Властелины ночи

[Drago63]

Написано по мотивам реально происходивших событий, с элементами мистики и триллера.
Предупреждение: имеются описания жестоких сцен! Слабонервным и чересчур впечатлительным людям лучше не читать (или хотя бы пропускать эти моменты).

ВЛАСТЕЛИНЫ НОЧИ
------------------------

СПОЙЛЕРЫ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Сэр Найджел Лоринг слишком часто смотрел в глаза смерти, чтобы убояться ее, когда она действительно пришла за ним. Он мог лишь благодарить судьбу и Создателя за то, что его земной путь окончится на родине, в собственном замке, а не на чужбине или того хуже — в водах морских, где сгинули многие храбрецы, которым он командовал. Искренне покаявшись в прегрешениях своих, вольных и невольных, и получив отпущение от святого отца, достойный рыцарь бестрепетно приготовился переступить незримую и страшную грань, отделяющую бытие от небытия. Только одно огорчало и смущало его: непритворное, беспредельное горе самых близких людей, столпившихся вокруг его ложа в опочивальне замка Туинхэм.
С болью в сердце он смотрел на свою дорогую супругу леди Мэри, изо всех сил старавшуюся сохранить достойное спокойствие, подобающее жене воина и рыцаря. Ее губы дрожали, а на глазах блестела предательская влага. «Не плачь, дорогая, мы обязательно встретимся в жизни вечной и вновь будем неразлучными!» — хотелось произнести сэру Найджелу, но язык уже не слушался…
Леди Мод, их единственная и беспредельно любимая дочь, горько всхлипывала, спрятав мокрое лицо на груди мужа, сэра Аллейна Эдриксона. Его бывшего оруженосца, прославившегося как беспримерной храбростью, так и образованностью, что было большой редкостью в их время. Какое счастье — умирая, знать, что твой ребенок в надежных и любящих руках! Да, хотя леди Мод сама уже мать, для него она — ребенок… «Не плачь, милая моя девочка!» — пытался промолвить отец, но онемевшие губы лишь едва заметно дрогнули.
Сэр Аллейн, ветеран нескольких сражений, сгорбившись и растерянно моргая, сам с трудом сдерживал слезы. «Выше голову, друг мой! Ты же мужчина и рыцарь!» — изо всех сил старался вымолвить его бывший сюзерен. Но тут перед глазами все поплыло и начало затягиваться черной пеленой…
«Так он и жил, и так умер в родном графстве — всеми уважаемый, счастливейший человек», — написал много веков спустя литератор. И ничуть не погрешил против истины.

***


Влад III, господарь Валахии, вошедший в историю под прозвищами «Дракула» и «Цепеш», слишком часто видел смерть, чтобы бояться ее. Он не хотел лишь той смерти, на которую чаще всего обрекал людей. Потому что при одной мысли о том, как его внутренности будет медленно раздирать острый наконечник кола, по спине текли струйки ледяного пота. Топор, веревка, вода, даже костер, но только не кол! А лучше всего, конечно, пасть в бою, как и подобает бесстрашному воину, при одном имени которого содрогалась от ужаса и бешенства могущественная Османская Империя! Сабля, пуля, стрела, копье — что угодно. Лишь бы не кол…
Он рубил саблей с равнодушным отчаянием приговоренного к смерти, который знает, что спасти его уже не сможет никакое чудо и хочет лишь одного: дороже продать свою жизнь. Прихватить с собой как можно больше врагов… В нем не было ни страха, ни ненависти. Лишь горькая обида: ведь эти же люди, которые окружили его кольцом, словно пастушьи собаки — матерого волка, когда-то готовы были идти за ним в огонь и воду! Как все переменилось за то время, что он просидел в темнице у венгров!
О силе и выносливости Влада, а также о его фехтовальном искусстве не зря ходили легенды. Но всему рано или поздно приходит конец. Рука устала наносить разящие удары, дыхание сделалось тяжелым и хриплым, соленый жгучий пот заливал глаза.
Поняв, что он не продержится долго, Влад торопливо полез левой рукой в карман, вытащил маленький флакончик со стеклянной пробкой. Алхимик из Буды клялся всеми святыми, что средство надежное и действует почти мгновенно. Вроде не врал. За долгие годы валашский господарь хорошо научился отличать истину от обмана… Тем более, что алхимику самым подробным образом объяснили, что будет и с ним, и с его семейством в случае лжи. «Я тебя и с того света достану!» — очень серьезно произнес Влад, уставившись на венгра своим пронзительным полубезумным взглядом, выдержать который мог только храбрец, и то далеко не каждый.
Вытащив на ощупь, не глядя, пробку из флакона, господарь запрокинул голову и влил в пересохший рот содержимое. Он успел ощутить пряный горьковатый вкус и подумать: «Вы не увидите меня на колу, собачьи дети!» Потом дыхание перехватило железным обручем, а перед глазами задернулась черная шторка.
Он не чувствовал, как его, упавшего, топтали и рубили на куски, осыпая самой грязной и богохульной руганью.
«Так умер он на сорок шестом году земного своего бытия, оставив по себе страшную память, проклинаемый и ненавидимый», — вывел на листе пергамента безвестный монах из монастыря, вблизи которого был убит Дракула.

