросил Стирбьерн, приподнимаясь на локте.
Он увидел сам - четыре тела, укрытых плащами с головой, в отличие от тех, кто отдыхал после боя. Еще четыре смерти тех, кто был ему дорог, людей, следовавших за ним всю жизнь...
- Кто? - спросил он враз охрипшим, севшим голосом.
Сразу несколько человек склонились над ним, глядя с тревогой и страхом. Наконец, Иринг решился произнести:
- Кетиль, Берси, Свен. И еще... Фридмунд.
Фридмунд... Вот теперь Стирбьерн понял, что тревожило его с самого начала. Конечно же, его молочный брат никогда не оставил бы его, и, будь хоть какая-то возможность быть рядом, сейчас он, а не Иринг и не Бьярни, первым склонился бы над ним, он бы заботился об его ране и рассказал ему о победе. И если Фридмунд этого не сделал, это может означать лишь то, что он... на самом деле...
Не глядя больше ни на кого, вождь викингов подошел к одному из тел, откинул плащ и тяжело опустился рядом, склонив голову так низко, что волосы закрыли его лицо.
Фридмунд лежал спокойно, будто спал; лицо его не изменилось, только расширенные синие глаза застыли, удивленно глядя прямо в небо, да в изгибе губ запечатлелась грусть. Но на груди, против самого сердца, виднелся огромный ожог - след от вспышки, какими владел малый народец.
Стирбьерн коснулся его лица, с трудом закрывая мертвые глаза.
- Ты знал, что будет, предчувствовал свою судьбу, а все-таки пошел со мной. Ты никогда не мог оставить меня, только теперь ушел от меня, куда я пока не могу последовать за тобой. Мой брат во всем, кроме крови, вскормленный и воспитанный той же матерью, как я теперь приду к ней и скажу: "Твой сын погиб из-за меня"? О, боги, ну почему так должно было произойти?! Когда-нибудь мы встретимся вновь, брат мой. Там для тебя целая жизнь пройдет как один день. Ты будешь среди других могучих воинов пить мед от козы Хейдрун и есть мясо бессмертного вепря, и без страха и злобы сражаться среди эйнхириев. Там с тобой будут и прочие наши друзья, ты встретишь их снова. Ты не заметишь, как мы все будем рядом с тобой, если только боги сулят нам добрую участь. А что с нами будет без тебя? Ты был душой нашего хирда, его опорным столбом из чистого ясеня, счастливой руной, оберегающей нас. Что будет теперь? С тобой умерло лучшее, что было во мне, все, чему учила меня твоя мать, и мне кажется, это я пал сегодня. Скажи, Фридмунд, почему так было нужно? Почему мы не могли пройти весь путь вместе?
Но Фридмунд молчал. Молчали и викинги, собравшиеся за спиной своего предводителя, скорбно склонив головы. Они все без исключения любили Фридмунда, всегда веселого и жизнерадостного, что бы ни доводилось пережить. Но ведь для Стирбьерна он был еще и молочным братом, намного ближе любого из них, и ясно было, что ему сейчас тяжелее всех.
Как долго он сидел над телом друга, не помнил. Наконец, провел рукой по раненой щеке, что была кое-как перевязана, но теперь края раны разошлись, и из нее снова сочилась кровь.  Он обмакнул в нее пальцы и оставил знаки кровью на лбу и на груди Фридмунда.
- Это будет всегда зримым напоминанием о тебе, брат мой, - произнес он себе в утешение. Потом поднял на руки тело Фридмунда и встал, не пошатнувшись.
Только тут он увидел Хальфдана, лежащего навзничь с закрытыми глазами.
- Что с ним? Неужели тоже?.. - спросил Стирбьерн, внутренне удивившись, что еще способен замечать что-то вокруг себя.
- Нет-нет! - поспешил ответить Олаф Сын Русалки. - Он просто спит. Как только закончилась битва, он сразу вдруг ослабел - а только что бросался здоровенными камнями, чуть нас не завалил ими вместе с нечистью. Лег и заснул. Я слышал, что такое с берсерками случается, когда они тратят сразу слишком много сил...
- Да. Такое бывает с теми, кто не научится вовремя соизмерять силы, - подтвердил Стирбьерн так, словно все окружающее совсем не касалось его. - Двое из вас останутся с Хальфданом; потом все вместе вернетесь в Сванехольм. Остальные - со мной. Отнесем наших павших друзей, чтобы похоронить с честью.
И он двинулся вперед, ни разу не обернувшись, унося на руках тело Фридмунда. Так, не останавливаясь, он нес его до самого Сванехольма, пока не рухнул в изнеможении у ворот конунговой усадьбы.

