Сага о Золотой Змее

[Артанис]

Эрэа Эйлин, спасибо огромное!

Йорм слишком болтлив  и  явно нарывается. Как же такое  выросло у Харальда?

Все-таки Йорм только воспитанник, и вряд ли ему уделялось много внимания. Хотя иногда и в родной семье вырастает совсем не то, чего ждут родители.

Однако Йорм, когда его отнесли на конюшню и бросили на охапку соломы, не забылся пьяным сном, как можно было ожидать. Он не открывал глаз, угадывал по звукам, как люди конунга вышли из конюшни и со скрежетом подперли дверь ломом. Когда их шаги смолкли, Йорм как ни в чем не бывало открыл глаза и ехидно ухмыльнулся. Теперь вокруг него не было никого, кроме лошадей в своих стойлах; изредка какая-нибудь из них ржала и била копытом, будто жалуясь на скуку.
Сладко потянувшись, Йорм достал из-под одежды маленькую золотую подвеску, висевшую на цепочке. Идеальный замкнутый круг - изящную змейку, держащую собственный хвост. Этого украшения, в отличие от множества других, воспитанник конунга еще никому не показывал.
Он поцеловал в голову золотую змейку и негромко проговорил:
- Явись ко мне, госпожа, королева вечности, могущественная Золотая Змея!
Едва он успел договорить, как послышался странный звон; теплый, душный воздух конюшни стал холодным и разреженным, как на вершинах гор. И перед вскочившим на ноги Йормом появилась Морна Золотая Змея, еще более блистательная и ужасная здесь, среди обычных предметов. Ее платье, волосы, корона даже светились в полутьме, но это был мертвенный, холодный свет, как от луны зимней ночью. Устланный соломой пол конюшни покрылся инеем под ее ногами. Лошади испуганно захрипели, забились, пытаясь вырваться из стойл, и тоскливо, испуганно ржали, будто начался пожар. Но Морна подняла руку - и они неподвижно застыли, все как одна, будто окаменели в движении. Одна каменная лошадь била копытом, другая замерла, тряся гривастой головой и выкатив глаза в ужасе, третья взвилась свечой, поднявшись на дыбы, да так и осталась. Теперь иней медленно оседал на них, и больше не таял.
- Ты их убила, госпожа? - с невольным страхом спросил Йорм.
Королева йотунов улыбнулась с видом превосходства.
- Нет. Мне, да и тебе, не нужны подозрения раньше времени. Я оживлю лошадей перед уходом. Но зачем ты позвал меня, Йорм?
- Как это - зачем? Ты же видела все сама. Люди готовы воевать с тобой. Стирбьерн вернулся и мечтает отомстить тебе.
На бледном лице Морны мелькнуло что-то странное: сожаление и вместе с тем скрытая надежда; затем она загадочно проговорила, скорее самой себе, чем Йорму:
- Ах да! Стирбьерна я заметила давно, когда он еще не носил этого имени, но уже тогда, услышав страшные морские истории о Золотой Змее, поклялся убить ее. С тех пор он ничуть не изменился: все так же ни перед кем не сворачивает с дороги... А вот тобой я недовольна, Йорм, - последние слова были произнесены уже обычным тоном Морны, от которого у собеседника мурашки побежали по коже.
- Но почему, госпожа? Я сделал все возможное, чтобы без помех поговорить с тобой. Это совсем не просто, когда вокруг столько народа...
Но затруднения Йорма, как видно, были безразличны Золотой Змее.
- Ты не должен был ссориться со Стирбьерном. Постарайся подружиться с ним, завоевать его доверие. Извивайся ужом, лишь бы он тебя принял за друга. Окажи ему какую-нибудь услугу, если сумеешь.
Йорм побледнел, вспомнив недавний гнев великого викинга. Но разозлить Морну было еще опаснее...
- Я думаю, это будет непросто, моя госпожа, - решился возразить он. - Стирбьерн никогда не принимал меня всерьез. Он всю жизнь знался только с такими же могучими воинами и мореплавателями, а прочие для него не лучше трэлей. Трудно мне будет ему пригодиться!
- Трудно. Но ты сумеешь. Или я зря собиралась щедро вознаградить тебя? - она презрительно усмехнулась. - Так или иначе, надо, чтобы Стирбьерн, когда соберется в поход против меня и моего народа, взял тебя с собой. Ты этого добьешься, Йорм. Это не обсуждается.
Под пристальным взором королевы йотунов Йорм почувствовал себя чахлым молодым деревцем, с которого ледяной ветер обрывает, один за другим, все листья. Он успел испугаться, что останется так навсегда, но тут наваждение прошло.
- Я выполню, что ты сказала, моя госпожа.
- Вот и хорошо, если так. Тогда ты станешь конунгом тех, у кого хватит разума вовремя покориться, - она снова усадила Йорма на солому, склонилась над ним и поцеловала, пока у него не перехватило дыхание...

[Артанис]

С ней Йорм всегда чувствовал себя мальчишкой, впервые повстречавшим женщину. Дерзкий и бесцеремонный с другими, будь то рабыни или дочери ярлов, он сознавал, что весь его опыт ничего не стоит в сравнении с нечеловеческим притяжением королевы йотунов. Он даже не знал, хочет ли быть с ней. Но ему ни разу не приходило в голову сказать "нет".
А потом Морна продолжила разговор, как ни в чем не бывало, на том же месте, где и прервала его:
- Это еще не все. Ты знаешь, что должно произойти скоро. На следующей охоте. Она состоится послезавтра, когда все отдохнут после пира, верно?
- Да.
- Нам понадобится твоя помощь. Ты должен украсть одну из стрел, чтобы никто не заметил, что ее не хватает. Ведь все стрелы меченые?
- Да. По крайней мере, у знатных людей оперение стрел окрашено у каждого в свой цвет, чтобы все знали, кто убил дичь. У простых охотников - вряд ли...
- Простые охотники нам с тобой и не нужны, - Золотая Змея сверкнула глазами с выражением жестокой радости.
На этот раз Йорма не испугала ее радость; она была направлена не против нее. Но одно, только что пришедшее на ум, он не мог оставить при себе, такова уж была его натура, даже перед лицом своей настоящей повелительницы:
- Но зачем тебе это нужно, Великая? Я хочу сказать - посылать меня, действовать медленно, когда ты в силах победить сразу? Ведь ты могла бы прямо сейчас придти в Большой Дом и разом заморозить там всех, как лошадей! И больше уже не возвращать к жизни.
- Могла бы, - охотно подтвердила Морна, любившая, когда другие признавали ее могущество.
- Но почему же тогда...
Золотая Змея усмехнулась, проговорила свысока, с чувством превосходства:
- Ты похож на моих родичей и соратников, Йорм. Те тоже спрашивали, почему бы не покончить с людьми одним ударом. Им я ответила. А ты попробуй догадаться сам, если считаешь себя самым умным из людского племени!
Пояснять своих действий королева йотунов не любила, и Йорм понял, что лучше не спрашивать ее. Так что он предположил беззаботно, как будто на пиру в зале Большого Дома:
- Наверное, чтобы не делать менее уютным мой будущий дом? Как же я смогу там жить, если в нем станет холодно, как внутри айсберга?
Морна рассмеялась - смех ее был мелодичным, как звон тонких льдинок во время капели, но веселым его вряд ли можно было назвать, слишком холодной она оставалась, даже смеясь.
- И еще - чтобы не оставить тебя без невесты. Ты ведь, кажется, хотел жениться на Фрейдис, когда она одна останется от всего рода Харальда. Или передумал теперь?
Йорм потер щеку, на которой еще горели следы хлестких ударов.
- Провалилась бы она пропадом, эта дикая рыжая кошка! - проворчал он, забыв о собственных огненно-рыжих волосах. - Смотри, как бы при встрече с ней твои льды не растаяли... Но, видно, придется жениться на ней после войны. Если ты и впрямь поможешь мне стать конунгом Страны Фьордов...
- Я же обещала: помогу, если заслужишь. Мы не так легко относимся к своим клятвам, как вы, люди, - Морна нахмурила тонкие брови. - Но и ты берегись нарушить клятву, данную мне. Я все знаю о тебе, Йорм, как и обо всех, кто носит мой знак. Мне известно, что тебе порой не нравятся мои поручения. Но берегись предать меня!
Он кивнул, сам понимая, чем чревато нарушить клятву, данную такой искусной волшебнице, как Морна. И, к тому же, он всю жизнь мечтал стать конунгом, принадлежа к младшей ветви того же рода, что Харальд и Стирбьерн! А кто, кроме Морны, мог в этом помочь? Да и слишком поздно ему отступать, его судьба навсегда связана с королевой йотунов. Не разорвать кольцо Золотой Змеи, не уйти от судьбы...
- Спасибо и на том, что меня не втягиваешь еще больше в то, что должно случиться, - хрипло произнес он, облизывая пересохшие губы.
Морна милостиво кивнула.
- У меня довольно надежных рук, а ты мне нужен живым, здоровым и в доверии у них. На следующей охоте будь все время на виду, чтобы на тебя не пало и тени подозрения. Ну, теперь будь здоров! Если что, я знаю все, что ты делаешь.
С этими словами Морна повернулась и исчезла, словно ее и не было. И в то же мгновение ожили лошади, похоже, забыв, что их испугало недавно. Они успокаивались одна за другой и лениво двигались в своих стойлах, тянулись к корму.
А Йорм сладко заснул на своей охапке сена, улыбаясь во сне.

