Сага о Пути Королей

[Артанис]

Сквозь налетевший шквал перед самым носом "Морского Жеребца" пронесся другой драккар, и Харальд конунг, не веря своим глазам, увидел взмывающую над волнами оскаленную медвежью голову с клыками из кости моржа, а затем - выбившуюся из-под шлема гриву непокорных рыжих волос. Видение промчалось так быстро, что он не успел произнести ни слова; а в следующий миг "Свирепый Медведь" уже проскочил линию выстрела и вплотную налетел на драконоголовый корабль. И только тут конунг опомнился.
- Вперед, викинги! - заорал он, сам направляя свой корабль на оторопевшего врага. Один за другим бросались в атаку и остальные драккары, подобно стае волков, которые после того, как вожак вцепится в горло добыче, кидаются всем скопом и разрывают ее на части. Прочие корабли британцев уже разворачивались на помощь своим, но, не такие быстрые, как драккары викингов, сами оказывались вынуждены защищаться. По всему заливу закипели чудовищные поединки, будто морские обитатели устроили здесь сражение. Сходились борт о борт корабли, и викинги прыгали с них, сея смерть и разрушение. Британцы дрались храбро и ожесточенно, сознавая у себя за спиной родные берега и белые стены крепости на холме, где теперь с тревогой ждали исхода сражения.
Но первым на борт "Золотого Дракона" перемахнул все-таки Торвальд, весь во власти посланного богами воодушевления. Его сейчас было не остановить. Он ударил секирой в окованный железом лоб воина, собиравшегося сбросить его за борт, и скорее по наитию, чем осознанно, прикрылся щитом, по которому скользнул удар меча, иначе разрубивший бы ему плечо. Вот это - настоящий бой, требующий напряжения всех сил тела и души! В таком состоянии не остается и тени мысли о другой жизни, нет месте постыдному страху, никакой подлый внутренний голосок не нашептывает об осторожности. И перейти грань между жизнью и смертью тут можно легко, не заметив, что погибаешь.
Но он был жив, хоть и видел, что вокруг падают мертвыми и викинги, и британцы. Торвальд заметил краем глаза, как с "Улыбки Норны" перепрыгнул его родственник Эйвинд, и тут же упал под мечами двух врагов. Вскрикнув, юноша бросился было туда, но тут увидел перед собой памятный с острова Ульвинген золотой шлем с драконом. Опять Агмунд, сын Хильдебранда! Ну, уж теперь-то он от него не уйдет...
Торвальд бросился бежать по влажной от крови палубе, то и дело натыкаясь на мертвых и умирающих, по пути отбивал удары и закрывался щитом, не глядя, ища перед собой золотой шлем.
Наконец, поравнялся с ним, и впервые увидел лицо ненавистного сына Хильдебранда, того, кто уничтожил семью Рольфа. Высокий, хорошо сложенный молодой мужчина, лет на семь старше него самого, с уже густой, хоть недлинной светлой бородой. Увидев нового противника, Агмунд презрительно рассмеялся.
- Мальчишка! Что, в Сванехольме не осталось воинов получше?
Смех не успел отзвучать на его губах - Торвальд что было сил обрушил топор ему на голову.
- Надеюсь, Рольф меня простит: у него было больше прав, - произнес он, с трудом вытаскивая застрявшее в черепе врага лезвие топора.
Но, не успел он вытереть его, как послышался голос конунга:
- Британцы разбиты! Хильдебранд бежит, поджав хвост!
Действительно, пять кораблей, судя по форме - выстроенных в Земле Фьордов, хоть и с вражескими парусами, одержали-таки верх над противником, и теперь спешили к выходу в открытое море. Самозваный конунг не задерживался, как только узнал о гибели своего старшего сына. За ним немедленно пустилась погоня, но на веслах у Хильдебранда сидели тоже викинги, и они стремились во что бы то ни стало спастись. Половина уцелевшего флота Земли Фьордов преследовали их, как свора собак гонит оленя.
Но Харальд конунг задержался в Белом Замке, обитатели которого, испуганные разгромом на море, не решились продолжать сопротивление. Теперь верховный король Британии и все его домочадцы сидели под стражей в собственной башне и ждали, какой выкуп потребуют с них викинги.

[Артанис]

А внизу, в огромном зале, сложенном из каменных плит, с прорезями в стенах, сквозь которые проникал солнечный свет, пировали победители. Пусть победа снова оказалась неполной, пусть далась им дорогой ценой - они имели право гордиться собой.
- Кто погиб, сейчас уже пируют в Вальхалле получше нашего, а раненые разделяют с нами сладость победы, даже если не смогли явиться сюда, - проговорил старый скальд, настраивая струны арфы.
Харальд печально кивнул ему в ответ. В этой битве погибли почти все его друзья, и конунг Земли Фьордов чувствовал, что ни одна победа не будет иметь прежнего вкуса, если напротив него больше никогда не сядет Регин, оживлявший любое застолье остроумной шуткой, не огрызнется тому в ответ ворчливый, но преданный, как пес, Бранд, не перескажет последних подвигов по-своему, с солеными морскими словечками, Гатто.
- Эйвинд погиб, - конунг еще больше нахмурился, вспоминая гибель своего родственника, тоже потомка Асгейра Смертельное Копье. - У Эйвинда остался сын, ровесник моего Хельги. Когда вернемся домой, возьму его на воспитание, пусть растут друзьями... И Вульфрик неизвестно, выживет ли.
Вспомнив, как начальник телохранителей кричал и бранил лекарей, требуя не перевязывать его раны, позволить умереть достойной смертью, вопреки его прозвищу и родовому проклятью, конунг совсем помрачнел и, желая отвлечься, взглянул на своего племянника, в это время как раз вошедшего в зал.
Торвальд по случаю праздника едва успел переодеться в найденный в замке наряд: штаны и рубашку из очень тонкой и легкой ткани, явно нездешней, цвета светлого янтаря, вышитые невиданными пышнохвостыми птицами. К ним юноша повесил на шею цепь с черными агатами, плащ и сапоги на нем были багряные.Недавнее упоение боем теперь прошло, и он был скорее смущен, чем обрадован общим вниманием, но понимал, что его не избежать.
- А-а, вот и виновник нашей победы! - Харальд поднялся навстречу племяннику, отметив, что тот еще вырос за время, проведенное в море, уже сравнялся с ним ростом. Подошел и усадил по правую руку от себя, на золоченое сиденье, недавно бывшее троном верховного короля Британии. - Смотрите, викинги, вот кто повернул в нашу пользу исход сражения, вот кто пас мою жизнь, и еще многих из нас!.. Но должен сказать тебе, Торвальд: если бы ты напрасно поставил "Свирепый Медведь" под удар и не добился победы, я сам, если бы выжил, вышвырнул бы тебя за борт.
- Я знаю, - в интонациях, во взгляде юноши не было ни страха ни удивления. - Ты был бы прав в этом случае. Но ведь я победил, так что и говорить не о чем.
Конунг, не находя слов, только кивнул, делая вид, что не замечает ничего. А между тем викинги, едва заметив вошедшего в зал Торвальда, разразились приветственными криками, иные застучали рукоятями мечей о щиты - прежде так приветствовали только конунга.
- Счастья и многих побед тебе, храбрый сын Арнульфа! - раздавались возгласы!
- Он выиграл эту битву! Он убил Агмунда, сына проклятого Хильдебранда!
- Это сын Арнульфа вырвался вперед на "Свирепом Медведе" под градом стрел!
- Он теперь сам - Свирепый Медведь, законный хозяин морей, как зверь - хозяин лесов и гор!
Так, на пиру в британском каменном замке, впервые прозвучало имя, под которым в последующем знали рыжеволосого сына Арнульфа - Стирбьерн.