[Эйлин]

Ох, как же жалко Фридмунда!   И впрямь, как теперь смотреть Стирбьерну в глаза  матушку Гро? Хотя она  винить его не будет, думаю. Она  мудрая женщина, и кажется её сила и хранит Стирбьерна  от многих  опасностей. а вот сына  не  уберегала.

[Артанис]

Эрэа Эйлин, благодарю Вас!

Ох, как же жалко Фридмунда!   И впрямь, как теперь смотреть Стирбьерну в глаза  матушку Гро? Хотя она  винить его не будет, думаю. Она  мудрая женщина, и кажется её сила и хранит Стирбьерна  от многих  опасностей. а вот сына  не  уберегала.

Увы, что поделать. Такова судьба - и, если в будущем Фридмунда рядом со Стирбьерном нет, значит, он должен был погибнуть раньше.
"Все теперь одному, только кажется мне - это я не вернулся из боя" (с) Высоцкий.

Глава 15. Утешение
Ночью, когда он лежал на скамье, не в состоянии забыться, к нему бесшумно прокралась матушка Гро. Осторожно, как большая кошка, подошла к ложу приемного сына и коснулась холодной ладонью его лба. Стирбьерн поцеловал ее руку и прижался к ней щекой. И замер так, не находя слов, снова и снова сглатывая застрявший в горле ком, мешавший дышать и говорить. Он лихорадочно искал слова, что можно сказать матери, потерявшей сына. Поклясться, что память о Фридмунде всегда будет свята для него, как "Молот Тора" и рунная секира... Но разве ей от этого станет легче?
Наконец, он сумел прошептать, чтобы слышала она одна:
- Я не думал, что так будет, не знал ни о чем... Нет, знал, но он отказался остаться дома. Я - причина его смерти! Прокляни меня, если так тебе будет легче...
- Тише! - Гро мягко, но властно закрыла ему рот, пальцы запутались в его кудрявой бороде. - Ты сам не знаешь, о чем просишь. И Фридмунд бы этого не хотел. Он принял свою судьбу, как подобает. Когда-нибудь ты увидишь его вновь, пройдя по Радужному Мосту.
- Я только на это и надеюсь! - горячо прошептал Стирбьерн. - Жаль, что Золотая Змея не появится прямо сейчас; с какой радостью я ушел бы в Вальхаллу следом за Фридмундом, уничтожив ее!
- Но боги пока не дают вам встретиться, значит, на то их воля. Продолжай свой путь, сын мой, ибо ты был мне сыном, так же, как и тот, кого мы оплакиваем сейчас. Благословляю тебя напоследок, - она троекратно коснулась головы, груди и рук Стирбьерна.
- Напоследок?! - переспросил он, насторожившись, сразу предчувствуя новый удар. Неужели после стольких потерь ему предстоит пережить еще одну, не менее тяжелую?
Гро кивнула в ответ - он разглядел это движение привыкшими к темноте глазами.
- Да, мой мальчик. Я ухожу. Возвращаюсь к своему народу - к обитателям гор и лесов, владевшим этим краем до прихода людей. Слишком долго я жила среди людей, с ними узнала величайшую радость и величайшее горе. Но больше мне нечего делать здесь. Я пришла попрощаться.
Он схватил ее за руки, словно боясь, что она исчезнет прямо сейчас.
- Но почему, матушка?! Ты сама назвала меня сыном. Понимаю, что мне не заменить Фридмунда, но и мне ты нужна не меньше, чем ему...
- Нужна? Уже нет, Стирбьерн, - она мягко усмехнулась в темноте. - Мой маленький зубренок давно вырос в большого быка, вожака стада; ему ни к чему вспоминать вкус материнского молока.  Ты прокладываешь новые тропы, все сложнее и опаснее; о них я ничего не могу сказать тебе. Я открыла своим сыновьям тайны земли, насколько может их постичь человек, но море чуждо мне. Только сама Золотая Змея могла бы сказать, где искать ее, а я не могу.
Стирбьерн чувствовал, что у него разрывается сердце. Он сразу понял, что ее решение нерушимо. Бесполезно просить, убеждать. Он молча склонил голову и прижался к плечу приемной матери, как в детстве. И она обняла его за плечи.
- И ты не останешься на похороны? - спросил Стирбьерн.
- Я знаю и так: вы отдадите тело моего сына Матери-Земле, скроете под высоким курганом, и там он со временем вернется в ее плоть, как и должно быть. Я верю, что вы все сделаете правильно. Мы же не устраиваем мест почитания павших, помним их и так.
- Я когда-нибудь еще увижу тебя, матушка? - тихо спросил викинг, надеясь, но предчувствуя ответ.
- Вряд ли это нужно, - тихо отозвалась Гро. - Но помни, что я не перестану тебя любить, где бы ты ни был. Я не сомневаюсь, тебе под силу добиться всего, что только пожелаешь. Не знаю, будет ли тебе сопутствовать счастье, но я желаю тебе его - не только воинского, но и человеческого, которого не успел узнать мой бедный Фридмунд. Ты еще можешь. Прощай!
Лавка глухо скрипнула, когда она поднялась, чтобы уйти так же тихо, как и появилась. Никто из спящих в Большом Зале викингов не проснулся. Но наутро матушки Гро в усадьбе конунга уже не было. И никто в Сванехольме больше не видел ее.