[Артанис]

Хоть никто не читает, а я все-таки продолжу.

Глава 10. Серая стрела
Через день после пира была объявлена большая охота. Едва забрезжил рассвет, как все уже были на ногах и привычно собирались в лес. На этот раз решено было охотникам разделиться на две группы: первую, состоящую в основном из пришлых людей, плохо знающих здешние леса и неумелых в охоте, поведет Хельги со своими братьями, а вторую, которой предстояло встретить поднятую ими дичь - сам Харальд. Да, на сей раз конунг Земли Фьордов никому не уступил чести руководить большой охотой! С ним собирался идти Стирбьерн и большинство знатных гостей. Так конунг распределил роли, и все с ним согласились, кроме разве что младших сыновей. Сигурду, а особенно Гутторму опротивело, что их посылают к загонщикам.
- Чем отсылать нас пасти этих баранов, которые стрелять толком не умеют, наш отец и государь - да пошлют ему Асы еще много светлых дней, - мог бы отправить своих сыновей к свинопасам или на обучение к Бренну-кузнецу; тогда бы от нас была хоть какая-то польза, - возмущались юноши.
В конце концов, Харальд сдался и махнул рукой. Лишь взглянул на старшего сына - тот наблюдал за своими братьями с улыбкой, которая у другого могла быть назвала снисходительной, но у Хельги в ней видна была неподдельная братская теплота.
- Ну а ты что думаешь? - обратился к нему отец. - Ты-то не откажешься вести на облаву простой народ?
- Нет, отец, - ответил молодой человек очень просто, без всякой похвальбы, поправляя и без того тугую тетиву большого тисового лука. - Я понимаю моих братьев, им хочется самим затравить зверя, но ведь и загонщиков кто-то должен вести. Люди не виноваты, что не привыкли жить в лесах; им и так пришлось трудно, и мы должны им помочь.
Конунг широко улыбнулся, гордясь своим наследником. "Вот будет настоящий вождь Страны Фьордов! Не жаль и умереть хоть сегодня, зная, что Хельги останется наследником."
Но мать и жена Хельги были сегодня чем-то встревожены. Когда охотники уже готовы собирались выходить, Герда выбежала из своих покоев, бросилась к мужу, повисла у него на шее, целовала его и плакала:
- Не ходи сегодня на охоту! Останься дома; мне уже вторую ночь снятся страшные сны... Я видела тебя мертвым, лежащим на земле, со стрелой в груди! На охоте тебя ждет смерть; останься со мной!
Она разрыдалась; Хельги обнял жену, гладя ее по волосам, по плечам, как ребенка. Проговорил тихо, успокаивая ее и себя:
- Не бойся ничего, Герда, милая! От своей судьбы никто не уйдет, хоть загородись десятком ворот. А сны - это только сны, бывает, что их нарочно плетут злые ведьмы из туманов Нифльхейма, мороча людей. Я не верю никаким снам, и меня они не коснутся. Правда, мама?
Однако королева Ингрид, к его удивлению, задумчиво покачала головой.
- И я тоже видела тревожные сны, грозящие тебе опасностью, Хельги. Однако, я думаю, они посланы в предупреждение нам, и беду еще можно предотвратить. Я всю ночь молилась в священной роще богини Фригг, вышила рунами мира и защиты все, что на тебе надето, и произнесла самые сильные заклятья от любого вражеского оружия. Ты знаешь, я раньше служила богине, и она иногда говорила моими устами; она внемлет моей мольбе. Ни стрела врага, ни копье, ни меч не коснутся тебя, сын мой! Смело ступай на охоту. А ты, Герда, отпусти его; неприлично жене сына конунга голосить, как простая поселянка.
Кто хорошо знал королеву, мог бы уловить в ее голосе скрытую тревогу вместе с отчаянной надеждой: она, лучше других посвященная в сакральные тайны, не могла просто так отмахнуться от вещих снов, и лишь надеялась вымолить жизнь сына. Но никто из окружающих не счел бы Ингрид обеспокоенной, она держалась холодно и гордо, как всегда. Притянула к себе невестку и обняла ее, как большая птица крылом.
Уже на пороге Хельги оглянулся и помахал рукой двум самым любимым женщинам.
- Не беспокойтесь обо мне, я скоро вернусь! - сказал он и вышел прочь.
И вот теперь Хельги, взяв с собой всех сводных братьев и большой отряд сбежавшихся в Сванехольм невольных переселенцев, скрылся в лесу. Лишь иногда ветер доносил издалека глухой звук рога, лай собак и удары палкой по деревьям, чтобы спугнуть дичь и направить ее на другую группу охотников. Шум для чуткого звериного уха был, должно быть, совершенно невыносим, так что ждать оставалось недолго.
Охотники все были пешими. В лесу неудобно ехать на коне: не продерется он сквозь частый подлесок, не перепрыгнет через накиданный непрекращающимся штормом бурелом, не преодолеет яму, мчась за стремительным оленем. Да и не так уж нужны кони викингам, умеющим ходить быстро и не уставая, особым, стремительным и размеренным шагом дни напролет. У всех наизготовку были взяты луки и дротики, некоторые вооружились тяжелыми копьями - на лося, вепря или медведя. Каждый охотник превратился в глаза и уши, ожидая, когда, наконец, выскочит из леса долгожданная дичь; каждый хотел опередить остальных, ударить первым. Только Сигурд с Гуттормом весело переговаривались в стороне, споря, кто убьет больше дичи.
И, как ни чутко вслушивались и вглядывались охотники, совсем не с той стороны, откуда они ждали, послышался треск и мелькнул рыжеватый бок косули...
- Ага, есть одна! - Харальд, как подобало вождю, первым спустил тетиву, и черно-красная стрела пришпилила бегущее животное к земле.
Грозно запели стрелы, мелькая разноцветным оперением. укладывая одно животное за другим. За косулями выбежало стадо северных оленей, у которых носили рога не только самцы, но и самки, за ними семья клыкастых кабанов. Большой вепрь-секач, злобно хрюкая, бросился было к людям, но Стирбьерн заступил ему дорогу и пронзил зверя копьем. И скоро паническое бегство животных стихло так же внезапно, как началось. Кто не был убит, скрылся в зарослях. Охотники принялись осматривать место побоища.