[Эйлин]

Вот каким   образом  Торвальд заслужил свое  прозвище - Стирбьерн. Но  битва была  кровопролитная. Вульфрика жаль

[Артанис]

Премного благодарна, эрэа Эйлин!

Вот каким   образом  Торвальд заслужил свое  прозвище - Стирбьерн. Но  битва была  кровопролитная. Вульфрика жаль

О том, как Стирбьерн получил это имя, в "Саге о Золотой Змее" уже упоминалось, здесь же рассказано подробнее.
А Вульфрик выживет. В том-то и дело, что ему проклятье не позволит умереть от ран, полученных в сражении.

Глава 8. Новый мальчик
По возвращении домой известие о подвиге сына Арнульфа широко распространилось, и его новое имя быстро вытеснило прежнее. И сам Стирбьерн, не привыкший к льстивым восхвалениям на пиру, это имя принял как должное. Его он заслужил и мог носить по праву. Сразу же по возвращении домой он принес в жертву Тору двух козлов, белых, длинношерстных и круторогих, настоящих потомков Таннгриостра и Таннгриснира, в благодарность за посланное Сокрушителем Йотунов вдохновение, что помогло ему одержать победу.
Одно лишь беспокоило юношу - как примут его оставшиеся дома друзья, не отделила ли его от них навсегда война, на которую их не взяли? В первые дни действительно ощущался холодок отчуждения, хоть он явился перед ними как был, их прежним другом детства, без доспехов и яркого плаща. Все равно он теперь был викинг, повернувший исход битвы и спасший жизнь конунгу, они - мальчишки, которым пока еще позволено лишь смотреть со стороны на таких, как он, и мечтать отличиться в свою очередь. Понадобилось некоторое время и ночной поход в лес, чтобы юноши, ужиная у костра мясом подстреленного кабана, могли вновь осознать себя частью единого целого.
- Подождите, парни: я чувствую, именно нам предстоит добить подлого пса Хильдебранда, - усмехаясь, сказал им Стирбьерн. - Он ведь снова удрал, так что, верно, нам еще придется скрестить с ним мечи. И уж мы постараемся, чтобы именно нам досталась победа!
С радостным волнением, пожалуй, не уступавшим тому,что он испытал, впервые услышав из уст воинов свое новое имя, Стирбьерн увидел в отблесках пламени, рыжих, как его волосы, что лед в глазах его друзей постепенно тает, сменяясь знакомыми ему беспокойными огоньками. Теперь они готовы были сдвинуть горы, чтобы оказаться достойными их дружбы. Фридмунд первым положил руку на плечо молочному брату.
- Не очень-то заносись, медведь ты рыжий: вождь без воинов сражение не выиграет!
А между тем, в скором времени стало известно, что Хильдебранд с уцелевшими сыновьями вернулся в свои прежние владения, вопреки решению тинга. У изгнанника оставалось еще достаточно людей, так что вновь выбить его оттуда возможно было лишь силой. Харальд конунг стал готовиться к новому походу, но к тому времени настала зима, и пришлось отложить до весны окончательное наказание врага.
Пока же приходилось оставаться дома, Харальд выполнил свое обещание - взять на воспитание сына своего погибшего родича Эйвинда. Владения того лежали в трех днях пути к западу от Сванехольма, и конунг поехал туда в санях, с десятком викингов. Кроме них, его сопровождали верхом Стирбьерн и Фридмунд, а также Ульв Черный, уже десятилетний подросток, такой же сумрачный и нелюдимый, как в детстве. Стирбьерн был одним из немногих, кто проявлял к Ульву какой-то интерес; он предложил мальчику поехать с ними, и тот согласился. Харальд поднял брови, заметив Ульва, но ничего не сказал.
Дорога была долгой, и мороз, поначалу лишь слегка пощипывающий кожу, теперь уже сек ее, как кнут. Хорошо, что путники намазали в дорогу лица и руки гусиным жиром, иначе не миновать бы обморожения, несмотря на овечьи рукавицы и поднятый меховой воротник.
Дыхание людей и лошадей клубилось облачками пара. Из-под копыт летела снежная пыль, иногда ветер поднимал поземку, и в воздухе, как стаи ос, носились колючие снежные вихри. То и дело вспархивали белые куропатки или выпрыгивали зайцы, таившиеся так ловко, что из в двух шагах было не отличить от снега. Фридмунд успел застрелить одного зайца, схватившись за лук прежде, чем тот ускакал.
Дни, а особенно ночи были сухие и ясные, но очень холодные. Большая и круглая луна проливала свой мертвенно-бледный свет на землю, так что небо с колючими кристаллами звезд казалось темно-синим, а снег под ними - голубым. Красивое зрелище, но опасное; одинокий путник вряд ли смог бы проделать такой путь, выбился бы из сил и замерз, или был бы растерзан волками, вой которых часто слышался неподалеку. Но напасть на целый отряд серым хищникам было не под силу, и они уступали дорогу.
Горный Приют, усадьба покойного Эйвинда, терялся в могучих сугробах, так что конунг со спутниками не сразу заметили темнеющие крыши. В летнее время это было красивое место, утопавшее в цветах, которые любила выращивать жена Эйвинда. Теперь же во всем здесь ощущалась тревога и запустение, словно местные жители нарочно позволили зиме отгородить себя от окружающего мира, надеясь, что он о них забудет. И встретившая Харальда в Большом Зале женщина во вдовьем покрывале без украшений судорожно прижала к себе маленького мальчика в пестром наряде, худенького, бледного и рыжеволосого.