[Артанис]

Наутро состоялись похороны Фридмунда и других трех павших воинов. Конунг повелел насыпать над ними курган, но не разрешил торжественного сожжения на корабле, пущенном в море. Так хоронили только вождей, знаменитых своими подвигами и знатностью рода, а покойные все были сыновьями простых воинов и бондов. Стирбьерн готов был пожертвовать Фридмунду "Молот Тора", чтобы вновь построить такой же, но вынужден был согласиться с решением Харальда.
Но похоронили их все же в корабле, по старинным обычаям Земли Фьордов, выделив для этого один из старых драккаров - "Буревестник" на восемнадцать пар весел, попавший осенью в шторм и уже не подлежавший починке. В него-то усадили на креслах тела Фридмунда, Кетиля, Берси и Свена. В ногах у каждого лежало лучшее оружие и доспехи, на руках и шее покойников сверкали золотые украшения. Каждый оставил умершим свои последние подарки. Стирбьерн сам выбрал для своих друзей лучшие вещи, добытые в их общем большом походе. На Фридмунда он, помимо того, надел свой лучший пояс черненого серебра, украшенный изображением морских волн, с пряжкой в виде обнимающихся мужчины и женщины. Затем снял с себя кольцо, когда-то выкованное самим Фридмундом, и надел ему на палец, соединив руки молочного брата в замок, чтобы оно не скатилось.
Когда над углублением в могиле, куда поместили корабль с мертвецами, вырос деревянный настил, а затем и слой земли и камней, скрывший от него лицо Фридмунда, Стирбьерн смог, наконец, отвести взгляд от поднявшегося перед ним кургана. И увидел девушку. Бледная, закутанная в простой серый плащ, она стояла впереди, не отводя глаз, у могилы. Ледяной северный ветер, задувавший в этот день с моря, трепал ее распущенные волосы, цветом как ячменные колосья. Но она не убирала их, казалось, даже не чувствовала пронизывающего ветра. Долго наблюдал за ней Стирбьерн, и за все время она ни разу не шевельнулась.
Он заинтересовался ее поведением. Вся фигура девушки выражала неподдельную скорбь; очевидно было, что она потеряла кого-то из близких, а между тем, рыжеволосый викинг был готов поклясться, что никогда раньше не встречал ее.
Наконец, он не выдержал, спросил о ней у королевы Ингрид, которая, казалось, знала все о каждом из подданных своего супруга. И теперь она кивнула, ничуть не удивляясь:
- Это Вальборг, сестра погибшего Кетиля. Она живет на хуторе вдали от Сванехольма, вот ты и не знаешь ее. Я пригласила ее погостить у нас первое время после похорон, пусть немного развеется.