[Артанис]

- Никак не могу понять, от кого они бежали, - первым заметил Рольф Седой, как обычно, сопровождавший конунга; он и здесь оставался прежде всего телохранителем, а уж потом охотником. - Загонщики никак не могли успеть пригнать их так быстро...
И действительно, издалека слабо донесся звук рога, относимый ветром. Такой же далекий звук ответил и с других сторон. Загонщики были еще далеко, постепенно сужая круг, в котором металось лесное зверье.
Харальд удивленно переглянулся со Стирбьерном.
- Ничего не понимаю! Кто же тогда?
Но тут страшный вой разорвал тишину леса. Он походил на голос волчьей стаи во время зимних свадеб, но только гораздо сильнее и громче. И страшнее. Начинаясь с самых низких басовых нот, он взлетал, раскатываясь грозным рычанием, и переходил в пронзительный визг, режущий уши. В следующий миг из леса выскочила целая стая зверей, в которой самый мелкий был вдвое крупнее обычного волка. Шерсть стояла дыбом, зубы оскалены, а глаза, почти человеческие, серые или зеленые, горели от ярости.
- Вот кто! - проревел Стирбьерн, метнув копье прямо в истекающую пеной пасть первого зверя. - Вервольфы, йотуны-оборотни из клана Волка. Мне доводилось сталкиваться с ними! - с этими словами он выхватил свою секиру и прыгнул навстречу волкам, рыча едва ли не яростнее их.
Вервольфы, казалось, даже приостановились, попятились на миг, не ожидая, что кто-то решится бросить им вызов. Воспользовавшись этим мгновением, остальные успели выпустить по стреле и тут же схватились за топоры и копья, отбиваясь от наседающих зверей.
Но все успели заметить, как убитые волки с последним дыханием превращаются в людей, по большей части высоких и грубо сложенных, в одеждах из шкур, сохраняя и после смерти то же жестокое волчье выражение на человеческих лицах. Однако поражаться этому было некогда. Все без исключения: конунг Харальд и его младшие сыновья, телохранители, ярлы Альрик, Ялмар, Аудун, Ингвар и многие другие со своими викингами, - все отчаянно отражали натиск волков, а те все прибывали, будто не видя, сколько их уже убито.
Но сильнее всего бой кипел там, где, один против многих, дрался Стирбьерн, то рубя своей огромной секирой головы и лапы вервольфам, то пронзая их, налетающих на него, отточенным наконечником молота-пики. Их атаки разбивались о рыжего богатыря, как волны о гранитный утес, но, как волны же, бросались снова и снова. В какой-то момент огромный белый волк изготовился сзади броситься на плечи Стирбьерну, который сосредоточенно сражался с теми, что впереди, не имея возможности оглянуться. Но тут просвистела стрела и сбила волка в прыжке, вонзившись ему в шею по самое оперение, трепещущее на ветру золотистыми сполохами...
Стирбьерн изумленно вскинул голову и встретился взглядом с Йормом; тот, напросившись с конунгом, при появлении волков проворно вскарабкался на дерево, но оттуда продолжал осыпать противника меткими стрелами. Издевательски ухмыльнувшись, он кивнул Стирбьерну. Но тому некогда было задумываться, кто только что спас ему жизнь; он снова замахнулся секирой, рубя нападающих вервольфов...
И вдруг сражаться стало не с кем. Из леса снова раздался вой, на сей раз короткий и одиночный, словно сигнал стае. И, видно, они его поняли и не могли ослушаться: только что готовые растерзать все, до чего удастся дотянуться клыками, йотуны-оборотни развернулись и скрылись в лесу так же неожиданно, как и появились.
Викинги оглядывались, тяжело дыша. Пятеро человек лежали мертвыми, изуродованные зубами и когтями, и еще многие были ранены. Но вервольфов осталось лежать не менее десяти за каждого погибшего; их тела громоздились повсюду окровавленной кучей.
- Славная победа, правда, отец? - воскликнул юный Сигурд, вытирая наконечник копья от крови пучком травы.

[Артанис]

Но конунг нахмурился; один из волков, уже умирая, успел-таки укусить его за ногу, и теперь он прихрамывал.
- Победа? Как же, тысяча троллей! Нечисть сама отступила, когда ей вздумалось. Или когда кто-то ей приказал: все слышали под конец новый вой? Но что им было надо - вот вопрос!
Подошел Стирбьерн, с ног до головы залитый кровью; даже на его рыжих волосах виднелись еще более яркие пятна. Никто не решился спросить, не ранен ли он сам, а он сейчас едва ли заметил раны, если бы они и были.
- Еще немножко, и они бы со мной справились, - признал он нехотя. - Странное нападение. Как будто наше внимание нарочно привлекали зачем-то...
Конунг тревожно взглянул на племянника.
- Ты тоже так думаешь? Но что это может значить?.. Рольф, протруби сигнал! Узнаем, как там загонщики. Может, напали и на них?
Мощный звук большого сигнального рога раскатился далеко по лесу, как рев дикого быка, хотя его нельзя было спутать с голосом какого бы то ни было животного. И немного погодя послышались ответные звуки, хотя гораздо слабее и менее благозвучны: слева, справа и даже сзади... Все, как один, напряженно вслушивались, ожидая последнего сигнала, от Хельги. Но с той стороны не доносилось ни звука.
- Там что-то случилось! - Харальд, опираясь на плечо одного из телохранителей, первым направился в ту сторону, слегка пошатываясь, но не убавляя шаг. Все последовали за ним. Говорить никому не хотелось: после только что пережитого нападения вервольфов все сознавали, что может случиться что угодно. Каждый невольно думал: как могло статься, чтобы в самом сердце Страны Фьордов, во владениях конунга, стало так же опасно, как где-нибудь в безлюдных землях на севере, где испокон веков водилась нечисть? Никому не хотелось говорить, даже Йорму, который спустился с дерева и последовал за остальными, стараясь держаться поближе к Стирбьерну - как видно, на случай нового нападения.
Но больше ничего не произошло, и они благополучно дошли до большой поляны, откуда предполагалось загонщикам разойтись в разные стороны...
Зоркие глаза Рольфа Седого первыми заметили это, но он сдержался, чуть ли не впервые в жизни отказываясь принимать увиденное таким, как есть. То, что он видел, было настолько чудовищно, что не хотелось в это верить. Пусть это окажется ошибкой, обманом зрения, колдовским наваждением.
Но и Харальд уже увидел его. Бросился вперед, опережая более молодых и забывая о недавно полученной ране. Упал на колени рядом с лежащим на земле.
- Хельги, сынок!
Хельги лежал лицом вверх, его лицо осталось спокойным, будто во сне. Только широко раскрытые синие глаза неподвижно глядели в серое осеннее небо.
В его груди, в самом сердце, торчала стрела с серым оперением.