[Артанис]

- Зачем ты приехал сюда, конунг? Оставь нас в покое! - закричала она, глядя огромными расширенными глазами, светившимися на ее изможденном лице. - Сначала мой муж погиб за тебя, а теперь ты и сына хочешь забрать? Не отдам его!
Разумеется, ребенок, почувствовав страх матери и придавленный ею, заплакал, точнее - пронзительно завизжал, точно его собирались убить. На этот вопль из дальних покоев выбежали еще три женщины - мать покойного Эйвинда и две его оставшихся незамужними сестры. Они прибавили свои голоса в и без того невыносимый шум, причем одна из женщин помоложе упала на колени возле плачущего мальчика, обвила его распущенными волосами и полами своего мехового плаща, заворковала, как над грудным младенцем:
- Не плачь, наш маленький Йорм, наш рыженький огонечек! Не отдадим тебя ни волку, ни рыси, ни медведю, и никакому другому хищнику. Будешь расти на радость матери и нам, одиноким...
- Довольно! - даже люди, приехавшие с Харальдом, вздрогнули от неожиданности, настолько резко прозвучал его голос. А он подошел к столпившимся женщинам и довольно грубо выхватил  у них ребенка, внимательно оглядел его. - Я забираю его сегодня же. Мальчика должны воспитывать мужчины. А у вас из него вырастет муж женовидный!
Действительно, на маленьком Йорме была надета длинная, до колен, шерстяная рубашка, вытканная причудливыми узорами, на ногах - лапландские сапожки из мягкой кожи, тоже вышитые красными и синими бусами, сверху накинута песцовая шубка. Длинные волосы мальчика, огненно-рыжие, светлее, чем у Стирбьерна, были заплетены в две косы, перевитые ремешками с медными бусами. Со стороны Йорма, сына Эйвинда, вполне можно было принять за девочку. В крепких руках Харальда он перестал плакать и спросил его любопытствуюшим и вместе с тем требовательным тоном:
- А ты кто такой?
- Я конунг Земли Фьордов, и ты теперь будешь жить у меня, - сурово произнес Харальд.
- Это тот, кто погубил твоего отца, а теперь хочет отобрать и тебя! - воскликнула мать Йорма, пытаясь высвободиться из кольца рук одного из сванехольмских викингов, чтобы броситься к сыну.
У Харальда уже голова шла кругом: он не привык к капризам женщин и детей, и сейчас ему особенно недоставало Ингрид, которая могла бы их успокоить мягко. Но, увы, королева скоро должна была родить, и ей нельзя было ехать. Значит, приходилось действовать самому, уже не выбирая методов...
- А ну утихни! - даже опорные столбы дома, казалось, дрогнули от повелительного рыка конунга. Вдова вздрогнула и часто замигала, но он отвернулся от нее и заговорил со старшей из женщин, матерью Эйвинда, сочтя ее более разумной: - Так вот, тетушка Аста, ребенка я у вас забираю. Так будет лучше для него. Успокойтесь и примите это как должное. Да соберите для него вещи, только получше. То, что сейчас на нем надето, троллям на смех!
Некоторое время слышались только всхлипы четырех женщин. Наконец, старуха тихо проговорила:
- Может, еще хоть на год его оставишь дома? Йорм часто болеет, кто в Сванехольме будет ухаживать за ним? Пусть хоть немножко подрастет, окрепнет...
Как бы в тон ей мальчик заныл, уворачиваясь от жестких рук конунга:
- Я устал, у меня болит голова! Хочу под одеяло, чтобы мама спела колыбельную.
Его мать снова рванулась, как медведица, но Харальд отстранил ее. От его взгляда не укрылось, что глаза у маленького Йорма, зеленые, как морская вода, глядели хитро и вовсе не сонно. В этом доме, в окружении заполошных баб, голова могла, конечно, заболеть не только у ребенка, но больше похоже было, что Йорм успешно выучился притворяться, добиваясь чего угодно от обожавших его матери, бабушки, теток. Вряд ли Эйвинд мог один взять над ними верх, а уж когда его не стало... Конунг подумал, что мальчик уже сейчас растет не простым. Но тем важнее было позаботиться о нем.
- Здесь не о чем говорить! - резко бросил он женщинам. - Я, как конунг и как старший в роду, беру Йорма на воспитание. В Сванехольме он будет расти среди своих сверстников и лучших викингов Земли Фьордов. Ведь он тоже происходит из рода Асгейра Смертельное Копье, из которого недаром с давних пор выбирают конунгов. Вот, поглядите, какими растут юноши из нашего рода, - он показал за стоявших за его спиной Стирбьерна и Ульва, за неимением здесь прямых наследников.

[Артанис]

Юноши насмешливо переглянулись. Им вовсе не понравился новый родственник; они, еще не забывшие собственное детство, не могли считать жеманного плаксивого неженку достойным потомков конунгов.
- Не повезет тому вождю, что возьмет его на свой драккар, - задумчиво проговорил Фридмунд, сын хюльдры.
Вокруг суетились женщины, собирая детские вещи и игрушки, пока их не набралось три объемистых сундука.
- Еще деревянную лошадку! - требовал Йорм, и рабы катили на колесах лошадь в четверть настоящей, обтянутую буланой шкурой, с седлом и поводьями.
- Ему скоро будет пора учиться ездить на настоящей лошади, - заметил Стирбьерн, но Харальд нахмурил брови: мол, не стоит снова затевать спор с полоумными бабами.
Те, впрочем, притихли и лишь деловито распоряжались,  пока для гостей готовили угощение и постели. Только после обеда, когда конунг велел переодеть ребенка в дорогу, хозяйка "Горного Приюта" испуганно вздрогнула, прижала руки к сердцу.
- Во имя Фригг, матери несчастного Бальдра, оставь мне сыночка! Мой Йорм слаб, мы до трех лет не знали, выживет ли он. У вас он точно не выдержит, погибнет! Поищи себе викингов в другом месте...
- Замолчи! - снова перебил ее конунг. - Если я не заберу мальчика, это сделает Хильдебранд, мстя роду Асгейра. Он же убил твоего мужа, а не я, так что не болтай чушь!
Женщина сникла и покорно увела сына, чтобы переодеть его. В своих покоях она украдкой перемолвилась со свекровью и золовками, но этого гости из Сванехольма не видели. Тем не менее, их насторожило, когда старая хозяйка проговорила голосом, сладким как мед:
- Останься у нас на ночь, мой конунг. Время уже позднее, ехать вам далеко, так переночуйте здесь. Постели уже готовы: теплые, мягкие, возле очага. Не отказывайся от гостеприимства, какое могут предложить одинокие женщины.
Но Харальд, хоть он в детстве на протяжении трех зим воспитывался в Горном Приюте, уловил лицемерные нотки в голосе "тетушки Асты". А уж когда к ее уговорам присоединились и молодые женщины, он окончательно уверился, что доверять им нельзя. Чтобы не отдавать ребенка, они, пожалуй, натворят таких дел, от которых сами, как придут в себя, схватятся за голову...
- Нет уж, извините, - конунг покачал головой. - С удовольствием задержался бы у вс в гостях, да некогда. Нельзя в такое время надолго покидать Сванехольм... Да пошлют Асы счастье вашему дому!
Он посадил в сани Йорма, укутанного так, что выглядывали только глаза да острый нос. При этом мальчик протестующе заверещал, непривычный к такому обращению, чем вновь заслужил саркастические усмешки у сванехольмских викингов. Его мать бросилась к саням, прикрыла сына сверху еще медвежьей шкурой. Но сани сдвинулись с места, сытые холеные кони легко потянули их, и всадники вновь пустились следом.
Мать Йорма пошатнулась и тяжело осела в глубокую снежную колею, утоптанную колесами и копытами. С ненавистью уставилась вслед:
- Однажды и ты, конунг Земли Фьордов, лишишься своих детей! Владыка Раздоров, услышь слово матери, метни перевернутые руны над его головой... А если ты этого не сделаешь, пусть древние йотуны-хримтурсы, противники богов, внемлют моей мольбе!
Но Харальд не слышал ее проклятья и не узнал о нем ни тогда, ни впоследствии. Он был уже далеко, приказав вознице гнать коней, торопился, чтобы, чего доброго, и вправду не заморозить изнеженного ребенка. На первом же привале он распорядился бросить в костер все вещи и игрушки Йорма, кроме самых необходимых и пристойных. Когда дерево, кожа, мех и ткань, наконец, занялись, и повалил густой едкий дым, Йорм весь сморщился и заплакал, скорее заревел, громко, зло и беспомощно.
- А-а! Не трогайте, это моя вышитая рубашка! И это! Мое, не ваше! И лисья шапка с кисточкой! Мне ее мама сшила, потому что я ее солнышко! Хочу к маме, и к бабушке, и к тетям, а вы все противные, противные!