Стирбьерн благодарно кивнул жене своего дяди. Почему-то ему была приятна мысль, что эта девушка не останется совсем одинока в своей скорби по брату. Ее не следовало оставлять одну. Люди уже стали расходиться от кургана, под ударами все крепнувшего, почти штормового ветра, когда девушка, наконец, медленно повернулась к остальным. У нее оказалось широкое лицо с немного вздернутым носом, с россыпью золотистых веснушек на щеках; они выделялись особенно ярко, потому что девушка была очень бледна. Она не была красавицей, но Стирбьерну почему-то стало жаль, что он не видел ее улыбающейся. Увы - в ее глазах стояли слезы.
Увидев, что она дрожит от холода, Стирбьерн сбросил плащ и накинул ей на плечи.
- Надень, а то заболеешь. И не плачь, Вальборг. Ты можешь гордиться своим братом. Он пал в бою, как подобает викингу. К тому же, в бою с нечистью, врагом всех людей, - вспомнив, как зелье ведьмы Ранвейг разъело лицо Кетиля, он сам вздрогнул от ужаса. - Твой брат был отважным воином и удостоился Вальхаллы. В сражении с карликами он спас мне жизнь. Потом я четыре года подряд видел его во многих битвах и в штормах, где любой мог отправиться в подводные чертоги Эгира и Ран. Но боги сулили ему иную, более почетную судьбу!
Говоря так, Стирбьерн постепенно сам убеждался в справедливости своих слов. Ему хотелось успокоить эту девушку. Кроме того, говоря об ее брате, он имел в виду всех своих погибших друзей, и вновь видел перед собой Фридмунда.
Девушка с благодарность подняла на него глаза, еще полные слез.
- Благодарю тебя, Стирбьерн, сын Арнульфа. Брат много рассказывал о тебе. Правда, виделись мы редко. Кетиля еще маленьким наш отец забрал в Сванехольм, и он вырос среди вас, а я осталась дома. И позже он редко приезжал домой. Когда вы вернулись, заехал ко мне всего на два дня, узнал, что мама умерла. Если тебе не будет трудно, прошу, расскажи мне о моем брате. Ты знал его лучше меня.
В ее голосе звучала глубокая грусть. И Стирбьерн, не задумываясь, обнял девушку за плечи, меньше всего беспокоясь о том, что кто-то увидит их, идущих по городу. Она, конечно, могла бы сейчас сбросить его руку или отстраниться, будь ей неприятно.
Но не отстранилась. Готова ли была принять утешения от друга своего брата или, почувствовав на плече тяжелую мужскую руку, смирилась, сочтя, что у нее нет выбора, но только она запрокинула голову, чтобы взглянуть в глаза викингу. И покорно пошла с ним рядом.
Весь остаток дня Стирбьерн рассказывал ей всю историю своего хирда с детских лет, когда завязалась дружба с мальчишками, среди которых был и ее брат. Он вспомнил об их первых приключениях, кажущихся теперь наивными и смешными, а когда-то считаемых за настоящие подвиги. Затем перешел к уже настоящим славным битвам, за один день рассказав, кажется, больше, чем за всю предыдущую жизнь.

[Эйлин]

Матушка Гро, как и всегда, поступила  мудро. А Стирбьерн утешает  девушку. Кажется,  из этого может   получиться нечто  большее? Но  мы уже знаем,  что женой  его будет другая.