[vitashtefan]

Эреа Артанис, вы прекрасный рассказчик. 
Завораживает ваш красочный стиль в сочетании с увлекательным сюжетом. Отдельное спасибо за чудесные иллюстрации.

[Артанис]

О-о, у меня новый читатель!

Эреа Артанис, вы прекрасный рассказчик. 
Завораживает ваш красочный стиль в сочетании с увлекательным сюжетом. Отдельное спасибо за чудесные иллюстрации.

Огромное спасибо Вам, эрэа vitashtefan!
Приятно обрести нового читателя, надеюсь и впредь продолжить общение с Вами, если Вам и вправду нравится. Если что, у меня есть и другие произведения.
Теперь мне надо еще больше постараться, чтобы не разочаровать Вас, а возможно, и других читателей. Ну а иллюстрации, конечно, лишь очень условно могут называться таковыми, но эта программа - единственная возможность хоть как-то представить моих героев. Настоящие-то иллюстраторы не светят и не греют.

Воцарилось тяжелое молчание. Никто не хотел верить своим глазам, никто не мог вымолвить ни слова. Младшие братья открыто плакали, обнявшись. Им сейчас не было дела до поучений отца о том, что мужчина должен в любой ситуации владеть собой. Да и конунг сейчас не видел их; он неподвижно замер, согнувшись, над телом старшего сына, только его широкие плечи вздрагивали.
Наконец, он произнес сдавленным голосом, будто каждое слово душило его:
- Как же это, Хельги, сынок? Вправду ли я вижу тебя со стрелой в груди? Скажи, что это сон, обман, наваждение! Ну, поднимись же с земли, улыбнись, как солнце, встающее над морем, и скажи, что останешься с нами! Но нет, ты лежишь неподвижно... Хельги, Хельги, скажи хотя бы, кто мог... у кого поднялась рука? Тебя все любили в нашей семье и повсюду в Стране Фьордов; откуда же прилетела эта стрела?
Тем временем на поляну вышли прочие сыновья конунга, придя на зов сигнального рога. Охотники расступились, пропуская их к месту преступления. И они тоже смотрели, потрясенные. Да и как поверить, что лучший из них - Хельги, которого весь народ без зависти звал Прекрасным, Лучезарным, - мог погибнуть не в бою от вражеских рук, а на охоте, от чьей-то стрелы?
Первым пришел в себя Рольф. Хоть он давно связал свою жизнь с семьей конунга Харальда, так что не мыслил себя вне ее, все же рассудительность не покинула его и теперь. Выяснить правду об этом чудовищном преступлении тоже входило в обязанности  начальника телохранителей. И он, подойдя к Харальду, сказал несколько слов ему на ухо. Тот, казалось, не сразу понял, что происходит. Наконец, кивнул и снова склонился над телом сына.
А Рольф повернулся к внебрачным сыновьям конунга. Кто знает, что они могли сделать, уйдя с загонщиками в лес...
- Конунг велел мне спросить: у кого из вас стрелы с серым оперением? Хельги был убит именно такой стрелой.
На самом деле Рольф прекрасно помнил это без всяких вопросов, как и обо всем, что касалось семьи Харальда. Но, задав вопрос, он пристально оглядел всех по очереди, внимательно следя за их реакцией.
Вперед на два шага вышел Хаук, бледный, как смерть, растерянный не только гибелью брата по отцу, но и вопросом Рольфа.
- У меня, - не проговорил он, а недоумевающе промямлил. - Но о чем ты говоришь? Как это может быть, чтобы моей стрелой?
- Взгляни сам!
Хаук увидел и рухнул на колени рядом с телом брата, застонал, вцепившись пальцами в пожухлую желтую траву.
- Отец, это не я! - воскликнул он, вскинув глаза на конунга. - Стрела моя, но я не стрелял! Я не знаю, кто это...
Но уже все взгляды обратились на Хаука. Сперва недоумевающие, растерянные, потом - гневные, обвиняющие.
- Так это Хаук убил Хельги?! - воскликнул кто-то из братьев, и они разом надвинулись на него. Топор Стирбьерна уже взметнулся над головой обвиняемого...
Но в этот миг раздался голос Харальда, еще глухой и надрывный, но уже с вновь ожившими властными интонациями:
- Оставьте его! Все же он мой сын... как и тот, что лежит сейчас мертвым. Нельзя убить его, как собаку, сперва надо разобраться во всем.
Люди расступились, один только обвиняемый остался стоять на коленях перед конунгом, удерживаемый тяжелой рукой Рольфа.
Он вскинул голову и благодарно кивнул.
- Спасибо тебе и на этом, отец!
- Не радуйся: я не из-за тебя остановил их, - ответил Харольд. - Признавайся, ты ли убил своего брата Хельги?
Хаук снова поднял голову и взглянул в глаза отцу с отчаянием, но без страха:
- Я не убивал Хельги, клянусь кольцом Фрейи! Что могло меня заставить убить брата, которого я любил и почитал, как все?
- Желание завладеть чужой женой, например? - предположил конунг. - Думаешь, кто-то не видел, что ты влюбился в Герду сразу же, как она стала женой Хельги? Ты мог додуматься, что она, овдовев, согласится выйти за тебя...

[Артанис]