[Артанис]

Тогда Харальд поднял Йорма, едва не перевернув вверх ногами, и проговорил негромко, но раздельно и четко:
- Закрой рот и веди себя прилично, не то я тебя высеку! Вижу, надо было забрать тебя от матери сразу после рождения, может, тогда еще удалось бы вырастить из тебя мужчину, - он разжал руки, и мальчик упал на застеленное соломенным тюфяком дно повозки, подскочив, как мячик.
Видимо, полученный урок подействовал на Йорма, потому что до самого Сванехольма он больше ни разу не плакал, и уж тем более не ревел, хотя, вообще-то, оказался навязчивым и крайне болтливым созданием. Целыми днями, когда кто-нибудь из старших садился в сани, чтобы присмотреть за ним, мальчик то выглядывал из-за высоких бортов саней, то изводил всех вопросами или толкал возницу в спину, подкрадываясь сзади. За время пути он придумал каждому викингу по прозвищу, иногда весьма меткому, но чаще нелепому. Так, Стирбьерна он обозвал Рыжим Глупым Медведем, не обращая при этом внимания на собственный цвет волос, а Фридмунда - его невестой, приметив их дружбу. От Ульва, отказавшегося разговаривать с ним, Йорм требовал показать язык, сомневаясь, есть ли он. Взрослые викинги, которым доставалось не меньше, хмурились: неровен час, сболтнет такое в Сванехольме, и народ узнает. Прославишься, чего доброго, совсем не в песнях скальдов...
Так в усадьбе конунга появился новый воспитанник. Каким бы ни был Йорм, он прежде всего оставался потомком Асгейра Смертельное Копье, и о нем следовало заботиться. Правда, на новом месте мальчик быстро уяснил, что с ним никто не собирается нянчиться, как прежде. Королева Ингрид той же зимой родила второго сына, Сигурда, и, даже оправившись от родов, уделяла приемышу не больше внимания, чем остальным детям в усадьбе, так как не одобряла баловства. Ее примеру следовали и другие женщины в усадьбе. Когда приемыш, как и другие дети, хотел есть, пить, когда ему требовалась новая одежда взамен той, из которой он вырос, ему давали все, что было нужно. Но никто здесь не дрожал над ним, как дома, не уделяли ему свое время. Даже матушка Гро смотрела на Йорма отчужденно, не так, как на других детей. И прикидываться больным было бесполезно, все его уловки здесь видели насквозь.
И, наконец, в Сванехольме было полно других детей, тогда как в Горном Приюте Йорм был один, и потому единовластно владел всеобщим вниманием. Здесь его для начала встретил сын конунга - Хельги, и с ним еще чуть ли не десяток его братьев по отцу. Хельги, правда, при первой же встрече улыбнулся новенькому и пригласил его играть. Его Йорм ничем не мог задеть, хоть и нарочно старался взбесить - дразнил, дергал за волосы, прятал его одежду во время купания. Когда его выходки становились совсем уж невыносимы, Хельги пожимал плечами и уходил прочь. Как лебедь, с белоснежных перьев которого соскальзывает любая грязь. Иногда ему же приходилось защищать Йорма от своих сводных братьев, которых злые шутки рыжего приемыша злили всерьез.
Но даже получаемая порой трепка не могла ничему научить Йорма. Он просто из кожи лез, чтобы привлечь к себе внимание окружающих, чем больше, тем лучше. Когда удавалось над кем-нибудь подшутить, он хохотал, а, если го собирались проучить - убегал, как лань, вопреки всем заверениям о его слабом здоровье. Он быстро рос, хоть и оставался таким же худощавым и тонкокостным, будто вытянутым. И все, кто видел его, порой удивлялись: в кого растет таким этот мальчик, непохожий ни на кого в Земли Фьордов?
А между тем, долгая северная зима, наконец, прошла, и викинги принялись готовиться к новому походу против Хильдебранда. В некотором роде, зимняя передышка оказалась кстати, дав время выздороветь раненым в сражении с британцами; теперь они могли снова взяться за весло драккара. Оправился от ран и Вульфрик Дурная Смерть, лишь стал еще более замкнутым и мрачным.
- Так я и знал, что мне не дадут умереть от ран: это была бы все-таки почетная смерть, от вражеских рук, а проклятья так легко не снимаются, - горько усмехнулся он, впервые став в тренировочный бой со своим лучшим учеником - Стирбьерном.
И вот, когда стихли бушевавшие всю зиму шторма, и добрый бог кораблей, Вана-Ньорд, вернулся из Йотунхейма со своей женой Скади, освободив морские дороги, с юга Земли Фьордов пришла новая страшная весть. Оказалось, что Хильдебранд, мстя за погибшего сына, разорил зимой владения родителей покойной королевы Тюры, деда и бабки Стирбьерна. Захватив живыми чету стариков, он пустил их в море на дырявом корабле, издеваясь над торжественным обрядом погребения.
И вновь собрался флот Земли Фьордов, окрасив паруса драккаров в синий цвет мести. "Свирепым Медведем" теперь правил Стирбьерн; никто не мог сказать, что он недостоин этой чести, и сам он стремился отомстить. Хотя он плохо знал родителей своей матери, так как они редко приезжали в Сванехольм, все же месть была прежде всего его долгом, как единственного потомка, и он готов был даже в одиночку, если бы это понадобилось, пуститься на поиски врага. Но, к счастью, на сей раз Харальд конунг позволил племяннику взять в поход своих друзей, так долго добивавшихся этой чести. Таким образом, команда "Свирепого Медведя" была моложе всех в Земле Фьордов, но все признавали, что отваги им не занимать.