- Когда я на пиру сказал ему о Герде, помните, как он подпрыгнул чуть не до потолка? - вмешался Йорм, который не мог дольше существовать, не вставив своего слова.
Но все были настолько потрясены, что никто даже не велел ему замолчать.
А Хаук сейчас действительно был похож на изобличенного преступника. Он, не понимаясь с колен, ссутулился, понуро опустил голову, так что прямые волосы цвета соломы закрыли ему лицо, такое же бледное, как у лежащего в двух шагах мертвеца.
- Я никогда не осмелился бы надеяться на такое, - прошептал он со слезами. - Разве Герда хоть взглянула бы на меня? Что я в сравнении с Хельги? Он один был достоин ее любви...
- Однако стрела твоя. Ты узнаешь ее?
- Я не знаю, откуда она взялась, клянусь! Я даже не стрелял сегодня, все мои стрелы в колчане.
При этих словах Рольф почему-то тщательно осмотрел стрелу с окровавленным наконечником, извлеченную из тела погибшего. Потом холодно поинтересовался у Хаука:
- Сколько стрел сегодня было в твоем колчане?
- Десять, как обычно. Я уложил их накануне вечером, и больше к ним не прикасался.
- Мой конунг, позволь мне осмотреть вещи твоего сына, подозреваемого в убийстве.
Харальд кивнул, и Рольф сорвал со спины обвиняемого колчан со стрелами, показал всем.
- Взгляните - серые! Точно такие же, как эта стрела, убившая Хельги. И, кстати, в колчане Хаука их только девять, а он клянется, будто ни разу не стрелял. Как же так?
- Я не знаю! Еще раз готов поклясться всеми богами: я сложил в колчан десять стрел, и не доставал ни одной! - только что Хаук едва не рыдал но теперь в его голосе послышался праведный гнев убежденного в своей невиновности.
Харальд кивнул, подводя итог:
- Таким образом, либо ты лжешь, либо ты - жалкий слепец, позволивший украсть у себя стрелу и даже не заметивший этого!
- Быть может, но я не убийца, - снова проговорил Хаук. - Я не послушал ее, когда она мне обещала любовь Герды и власть над Землей Фьордов, если захочу! "Только убери со своего пути Хельги, этого отцовского любимчика, что отнял у тебя Герду, и любовь отца, и власть! Все это снова станет твоим!" Она нашептывала мне, но я отказался, отказался!
- Что это была за она? - недоверчиво спросил Харальд.
- Откуда я знаю? Ведьма, старуха, которую я встретил на Тюленьем острове, или кто-то, принявший ее облик. Но я не послушал ее, отказался совершать преступление, - твердил Хаук, точно в бреду, поминутно отирая холодный пот со лба и размазывая по лицу грязь.
- Золотая Змея! И это преступление - ее дело! - в бешенстве прорычал Стирбьерн, сжимая кулаки. Напряженные мышцы его рук судорожно шевелились. Что толку от всей его силы, когда врага не дано даже увидеть в лицо, не то что сойтись с ним в честном бою!
- И мой сын пал не в бою, как подобает воину! - словно эхом отозвался Харальд, видя, как его сыновья укладывают Хельги на носилки из копий. - Теперь он не попадет в Вальхаллу, не будет пировать за столом Одина, и в последнем бою - Рагнароке, - не сразится за богов и людей. Он до конца времен останется в ледяном царстве Хель...
Такая скорбь звучала в его голосе, что Хаук, уже не пытаясь доказать свою невиновность, тихо произнес:
- Если тебе станет легче, отец, убей меня прямо здесь, у тела Хельги. Я сам умру охотнее, чем жить опозоренным.
Но конунг лишь скользнул по нему невидящим взглядом.
- Нет, я не могу единолично решать твою судьбу: все же ты мой сын... Тебя отведут в Сванехольм, и там тинг обсудит, виновен ты или нет. Постарайся доказать свою невиновность. А сейчас - Лодин, Халльдор, возьмите его!
Хаук только невесело усмехнулся в ответ.
- Доказать на тинге, когда даже родные мне не верят? - он огляделся по сторонам, надеясь заметить хоть один сочувствующий взгляд. Но тщетно - даже Кнуд, родной его брат, упорно отводил глаза.
Двое сводных братьев схватили Хаука под руки, повели за носилками. Он пошел с ними, не сопротивляясь, казался совершенно покорным судьбе. Но вдруг быстро скользнул вниз, не пытаясь переломить своей силой хватку двух пар крепких рук, а освобождаясь от нее. Прежде, чем братья опомнились, Хаук уже мчался по лесу огромными скачками, прямо к обрыву. Слыша за спиной топот догоняющих ног, он бежал еще быстрее, точно затравленный олень. Бежал от своих родичей, гнавших его, как зверя. Надеялся ли он спастись? Нет! Вот перед ним уже разверзлась длинная каменистая трещина, точно рана, оставленная землетрясением. Не останавливаясь ни на миг, беглец бросился вперед. Взвился серый плащ, точно парус на ветру, и Хаук исчез. Братья, едва успев остановиться на краю пропасти, вцепились друг в друга, помогая удерживаться, и в ужасе уставились вниз.
- Он... прыгнул вниз, - ошеломленно сказал Лодин своему отцу, появившемуся во главе погребальной процессии спустя некоторое время. - Значит, все-таки он убийца, и не хотел нести наказание.
Но Харальд, к удивлению своих незаконных потомков, да и многих других, задумчиво покачал головой.
- Быть может, он и вправду был невиновен, как и клялся нам, и не захотел жить под подозрением. Если бы его судьбу решал тинг, возникли бы споры, может быть, даже вражда между уважаемыми людьми из-за судьбы Хаука, и все это сыграло бы на руку врагу. Возможно, Хаук своей смертью спас нас от еще худших напастей. Хоть крепость Страны Фьордов и так пошатнулась, и в моем доме подрублена главная опора, - он указал назад, где четверо викингов несли тело Хельги.

[Эйлин]

Вот и обнаружился  предатель! С гнильцой оказался воспитанник.   А Хельги жаль!
Спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Артанис]

Эрэа Эйлин, огромное спасибо, что хотя бы Вы продолжаете читать!

Глава 11. Погребальный обряд
Когда тело Хельги внесли в ворота конунговой усадьбы, мать, королева Ингрид, первой встретила процессию у ворот. Она с первого взгляда поняла, что ее сын мертв. Быстро подошла, безотрывно глядя, как братья укладывают его на ложе, накрытое черным со звездами плащом. Потом бережно поправила его голову, словно Хельги спал и мог проснуться. Наконец, королева закуталась в покрывало и склонилась к смертному ложу сына, замерла так без движения, будто каменная. И все это - молча; ни стона, ни крика, ни всхлипа не донеслось от нее.
Рядом упала без сознания Герда, и заплаканные служанки ухаживали за ней, уложив в постель в тех самых покоях, где совсем недавно жила она с Хельги. В усадьбу стали собираться люди. Весь Сванехольм был с быстротой молнии оповещен о случившемся, и все, кто мог, явились проводить старшего сына конунга, которого все очень любили. Все были печальны, и многие из суровых викингов не скрывали слез. Родные и домочадцы плакали все, и никто бы не осудил их. Только не в этот день. Это было понятно. Иное дело - Ингрид, на которую люди глядели почти с суеверным опасением. Только краснокожая Уит-Уис, прижимаясь к плечу Стирбьерна, указала на королеву и произнесла на своем языке, так что ее никто не понял, кроме мужа:
- Вот такая женщина достойна быть подругой самого главного вождя! У нас уважают женщину. которая не может плакать, даже если гибнет ее племя. При маленькой ране кровь течет наружу, но при большой - течет внутри, не видная глазу. Так и слезы, кровь души.
Стирбьерн вздохнул и молча обнял жену...
А королева Ингрид сидела так над телом сына до самого вечера, не замечая ни родных, ни гостей, ни слуг, занятых подготовкой к похоронам. Даже когда младшие сыновья сели рядом, обнимая ее за плечи, а Фрейдис положила подбородок на плечо матери, та и не шевельнулась. Пришла в себя она совершенно неожиданно, встала, нашла глазами мужа и произнесла глубоким и низким голосом:
- Погода вместе с нами оплакивает Хельги... Солнца не жди, оно не вернется наутро. Покрывало ночи скрывает солнце, так будет вечно, если мы сами себе не поможем.В Священной Роще сияет солнце, туда нет ходу врагам - йотунам. Но вы не прячьтесь и не бегите. Только железом купишь свободу, и солнце вернешь Срединному Миру. Пусть у врага золото будет, люди - точите мечи из железа!
Харальд даже вздрогнул при этих словах, ужасная мысль пришла ему в голову: "Неужели сошла с ума?!" Но Ингрид, как ни в чем не бывало, принялась отдавать распоряжения, сама же со своими служанками обмыла тело сына и нарядила его в лучшие одежды. Холодная, невозмутимая и властная, как всегда.
А ее (ее ли?) пророчество люди Страны Фьордов поняли на следующее утро, когда утром не взошло солнце. Одна за другой гасли предутренние звезды, давно скрылся месяц, но небо лишь немного посветлело, сделавшись тускло-серым, словно источник света пытался прорваться сквозь темное покрывало, подсвечивая его изнутри, но не мог с ним справиться. Лишь над Священной Рощей, вытянувшейся к востоку от Сванехольма до самого моря, небо посветлело, и даже тусклый осенний свет казался невероятно ярким в сравнении с сгустившейся тьмой. Над местом, где стояли храмы Асов и возносились молитвы к небу, никакое колдовство не было властно. Лишь мелкий, но затяжной дождь лил всю ночь и продолжился утром. Природа и впрясь оплакивала Хельги.
Несмотря на завесу тьмы, жители и гости Сванехольма продолжали собираться к усадьбе конунга. Кто жил далеко, приезжал на коне или в повозке, рыбаки с прибрежных островов приплывали на лодках, с трудом преодолевая снова разбушевавшийся шторм. Все хотели проводить в последний путь Хельги, который был всегда приветлив к самым бедным бондам и даже рабам. Но, помимо того, жители Страны Фьордов, пробираясь сквозь мокрую морось, находя дорогу в темноте на ощупь и по памяти, то и дело скользя на мокрой земле, шли еще и за поддержкой туда, где имели право получить ее. Люди были испуганы исчезновением солнца. Теперь даже до самого приземленного упрямца, в жизни не поднимавшего глаз от своих сетей или от плуга, дошло, что происходит нечто неладное, и это касается всех без исключения. Одно и то же солнце светит для конунга и для последнего трэля. А теперь вот солнца не стало. На кого же, если не на конунга, поставленного над ними волей Асов, мог опереться народ?