[Эйлин]

Мда, сложный парнишка  достался Харальду в приемные  сыновья.

[Артанис]

Благодарю, что продолжаете читать, эрэа Эйлин!

Мда, сложный парнишка  достался Харальду в приемные  сыновья.

Сложный "Приемный Мышь", как его назовут много лет спустя. В семье не без урода, как говорится. Теперь хоть ясно, откуда он взялся.

Глава 9. В плену
Лишь самое начало битвы еще вспоминалось Стирбьерну ясно. Он повернул "Свирепый Медведь" навстречу врагу, едва не врезаясь с размаху в его борт, и первым перескочил на палубу. Успел еще услышать чей-то крик, резкий и пронзительный, как у морской чайки, но что именно кричали, не разобрал: в ушах уже зашумела кровь, громче грохота волн, и он забыл обо всем, кроме мести. Топор сделался продолжением руки, как когти дикого зверя, и он рубил без передышки, не успевая заглянуть в пустые белые лица перед собой. Юноша не оглядывался взглянуть, следуют ли за ним друзья. Они, видимо, следовали - ведь кто-то отбивал удары, сыпавшиеся сзади, не давая окружить его. Впереди, сбоку - кругом были люди Хильдебранда, и Стирбьерн не отдыхал ни мгновения, круша их. Чей-то скользящий удар сбил с него шлем, и растрепанная рыжая грива волос разметалась по плечам, чего он в исступлении совсем не заметил.
- Вот вам, подлые псы, убийцы беззащитных, прихвостни изменника! - рычал юноша, укладывая одного врага за другим. - Не видать вам Вальхаллы, хоть вы и погибаете в сражении!
Но вот чей-то меч вспорол на нем кольчугу и с силой полоснул по груди. Стирбьерн пошатнулся, когда внезапная боль обожгла его. В следующий миг выпрямился, занося топор, поискал взглядом ранившего его... Но что-то тяжелое ударило его в голову, в глазах потемнело, и он упал на залитую кровью и морской водой палубу чужого драккара.
Стирбьерн уже не видел, как его друзья с отчаянными воплями бросились к нему, но воины Хильдебранда столпились вокруг плотным кольцом и оттеснили их обратно, на "Свирепый Медведь". Силы были неравны - вчерашние мальчишки, впервые вышедшие в поход, и опытные викинги с густыми бородами. Вырвавшемуся вперед дальше других крепышу Бьорну разрубили голову, Олафа сбросили в море - он вынырнул далеко от места сражения и ухватился за свисающую с борта "Свирепого Медведя" веревку. Остальные, скрипя зубами и глотая слезы бессильной ярости, вынуждены были отступить. Победители, не теряя времени, отцепили крючья, соединяющие два корабля, и, не дожидаясь, когда в схватку ввяжутся остальные, помчались прочь, увозя с собой раненого Стирбьерна.
Очнулся он от острой боли, пронзившей грудь и медленно перетекающей в плечи и руки, так что он не мог сдержать стон. Попытавшись пошевелиться, молодой викинг понял, что его руки стянуты за спиной так туго, что ремни из моржовой шкуры глубоко врезались в кожу. Ноги тоже были связаны, но они настолько онемели, что он не сразу их почувствовал. Сильно хотелось пить, но, облизнув пересохшие губы, юноша ощутил лишь соленый вкус засохшей крови, от которого стало еще хуже.
Трудно было в первые мгновения поверить, что это не сон. Но постепенно он смог ясно вспомнить, что произошло, и осмотрелся по сторонам. Оказалось, что он лежит в середине огороженного двора или, может быть, загона для скота, обнесенного высоким частоколом из жердей. Рядом с ним находился колодец, плотно закрытый каменной крышкой. Стирбьерн попытался дотянуться до него, но со связанными руками нечего было и думать сдвинуть крышку. Он поднял глаза и взглянул на темнеющее над головой небо. Значит, уже вечер, а битва была утром. Какой это день, тот же или следующий? Если бы знать, хотя бы понял, куда его привезли. Хотя и так ясно, что вряд ли с добрыми намерениями. Но рана на груди была перевязана, хоть и грубо - он лежал обнаженным до пояса, и сразу заметил это, - значит, кому-то он нужен был живым, во всяком случае, пока.
Стоило об этом подумать, как юношей овладело такое отчаяние, что он уже глядел на крышку колодца с иным желанием - размозжить об нее голову. Вообразил себя могучим воином, мечтал бросить вызов Золотой Змее! А в итоге сам оказался в плену и погубил тех, кто ему доверился... Стирбьерн не знал, что стало с его командой, но был уже готов к худшему, и в это время ненавидел самого себя.

[Артанис]