[Артанис]

Но что мог сделать Харальд, выйдя к ним на крыльцо с младшими своими сыновьями? Солнце не вернешь на небо... И он проговорил, стоя перед ними в простой одежде, без украшений, с непокрытой головой, не замечая, как дождь стекает по его мокрым волосам и бороде:
- Трудное сейчас пришло время, такое трудное, что уж не последние ли это времена, о которых богам поведала древняя вёльва? Мы готовы сейчас похоронить моего сына, убитого бесчестно, на охоте, украденной стрелой. Он должен был наследовать мне, стать новым конунгом, а теперь не вознесется в Вальхаллу, а отправится в мрачное царство Хель. Так же и его брат, убивший себя, чтобы избавиться от подозрения. Вы видите: и мой дом сейчас превосходит ваши богатством и славой, но не счастьем. И небо почернело для меня, как и для вас. Сегодня, после похорон, мы принесем в жертву десять белых быков; быть может, тогда Асы пошлют знак, в чем мы прогневили их и как нам искупить свою вину. Если же это происки злых сил, а не кара богов, то мы справимся, если будем готовы! Или кто-то из вас струсил? - ядовито усмехнулся конунг. - Если среди вас есть боящиеся темноты, как детишки, пусть сейчас бегут к своим мамочкам, не путаются под ногами у мужчин!
Здесь острое слово помогло; если кому-то и было не по себе, то даже самые отчаянные трусы на время воспряли духом, желая хотя бы в собственных глазах казаться лучше. Лица людей в полутьме казались белыми призраками, их одежды - одинаково серыми. На многих были уже надеты меховые плащи - воздух, не согретый солнечным теплом, оставался таким же холодным, как ночью, и все понимали, что это лишь начало.
Похороны Хельги были назначены к полудню, хоть его теперь трудно было отличить от полуночи. На всякий случай, звучный рог Рольфа Седого еще раз оповестил всех о несчастье. Но и без того к назначенному сроку на берегу фьорда собрались все, кто мог.
Конунг не пожалел для погребения любимого сына всего самого лучшего. Лучший драккар покойного, "Серебряную русалку", подготовили, чтобы отправить Хельги в вечность. Он сидел на носу корабля в кресле, которое когда-то сам украсил резьбой, совсем как живой, все еще улыбаясь, облаченный матерью во все алое. На коленях у Хельги лежал меч, добытый им в земле франков, а у его ног лежали заколотый белый конь и любимая собака. Пусть не Один в Вальхалле, так Владычица Царства Мертвых - Хель примет его с почетом, сразу узнав, что перед ней сын конунга, достойный стать первым среди добрых людей, умерших не в сражении.
Вокруг мертвых тел были разложены просмоленные связки хвороста, занимая все свободное место, от форштевня, где изгибалась, вскинув руки морская дева с лицом Герды, до самой кормы. Был поднят черный парус, как и на всей флотилии Сванехольма. Но над ним трепетал и личный вымпел Хельги - синий, с сияющим солнцем. Будто светлая ласточка, он теперь бился над мачтой "Серебряной русалки".
А у мачты был привязан разбитый, изувеченный труп Хаука, который братья с трудом вытащили из пропасти. Конунг распорядился и этого своего несчастного сына отправить вместе с Хельги, его рулевым. Был ли он виноват или нет - это им там теперь должно быть виднее. И вокруг Хаука тоже лежали просмоленные связки хвороста; только поджечь их - и все вспыхнет громадным костром.
На море еще сильнее бушевал шторм. В сгустившейся тьме волны, накатывающиеся на берег с гулким стоном, казались совершенно черными, без блеска, лишь от взятых с собой факелов по воде пробегали яркие блики. Но именно теперь почти невидимое море ощущалось еще более грозным и могучим; это была стихия превыше человеческих сил. Викингам ли не знать, на что способно море! Даже самые опытные из них сегодня с тайным опасением вслушивались, как оно бросается на штурм установленных богами пределов, точно чудовище, запертое в клетку. Шевелились суеверные мысли: если солнце скрылось именно в день смерти Хельги, то почему морю не вырваться из берегов и не затопить весь Срединный Мир именно теперь? Но вслух никто не смел о таком говорить: как раз услышат злобные морские духи! Кроме того, все знали: в море струсивший погибнет первым. А им предстояло сегодня выйти в море; недалеко, всего лишь до границ фьорда, но и это в шторм было опасно. И все-таки, никто не отказался проводить Хельги в последний путь. Не только не отказался - лучшие из них сочли для себя честью отвести "Серебряную русалку" в последний путь.
Но прежде следовало еще сказать прощальные слова. Конунг с женой поднялись на борт еще стоявшего на берегу драккара. При свете множества факелов, наконец, стало светло почти как днем, и все увидели, как родители склонились над телом сына. Но слов никто не услышал; видно, не предназначены они были для посторонних. Не было среди провожающих Герды; она захворала и теперь лежала в лихорадке под присмотром служанок.
Зато остальные говорили, стоя вокруг. Стирбьерн, не сводивший глаз со штормового моря, словно надеялся заметить там блестящую чешую Золотой Змеи, первым молвил сурово:
- Хельги никого не боялся, хоть и не рвался первым драться ни с кем. И за его гибель враг дорого заплатит.

[Артанис]

Благодарю всех, кто не читал!