"Не меня разве Вульфрик учил держать себя в руках?! А я, дурак последний, забыл обо всем, бросился как бык, и других увлек с собой. Тролли похитили мой разум, не иначе... Битва пьянит сильнее вина и меда, она кружит голову и поднимает тебя, как на крыльях, так что кажется, будто может пролиться лишь кровь врага, но не твоя. Нужен разум острее и тверже меча, чтобы не поддаваться никаким морокам, даже самым прекрасным... Я-то радовался, что сам Тор Громовержец помогает мне в битве! Теперь он, верно, отвернулся от меня, оказавшегося недостойным, и не отзовется на молитвы. Да мне и не о чем его просить, разве о нашей победе, и о том, чтобы мои друзья остались живы. А свою судьбу я встретить сумею."
Он рванулся, что было сил, но бесполезно - ремни еще крепче врезались в распухшие руки. Боль была такая, что Стирбьерн снова едва не потерял сознание и со стоном обессиленно уткнулся лбом в сырую землю. Тогда, услышав его, из небольшого дома, находившегося за его спиной и не замеченного юношей, вышли несколько человек. Подошли ближе, с любопытством глядя на него.
- Он очнулся, мой ярл! - доложил кому-то один из них.
- Очнулся? Вот это хорошо! Мне очень хотелось с ним побеседовать, прежде чем он узнает, какую встречу ему уготовили, ха-ха! - ответил другой голос, высокий, но, несомненно, мужской, и Стирбьерн вздрогнул, узнав тот самый голос, что послышался ему на вражеском драккаре.
Прямо перед ним остановился бледный человек, высокий и тощий, с длинным узким лицом, на котором едва начинала расти слабо заметная светлая бородка.  Увидев его, Стирбьерн презрительно отвел глаза.
- Я - сын и племянник законных конунгов Земли Фьордов, - промолвил он с холодной важностью, сделавшей бы честь и людям гораздо старше него. - Я еще соглашусь говорить с тем, кто решился хотя бы присвоить себе звание конунга, но никак не с его псами. Позови сюда Хильдебранда или убирайся сам, со своей сворой!
Длиннолицый затрясся от ярости и метко пнул пленника под ребра, наслаждаясь новым вырвавшимся у того стоном.
- С чего ты взял, отродье йотунов, что Хильдебранд конунг захочет с тобой говорить?! Я оповестил его, захватив тебя в плен, и он отдал тебя в мое полное распоряжение. Кому ты нужен в Сванехольме, кто захочет тебя спасти или заплатить выкуп, когда у твоего дяди полно сыновей? Выходит как раз так, как я говорил тебе: ты - никто! Взгляни-ка на меня получше!
Сперва его визгливый голос и длинная фигура казались Стирбьерну совершенно незнакомыми, и лишь при этих словах он смутно припомнил говорившего. Сын Хокона Щуки, которого он проучил в детстве! Длинный нос Щуренка в самом деле выглядел изогнутым, слова когда-то неправильно сросся...
Стирбьерн хотел презрительно усмехнуться, но пересохшее от жажды горло будто кололи иголки, а потрескавшиеся губы изогнулись судорожно:
- Поблагодари от меня Хильдебранда за то, что он начал войну! Он собрал к себе всю мразь Земли Фьордов, так что больше не надо притворяться перед такими, как ты, сидеть с вами за столом...
Его враг прислушался было с недоумением, решив, что пленник бредит, но тут же отшатнулся и прошипел сквозь зубы:
- Ах, вот как?! Ну ладно же, сейчас ты у меня увидишь, какую казнь я для тебя придумал - ты ведь понимаешь, что я не могу отпустить тебя живым, правда? Откройте колодец!
Два викинга осторожно сдвинули тяжелую каменную крышку. Увы, оттуда не донесся свежий прохладный запах воды, о которой так мечтал Стирбьерн. Колодец давно пересох, и он ощутил вначале лишь затхлый запах пыли. А потом - даже волосы зашевелились и мурашки побежали по коже, - послышалось жуткое многоголосое шипение и шорох чего-то движущегося.
- Поднимите его, пусть увидит наших очаровательных змеек, - сказал Щуренок.
Пленника обмотали еще одним ремнем, самым длинным, и, перевернув лицом вниз, подвесили над колодцем. Тот был не слишком глубок, однако стены оказались совершенно отвесными, ничуть не обвалившимися. А на дне... впрочем, дна было не разглядеть: его покрывал сплошной ковер из переплетенных меж собой, непрестанно извивающихся, ползающих друг по другу и жутко шипящих змей! Стирбьерн ясно видел, как они поднимают свои граненые головы с холодными немигающими глазами, как высовывают языки, пробуя воздух...
- Посмотрим, сколько ты протянешь, - донесся до него голос Щуренка. - Они уже почуяли, что ты ранен, их привлек запах крови... Мы не спешим, можем подождать и до утра, и дальше. Я поспорил, что ты доживешь до утра, так что не разочаруй меня.
Стирбьерн с трудом повернул голову и увидел над краем колодца фигуру своего врага, казавшуюся неестественно длинной и тонкой, точно столб.
- Я выдержу столько, что ты все равно устанешь раньше! - хрипло пообещал он.
И вновь подумал с горькой усмешкой: до чего глупо - стремиться убить Золотую Змею, и погибнуть от укусов каких-то жалких гадюк! Хель, госпожа Царства Мертвых, будет хохотать вместе со всеми своими подданными, потому что в Вальхаллу его, конечно, не примут...
Эта мысль больно обожгла его, и он, не имея возможности действовать связанными руками, все же, насколько мог, попытался дотянуться до ременной петли, в которой его медленно раскачивали над змеиной ямой, постепенно опуская вниз, к жадно вытягивающим головы тварям. Наконец, получилось незаметно захлестнуть ремень кистями рук, а затем плотно обхватить пальцами - единственным, что могло у него двигаться. И викинг начал медленно раскачиваться на своей привязи, постепенно все сильнее и сильнее. Он сам еще не знал, на что может надеяться, но был твердо намерен воспользоваться хоть самым малейшим шансом. Края колодца не так уж далеко... Быть может, удастся достать до них и подняться, а тогда... Стирбьерн чувствовал, как, несмотря на боль от раны и впивающихся в тело веревок, ярость вновь наполняет его, бежит по жилам пламенем Муспелльхейма, разворачивает темные крылья за его спиной... Пусть только удастся выбраться, а уж он постарается забрать с собой в Хель кого-нибудь еще!

[Эйлин]

Попался  парнишка!    Но он отчаянный, должен  выпутаться.

[Артанис]

Благодарю, эрэа Эйлин!

Попался  парнишка!    Но он отчаянный, должен  выпутаться.

Учитывая, что мы знаем его судьбу, понятно, конечно, что выбрался. Но разве Вам не интересно - как?