Сигурд, ставший теперь наследником отца, проговорил за себя и за младшего брата:
- Пока был жив Хельги, мы с Гуттормом имели право оставаться беззаботными мальчишками. И было бы лучше для всех, если бы так было всегда. Теперь вот я - старший, но я понятия не имею, как им быть. Лучше бы никогда этого не узнавать...
Даже Йорм сегодня был непривычно грустен. Видно, и он в глубине души сожалел о трагической гибели Хельги, хоть и необходимой ради осуществления его замыслов.
- Будь все такими, как Хельги, может, и стал бы мне дом конунга родным. Никогда он не ссорился со мной, как другие, не наказывал за мои шутки, - тихо промолвил он.
А Ульв Черный неожиданно  произнес первым из братьев, и остальные подхватили за ним:
- Прощай, брат! - и взялись за весла, собираясь вывести "Серебряную русалку" в море. Уже конунг с женой спустились на берег, остались только гребцы.
И вдруг на причале раздался крик, полный боли и отчаяния, как стон раненой чайки. И все увидели бегущую прямо к морю женщину. В длинном белом платье, с разметавшимися по плечам светлыми волосами, она казалась бледным призраком в сгустившейся тьме. Никто не успел ее остановить; она пролетела мимо собравшихся на берегу, взбежала на борт драккара прежде, чем успели убрать сходни. "Точно белая птица!" - ошеломленно подумал Гутторм. А в следующий миг они с братом уже удерживали в руках неистово сопротивляющуюся Герду. Всегда нежная, хрупкая жена Хельги теперь превратилась в яростного берсерка, так что двое юношей с трудом могли удержать ее. Она хрипло стонала и звала мужа, едва ли узнавая тех, кто теперь был перед ней.
- Она бредит! У нее лихорадка, - сказал Сигурд, коснувшись пылающего лба молодой женщины. - Герда! Герда, очнись же!
Но ей, казалось, все равно было, какой ценой вырваться из их рук, а юноши не могли применять настоящих захватов, из тех, что при дальнейшем сопротивлении ломают кости противнику. В какой-то момент им пришлось разжать руки, и Герда, освободившись, крикнула: "Хельги, я иду к тебе!" 0 и полоснула себя по горлу припасенным в рукаве ножом. В красном свете факелов на берегу и на корабле все ясно разглядели, как ее белое шерстяное платье пропитывается кровью. Она медленно склонилась, падая на бок, но братья подхватили ее и бережно усадили рядом с Хельги. На берегу рыдали служанки, которым поручено было смотреть за больной.
- Вели казнить меня, госпожа, это я не доглядела! - призналась одна из них, обнимая ноги королевы Ингрид. - Остальные все ушли сюда, смотреть, я одна осталась. Отвернулась, чтобы заварить для госпожи лечебное питье - а ее уже нет! И ведь до того лежала спокойно, я думала, она спит... А вышло вот как; и не догнать ее было, не остановить.
- Значит, это не твоя вина, Элла, - ответила королева еще более холодным, отчужденным голосом. - Судьба Герды - уйти вслед за Хельги. Так для нее лучше. Пусть она вместе с ним уйдет в последнее плавание...
И вот, наконец, "Серебряная русалка" вздрогнула и медленно отчалила от берега; ее длинные весла в последний раз взрезали бурные волны. За ней последовали еще десять драккаров. Не за богатой добычей вышли они в штормовое море, под погасшим солнцем, но чтобы проводить в последний путь Хельги, сына Харольда.
Ветер, на их счастье, был южный, тот, что приносит из более теплых земель дожди и туманы, но и попутный для мореплавателей, выходящих из Сванехольм-фьорда. Впрочем, все знали коварство ветра и не полагались на него, особенно теперь. Но, как бы там ни было, он позволил всем благополучно миновать опасное место. Братьям Хельги, еще потрясенным только что произошедшим, этот путь даже показался слишком коротким. А между тем, вот оно - открытое море, жилище чудовищ, скрытое зловещей тьмой, ворочает впереди огромные валы, выше мачт драккаров. А с берега видны были лишь огоньки, маленькие, точно светлячки. И такие же огоньки светили оставшимся на берегу - укрепленные на корме факелы.
Уже пора было поджечь "Серебряную русалку" и уходить, уже Стирбьерн, развернув "Молот Тора", поставил его бок о бок, готовясь принять на борт всех живых, только никто из них не решался поднести факел к хворосту. Каждый нет-нет суеверно поглядывал на застывшие, восковые лица Хельги, Герды и Хаука, будто те могли ожить. Никто не произносил ни слова, но каждый про себя надеялся, что почти святотатственное дело совершит другой.
Наконец, Ульв Черный решился первым прекратить это самоистязание. Суровый, с глубокой складкой между бровей, он взял факел и поджег первую связку просмоленного хвороста. Та сразу вспыхнула, за ней другая и третья. Огонь побежал по борту "Серебряной русалки". Ветер обрадованно взвыл, рассыпая снопы искр. Люди, бросив весла, перепрыгивали на "Молот Тора", спасаясь от жара. Только родные братья, Сигурд и Гутторм, на мгновение задержались проститься со старшим.
- Скорее! Огонь сейчас перекинется! - торопил их Стирбьерн, быстро затаптывая первую искру, брошенную на деревянный настил внезапным порывом ветра.
Но юноши покинули горящий драккар, лишь когда он был уже весь охвачен пламенем. Их волосы уже начали скручиваться, лица были черны от копоти, когда их, хватающих ртом воздух,  втащили на борт "Молота Тора".

[Артанис]

С берега охваченная огнем "Серебряная русалка" казалась огромным костром, поначалу еще сохраняющим стройные очертания драккара, но вскоре осевшим, разрушающимся, постепенно поглощаемым огнем и водой. Огню было все равно, что пожирать - хворост, или доски драккара, или мертвую плоть людей и животных. Это было великолепное зрелище - ужасное, как извержение огненной горы, но и не менее прекрасное.
Но на других кораблях некогда было любоваться пламенем. Ветер, до сих ор союзник викингов, предал их, обрушившись теперь с северо-востока, будто хлестнул огромными крыльями. Он подхватил горящий драккар и увлек далеко в море, но и живым грозила теперь та же опасность. Кормчие и гребцы на каждом из них прилагали все усилия, чтобы держаться ближе, не дать шторму себя разбросать. Но это было совсем не просто. Волны вздымались и опадали, как брюхо спящего чудовища, и можно было догадаться, что они норовят оттащить корабли как можно дальше в открытое море. Только по кормовым факелам можно было еще определить, что все десять драккаров пока живы и борются. В остальном же царила кромешная тьма.
Уроженцы Сванехольм-фьорда, по крайней мере, могли идти по памяти, зная даже невидимое направление и все подводные скалы. Но и им приходилось совсем не просто. Гостям же, провожающим в последний путь конунгова сына, было еще труднее вернуться. Один из драккаров подхватило встречным порывом ветра, сломав мачту и смяв парус, как тряпку, а затем швырнуло вперед, прямо на Собачью Пасть. Раздался удар и скрежет, заглушивший на миг даже ревущий шторм, а потом слабый в сравнении с ним человеческий крик. И над подводными скалами встал почти прямо черный силуэт птицеголового драккара, различимый в свете факелов с ближайших кораблей. Появился - и рухнул, переломившись пополам, вздымая волны, будто кит. Кто видел его, узнали "Морской ястреб" ярла Рагнара из Виншён-фьорда, одного из самых влиятельных соратников конунга Харальда. Ту же судьбу едва не разделили и два меньших сванехольмских драккара; в последний момент их гербцы успели свернуть, разглядев, куда их несет.
Сквозь налетевший шквал на гребне волны пролетел еще один драккар. Догорающий факел высветил резную фигуру великого Аса, заносящего молот, будто грозя разбушевавшимся волнам...
- Могучий Тор, пошли нам свою молнию осветить путь, чтобы мы не блуждали во тьме! - произнес Стирбьерн, внимательно вглядываясь перед собой, чтобы не пропустить ни одну из мелей-ловушек, которым изобиловал Сванехольм-фьорд. Но с тем же успехом он мог бы завязать себе глаза. Вокруг - только волны и бешеный ветер. А на берегу, и словно бы недалеко, - спасительные огни, вот только добраться до них...
Но вот наверху пророкотал гром, сначала чуть слышно, затем громче и громче. Сразу стих, будто испуганно притаился, ветер, упали волны. Тор все-таки отозвался на молитву Стирбьерна! Со страшным грохотом ударила молния, распоров завесу тьмы, как нож прорезает ткань. Всего одна молния, длинная и ветвистая, как дерево, осветила весь фьорд холодным сине-белым сиянием. Но этого было достаточно, чтобы разглядеть верный путь. В следующий миг снова стемнело, но теперь уж никто бы не сбил викингов с толку.
Будто преследуя друг друга, уцелевшие драккары спешили к берегу, и на каждом гребцы предпринимали все возможное, чтобы придти первыми. Природный азарт северных воинов взял свое, и все стремились к победе. Не просто над другими кораблями и их командой. Над штормовым морем, поглотившим только что "Морской ястреб", над йотунами, устрашенными молнией Тора. Над мелькнувшими у каждого хоть ненадолго опасениями, недостойными викингов. В память о всех погибших, чтобы порадовались за живых...
Воодушевление Стирбьерна, получившего столь зримый ответ от своего божественного покровителя, передалось и всей его команде, так что долгое время "Молот Тора" шел первым. Но он был тяжелее прочих драккаров, к тому же перегружен, приняв на борт дополнительных людей, и вот, уже неподалеку от берега, его обогнал "Морской змей" из Идре-фьорда. Вильнув кормой, опередил соперника всего лишь на две длины корпуса, и первым причалил к берегу, где с надеждой и тревогой их ждал народ. Ярл Ингвар сам не знал, для чего ему так захотелось победить в это мгновение. Быть может, ему представились медно-рыжие кудри Фрейдис, дочери конунга, хоть он пока еще не пытался ни о чем сговариваться ни с ней самой, ни с ее семьей. Не время было об этом думать перед самой войной, которая, еще не начавшись, уже забирала человеческие жизни, причем среди лучших. Но все же, вопреки всему, Ингвару было приятно, если Фрейдис была сейчас на берегу и видела, что он пришел первым...
Так завершилось погребение Хельги.