Тем временем команда "Свирепого Медведя" бросилась в погоню за кораблем, увозившим их вождя. В первые мгновения все были потрясены случившимся. Никто до этого дня и представить не мог, что Стирбьерн, их признанный вождь, за которым они следовали с самого детства, попадет в плен, тяжело раненый, а может, и убитый. Его друзья сейчас не стыдились слез, и те стекали по щекам, как вода. Никто больше не знал, что следует делать; всеми овладело равнодушие, и "Свирепый Медведь" остановился на месте, поодаль от продолжающейся в стороне битвы. Все это сейчас ничего не значило для них. Драккар потихоньку дрейфовал, сносимый восточным ветром к большому острову, поросшему соснами, и никто не брался за весла, чтобы сменить курс. Зачем и ради чего? Не сразу воля и разум вернулись к юношам.
Первым опомнился Фридмунд. Он переживал больше других, всю свою жизнь считая сына Арнульфа своим братом, и теперь чувствовал, что удар меча, доставший Стирбьерна, пронзил и его грудь, разрезав сердце пополам. Иначе почему было так больно? Но сын матушки Гро никогда не терял надежду до конца. Это счастливое качество досталось ему от матери, а той, должно быть, от самой природы, которая даже в самую суровую зиму, когда мороз стремится погубить все живое, твердо знает, что в свой срок оттает замерзшая земля, зазеленеют деревья и травы, вернутся из дальних краев птицы...
И юноша встал у мачты, скрестил руки на груди и взглянул на остальных с насмешкой и гневом.
- Мы, похоже, еще не мужчины сегодня, да и впредь нам не бывать ими, потому что нам уместнее носить женское платье! Что же мы сразу поверили в гибель Стирбьерна? Он вполне может быть жив, и мы можем спасти его или, по крайней мере, отомстить. Он бы нас не бросил. Разве не Стирбьерн спас тебя, Толе, когда наша лодка перевернулась, и ты едва не утонул? А тебя, Иринг - от волка?
Названные им юноши пристыженно опустили головы, да и на других лицах отразилось страдание.  Наконец, первым заговорил Рудольф голосом, огрубевшим от долгого молчания:
- Вернемся к конунгу, попросим у него помощи в поисках? - предложил он.
- И еще больше потратим времени? Да еще неизвестно, отпустит ли нас конунг! Он может решить, что "Свирепый Медведь" пригодится для новых битв, - возразил Олаф по прозвищу Сын Русалки, лучший пловец среди юношей.
- Он оставит своего племянника в руках врагов? - удивленно спросил стройный белокурый Иринг, и тут же осекся, подумав, что ради победы конунг, пожалуй, может пожертвовать Стирбьерном...
- Вы не о том говорите! - с незнакомой прежде резкостью прервал их Фридмунд. - Где нас искать их? Драккар ушел к северо-востоку, но куда? Они хорошо знают этот берег, а мы здесь впервые. Но у нас нет выбора. Пока мы еще хирд Стирбьерна, без него - стадо испуганных мальчишек, которых больше ни один вождь не примет к себе. По местам, викинги! За весла!
Каждый занял свое место, строго определенное, как и на всех драккарах, и "Свирепый Медведь" полетел по волнам. Впрочем, он двигался не настолько быстро, как мог бы: во-первых, юному кормчему и гребцам еще не хватало сил и опыта, во-вторых, они сами не знали, куда плыть. Вначале обогнули остров, внимательно оглядев каждую бухту, каждый хоть немного вдававшийся в берега залив. Но ни в одном из них не стоял корабль, печально запомнившийся им. "Свирепый Медведь" двинулся дальше вдоль берега, разыскивая малейшие следы врагов. Но никого не было. Между тем уже начало смеркаться, и юноши вновь пали духом.
- Может, это колдовство? - проворчал Вестгар. - Растворились туманом, как тролли в сказаниях, и их не увидишь в двух шагах. И как тогда мы их найдем?
Фридмунд нахмурился, слыша его, ни ничего не сказал. Да и что тут скажешь? Все понимали, что, чем больше пройдет времени, тем меньше шансов найти Стирбьерна живым.
- Не думаю, что это колдовство, - отозвался он, и вдруг, приложив руки ко рту, издал пронзительный клич, похожий на голос морской птицы. Друзья с удивлением взглянули на него. Но в следующий миг они и вовсе округлили глаза, ибо ему ответил другой такой же крик, и в синем небе мелькнула, как белый платок, чайка, возвращающаяся в свое гнездо.
Фридмунд проводил ее взглядом. Когда обернулся к остальным, лицо его заметно прояснилось.
- Река! - воскликнул он, разворачивая корабль обратно, к устью впадавшей в море реки, которое миновали недавно. - Они поднялись вверх по реке! Скорее, налегай на весла!
С дружным ритмичным выдохом они повернули весла. Никто не решился спросить, но все, не скрывая изумления, смотрели на стоявшего впереди Фридмунда. Все видели, как он разговаривал с птицей...

[Артанис]

Река оказалась не слишком глубокой. У берегов кое-где чернели полусгнившие стволы деревьев, унесенных весенним разливом. В желтой глинистой воде драккар то и дело мог налететь на такой топляк или просто на мель - и тогда прощай, "Свирепый Медведь"! Но Фридмунд был уверен: враги здесь прошли, пройдут и они.
И вот, наконец, у излучины реки показалась высокая мечта драккара и высоко поднятый нос с акульей мордой. Было уже слишком темно, чтобы разглядеть цвет паруса, но, судя по очертаниям, это были именно те, кого они искали. Вытащенный на песчаную отмель драккар, казалось, спал. Пространство за ним было далеко расчищено от леса, тенели приземистые силуэты построек. Оказывается, здесь лежала целая усадьба, которую посторонний ни за что не догадался бы тут искать!
Пылкий Иринг первым вскинул руки, безмолвно выражая свою радость; рано еще было оповещать о себе криками. "Свирепый Медведь" мягко ткнулся в песчаный берег рядом с акулоголовым кораблем. Фридмунд первым спрыгнул на землю, и остальные юные викинги последовали за ним.
А в это время Стирбьерн, спускаемый в змеиную яму, раскачивалчя на ремнях, пытаясь замедлить движение и воспользоваться моментом. Снизу все громче шипели змеи. Юноша напрягал все силы, выжидая подходящего момента...
И вот, наконец, момент пришел. Качнувшись на веревке к краю колодца, Стирбьерн изогнулся, как кошка, и коснулся-таки ногами земли. Миг - и он стоял у края колодца, и за ним тянулся длинный ремень, который от неожиданности выпустили подручные Щуренка.
Тот замер у самого колодца, рядом с горящим факелом, освещавшим змеиную яму, и при виде вынырнувшего оттуда Стирбьерна застыл в ужасе, вытаращив глаза. С безумным воплем Стирбьерн ударил его головой в грудь. Услышав, как что-то хрустнуло, и враг завалился прямо на него. Факел еще горел, и в его свете рыжеволосый викинг увидел, как глаза Щуренка закатились, изо рта вытекла струйка крови. Стирбьерн оттолкнул его плечом, и тот перелетел прямо в яму, откуда донеслось зловещее змеиное шипение. Сам он тоже потерял равновесие и покатился по земле, но при этом вновь издал боевой клич. Пусть он снова остается один против многих врагов, связанный, но все-таки, одному-то врагу сумел отомстить, а остальные, может быть, убьют его сразу...
Но вдруг на его боевой клич ответил другой голос, совсем рядом, потом еще и еще... Стирбьерн расхохотался от радости: он узнал бы эти голоса где угодно!
В следующий миг из-за скрывающих усадьбу зарослей выбежал весь хирд Стирбьерна, команда "Свирепого Медведя". Со слезами радости на глазах он глядел, как они, в доспехах и при полном вооружении укладывают застигнутых врасплох врагов. Об одном лишь жалел - что не может в это время придти им на помощь. От недавних движений снова открылась рана, и повязка на груди пропиталась кровью, а стянутые ремнями руки и ноги еще сильнее пульсировали болью.
Битва длилась недолго. После того, как несколько местных викингов были убиты, оставшиеся сдались в плен. Им велели сидеть в доме, пока не отплывут сванехольмцы, взяв клятву именами Одина, Тора и Фрейра. Драккар с головой акулы тоже теперь переходил к победителям.
Едва закончилось сражение, как Фридмунд разрезал прочные моржовые ремни, связывающие его молочного брата. Стирбьерн хотел было поблагодарить его, но от невыносимой боли вместо слов глухой вой вырвался из его горла. Замершее, почти остановившееся было кровообращение вернулось в онемевшее тело внезапно, руки и ноги скрутили судороги, которых он не мог преодолеть. Некоторое время рыжеволосый викинг корчился и хрипло стонал, словно больной падучей, а остальные беспомощно столпились вокруг, глядя на него с состраданием. Лишь некоторое время спустя, когда судороги унялись, Фридмунд первым опустился на землю возле молочного брата и принялся растирать глубоко врезавшиеся следы от ремней. Тем временем кто-то принес кожаную фляжку с водой, и Стирбьерн жадно пил, пока не осушил ее всю. Вода показалась сладкой - так мучила его жажда.
Как только его руки смогли снова двигаться, он крепко сжал ладонь Фридмунда и оглянулся по сторонам, улыбаясь остальным.
- Вот... Не на высоте оказался. Если бы не вы...  - проговорил он усталым голосом. Хотел подняться, но Иринг с Рудольфом подхватили его за плечи, укладывая на землю.
Спустя несколько дней "Свирепый Медведь"  взял курс на север, возвращаясь в Сванехольм. На палубе под навесом лежал Стирбьерн, с радостным волнением вдыхая морской воздух и чувствуя, как колышутся под днищем драккара могучие морские волны. Стоило выйти в море, как рана как будто теперь болела меньше, и мучившая его лихорадка постепенно стала стихать. В ближайшее время юноша еще не мог вернуться в строй, а его хирд не мог покинуть его. И Харальд конунг, скрипя зубами, смирился, отпуская "Свирепый Медведь" домой.

[Эйлин]

Хорошие друзья у Стирбьерна, и его молочный брат  просто  молодец. Разговаривать с  птицами Фридмунд научился у своей  матери? Ему   передались таланты  матушку  Гро? И сам Торвальд  многое  сделал  для  своего освобождения. Так что не совсем уж он не на высоте  оказался. Надеюсь, что прошлые  ошибки теперь  учтет и будет  осмотрительнее.

[Артанис]

Эрэа Эйлин, спасибо огромное!
Хотелось бы, конечно, еще читателей. Если вдруг кто-то это читает, и думает не совсем уж плохо - отписывайтесь, не стесняйтесь, пожалуйста!

Хорошие друзья у Стирбьерна, и его молочный брат  просто  молодец. Разговаривать с  птицами Фридмунд научился у своей  матери? Ему   передались таланты  матушки  Гро? И сам Торвальд  многое  сделал  для  своего освобождения. Так что не совсем уж он не на высоте  оказался. Надеюсь, что прошлые  ошибки теперь  учтет и будет  осмотрительнее.

Что-то же Фридмунд должен был унаследовать от матери, хотя бы эта способность проявлялась лишь в исключительных случаях.
А Стирбьерн, может быть, и зря себя ругает. Но, наверное, он предпочел бы в плен не попадать.

Глава 10. Предупреждение
Лагерь викингов стоял на песчаной косе, куда были вытащены все драккары. Напротив, за узким морским проливом, располагался остров - последний оплот самозваного конунга Хильдебранда. Тот был окружен со всех сторон, но продолжал огрызаться, хотя с ним оставалось мало людей - иные погибли, другие поспешили с раскаянием к законному конунгу. Верил им Харальд или нет, но принимал обратно, если на совести перебежчиков не насчитывалось уж очень много преступлений.
В тот вечер Харальд сидел в своем шатре за игральной доской со своим начальником телохранителей. Он играл белыми, и был доволен результатом: его тавлеи в короткое время загнали черные в угол, откуда тем уже не было обратного пути. Никто, кроме королевы Ингрид, не мог играть с ним на равных.
- Ты снова проиграл, Вульфрик! - довольно усмехнулся он. - За это я возлагаю на тебя наказание: завтра ты возьмешь один из драккаров и отплывешь в Сванехольм. У нас осталось мало припасов, доставь солонины и копченой рыбы, лекарств для раненых. И заодно позовешь сюда Стирбьерна. Уже почти целая луна прошла, его рана должна была зажить. Ему с друзьями здесь хватит дел.
Что-то особенное послышалось Вульфрику в интонации, с какой конунг говорил о своем племяннике. Как видно, этот вопрос заботил Харальда сильнее солонины и копченой рыбы. Викинг взглянул на него с удивлением.
- Ты не доверяешь Стирбьерну? Но почему? Разве он не доказал, что служит тебе верой и правдой, как всякий преданный воин? Уже сейчас трудно найти равного ему доблестью и силой во всей Земле Фьордов...
Густые брови Харальда сошлись одной линией.
- Вот об этом я и хотел с тобой поговорить.
Вульфрик почтительно прислушался, все еще продолжая недоумевать.
- Но что тебя тревожит, мой конунг? Если ты сомневаешься в своем племяннике, я могу поклясться всеми богами и Великим Древом, что ты можешь всецело доверять ему. Я знаю его с детства. Стирбьерн не умеет скрывать свои мысли. Он стремится к битвам и подвигам, но не к власти. Тебе нечего делить с ним.
- Таким был и его отец, - заметил Харальд, вновь расставляя черные и белые тавлеи на доске. - Арнульф тоже скучал зимой в Сванехольме, и оживлялся, лишь выведя драккары в открытое море. А исправлять теперь мне... Вот почему я не хотел бы, чтобы конунгом после меня стал Стирбьерн, а вовсе не ради своих сыновей. А между тем, за ним люди готовы идти. Если бы я запретил его друзьям искать его, они, не задумываясь, ослушались бы моего приказа. Потому-то и ушли без спроса.
- Они выросли вместе, это настоящее морское братство, о каком скальды поют и спустя много веков. Но я ручаюсь тебе, что им не придет в голову выбирать между тобой и Стирбьерном, - снова заверил конунга Вульфрик.
Харальд как будто немного смягчился, но все еще не мог вполне сбросить напряжение, накопившееся за время затянувшейся войны; потому-то его подозрительность по отношению к племяннику теперь обострилась.
- Ладно, допустим, что ты прав; ты лучше меня знаешь этих мальчишек, - проворчал он. - Но все же, мне будет спокойнее, когда они окажутся здесь, при мне. Опять же, не дело отнимать у молодых долю подвигов. Отправляйся и приведи их, Вульфрик. Да не вздумай передавать Стирбьерну, о чем мы говорили. Не хочу, чтобы у него появился повод в самом деле задуматься о своем положении...
Начальник телохранителей кивнул, однако видно было, что он не слишком успокоен.
- Я, разумеется, не скажу ничего, что может принести вред роду Асгейра. Но мне все же не нравится эта поездка. Неужели я могу бросить тебя во время войны?
- Я не младенец, сам позабочусь о себе, - усмехнулся Харальд. - Возьми завтра "Морскую Куницу", самый быстрый из моих драккаров. Жду тебя вместе со Стирбьерном.