[Эйлин]

Величественная и печальная сцена! А королева Ингрид верно сказала про золото и железо.

[Артанис]

Эрэа Эйлин, благодарю Вас, что читаете!

Величественная и печальная сцена! А королева Ингрид верно сказала про золото и железо.

Возможно, что ее устами говорил кто-то из богов.
А печальная сцена здесь, к сожалению, далеко не последняя...

Глава 12. Хозяин Каменного Кургана
Скрытое завесой тьмы солнце стало лишь началом людских бед. Вслед за кромешной ночью на остывшую землю пришел холод. Вместо ледяного дождя теперь беспрестанно шел снег. От него становилось немного светлее, особенно когда светила луна и на небо высыпали звезды, - но это было единственным его преимуществом. Снег заметал до половины дома и все постройки, так что людям приходилось прокапывать себе дорогу, чтобы выйти наружу для обычных повседневных дел. А землянки рабов и поселенцев заносило снегом полностью, и им не оставалось ничего другого, как ночевать под сугробами, подобно тетеревам и куропаткам. Но несколько землянок уже обрушились, не выдержав тяжести снега; живущие в них погибли.
На море день и ночь бушевал шторм. Всем рыбакам давно пришлось переселиться на берег, оставив свой привычный дом, лодку и сети в добычу ветру и волнам. Им тоже предстояло устраиваться, и не без труда. Единственным источником пропитания становилась охота, но и она все чаще становилась безрезультатной. От мороза и снега звери страдали еще больше людей.  Глубокий снег мешал травоядным откапывать себе корм, в нем вязли обессиленные голодом зубры, олени, лоси. А легкие косули и зайцы проваливались в снег на каждом шагу. Охотникам легко было брать измученную дичь, но вот найти ее становилось все труднее.  А с недостатком дичи стали голодать и хищники. Волки сбивались в стаи, кружили вокруг человеческих жилищ, уже без страха заступали дорогу охотникам в лесу. Как лесные демоны, таились хитрые, но и дерзкие рыси. И даже медведи не все залегли в спячку; многие остались бродить по лесам, ища хоть какую-то поживу, отощалые, с впавшими боками, они рычали грозно и печально. А ведь зима только начиналась, и никто не мог сказать, придет ли ей конец!
Только над Священной Рощей по-прежнему светило солнце; хоть и по-зимнему бледное, оно казалось настоящим чудом отвыкшим от света людям. Оно как будто говорило что боги не отвернулись от племени фьордов, но лишь посылают им испытание, которое предстоит выдержать с честью. Ничего более определенного не могли ответить даже жрецы, заколов десять пожертвованных конунгом белых быков и испив их крови. Иногда этот напиток помогал получить знамения от высших сил, но теперь те молчали. А людям становилось все труднее.
Однажды ночью (так теперь называлось то время, когда на небе не светила луна) в одном из поселков бондов поодаль от Сванехольм-фьорда на сеновале шептались четверо парней. Не будь так темно, можно было бы увидеть, что они одеты бедно: холщовые рубашки и штаны, куртки из звериных шкур. Лен или шерсть их семьи, как видно, не могли себе позволить. Они уселись в кружок, сблизив головы, и поминутно замолкали, стоило лишь показаться, что кто-то идет.
- Я что говорю: не хочу больше дома сидеть! Ничего тут не высидишь. Пойду в Сванехольм и попрошу конунга Харальда взять меня на службу. Он, говорят, скоро пойдет на нечисть войной, ну и я с ним, - решительно говорил самый высокий и крепкий из парней.
Но другой, худощавый, с буйными кудрями, насмешливо прищурился:
- Ну да! Только тебя там и ждут! Хороший вояка из тебя получится. Нечисть-то вилами подцеплять будешь?
- Почему вилами? - заморгал высокий.
- А чем еще? У нас и на четверых никакого оружия не найдется, кроме ржавого ножика. Так что придется тебе, Бенгт, идти в викинги с вилами. Только домой не возвращайся: твой отец не устанет тебя пилить, если украдешь их.
Силач смущенно засопел, а третий парень шикнул на друзей:
- Тише вы! Кто-то идет!
- Где? Нет, это крыса, - прислушавшись, ответил четвертый. Потом проговорил задумчиво: - Вообще-то, Бенгт прав. Я тоже готов уйти куда угодно. Сестренки кашляют с утра до вечера, спать нельзя. Боюсь, они умрут, если не станет тепло. Мать плачет по ночам, а отец то и дело злится, будто я бездельник. Так что я тоже пойду служить конунгу. А им пошлю полную телегу всякой снеди и дров, тоже удивятся, как щедро мне платят.
- Значит, вместе, Хрут? - радостно воскликнул Бенгт, хлопая приятеля по плечу.
- Тише ты, медведь! Да! - охнул тот, потирая плечо. - Вот только с оружием у нас и вправду не густо. А без него могут не принять. Вдруг конунг скажет: только мечи на вас переводить! Ах, вы их в руках не держите? Ну и ступайте обратно, к Каменному Кургану.
Но парень, что поначалу смеялся, советуя Бенгту взять вилы, сказал теперь неожиданно серьезно:
- Там теперь есть к кому пойти на службу: все ярлы собрались в Сванехольме, и сам Стирбьерн! Я думаю, меня бы он принял к себе: я сирота, и терять нечего.
- Как, и ты с нами, Ивар? - изумленно переспросили друзья.
Юноша самодовольно усмехнулся.
- Ну да, а почему бы нет, если вы пойдете? Было бы чем драться только. Нам бы хоть по плохонькому копью для начала, мечом-то, конечно, не разживешься...