[Drago63]

                                              СПОЙЛЕРЫ

***


Когда наступает ночь, приходит мое время. Я становлюсь безраздельным властителем этой гористой местности, испещренной ущельями и заросшей густыми лесами, господином над жизнью и смертью жалких обитателей деревушек, которых здесь так много, что самый ученый человек не запомнил бы их названий.
Впрочем, мне эти названия никогда не требовались. Я знаю одно: в деревушках — дома (если так можно назвать убогие тесные хижины), а в них живут двуногие существа, мясо которых очень вкусно. Впрочем, их кровь тоже всегда манила меня… Солоноватая, придающая бодрости, она служила прекрасным добавлением к мясу. С того незабываемого дня, когда я впервые утолил голод необычной добычей.
Этих двуногих природа обделила умением быстро бегать, как кабаны, каркеры (1) или читалы (2), или мгновенно взбираться на деревья, как те же лангуры (3), например. Впрочем, на деревьях они тоже от меня не спаслись бы. Я ведь не Полосатый Убийца! Тот чудовищно сильный, но слишком тяжелый. По деревьям лазать он не умеет. А вот я — могу.
Но пока мне это умение не нужно. Добычу надо брать там, где легче всего ее встретить — таков один из Законов Джунглей. Четвероногую дичь — у водопоев, на тропах и на полянах, где она кормится, а вот двуногую — возле ее логова. Жилища, то есть.
Правда, двуногие в последнее время стали осторожнее. Благословенные времена легкой добычи, когда они даже не запирали двери своих лачуг, остались в прошлом. Мне остается лишь со снисходительной улыбкой вспоминать, как я бесшумно заходил внутрь, убивал и утаскивал добычу, причем остальные обитатели ничего не видели и не слышали. Удивляться тут нечему: у них что зрение, что слух — одна насмешка! А уж когда наступает кромешная темнота (лучший мой друг), они становятся беспомощными, как новорожденные котята.
Да, они стали осторожнее. Теперь, едва лишь начинает смеркаться, все двуногие торопливо прячутся в лачугах. И крепко запирают двери. Что же, у меня две возможности получить вкусную еду: терпеливо ждать, пока кто-то все-таки выйдет наружу (надо отдать двуногим должное: они, как и мы, не любят гадить в жилище), или сломать эту самую дверь. Я с равным успехом использую и тот, и другой способ. А иногда пробиваю дыру в стене, выбрав самый слабый участок. Тем более, что природа меня силой не обидела.
Да, хотя я уже немолод, силой могу помериться с любым наглым юнцом, не уважающим старших. Но желающих проверить это давно уже нет. Все мои собратья на много дневных переходов вокруг знают: туда, где правит Ужас Из Рудрапраяга (представьте, именно такое название дали мне двуногие!) лучше не соваться. Вот сестры, особенно когда зов природы становится особенно сильным, желанные гостьи в моих владениях…
Я как-то слышал разговор двуногих обо мне. Они готовили место, откуда один из них собирался стрелять в меня (называли его чудным словом «махан»). Им казалось, что они и работают тихо, и говорят чуть ли не шепотом… Мне стоило немалого труда сдержать громкое презрительное фырканье (это у нас означает то же самое, что хохот у двуногих). Произведенный ими шум мог бы насторожить даже глупого новичка. Что уж говорить про меня! Так вот, один из них утверждал, что я — какой-то Влад Цепеш. Точнее, его реи… реинка… Очень трудный язык у двуногих, челюсть можно вывихнуть! Словом, будто в меня вселился дух того самого Влада-кровопийцы…
Интересно, а кто он, этот двуногий по имени Влад? Вот бы попробовать на вкус!

                                          ***


Человек, неторопливо и бесшумно шагавший по лесной тропе, имел самую обыкновенную, ничем не примечательную внешность. Среднего роста, в рубашке цвета «хаки» с накладными карманами на груди, шортах чуть выше колена, кожаных туфлях на резиновой подошве и плотных гетрах, с широкоскулым обветренным лицом, характерные черты которого безошибочно указывали на изрядную долю ирландской крови, он был бы похож на мелкого чиновника, инспектирующего вверенную ему территорию. Если бы не винтовка 275-го калибра (4) в его загорелых натруженных руках и внимательный, цепкий взгляд светло-голубых глаз. Это был взгляд человека, привыкшего рисковать жизнью — спокойный, но предельно сосредоточенный, мгновенно замечающий любую мелочь, даже самую ничтожную. Потому, что в его ремесле за ошибку платят кровью. Не только чужой, но и своей.
Тропа пошла под уклон. Сквозь поредевшие заросли стали видны дома, густо облепившие крутые каменистые склоны реки. Послышался и глухой, пока еще слабый, рев воды. Бурная река Алакнанда именно в этом месте вбирала в себя приток — реку Мандакини, лишь немного уступавшую ей по ширине и полноводности. Место их слияния, отмеченное вечно клокочущей белой пеной у порогов, и порождало великую реку Ганг, священную для жителей этой страны. «Жемчужины Британской Империи», как с гордостью называли ее обитатели метрополии, большинство которых презирали и Индию, и ее народ. Точнее, народы, коих здесь было великое множество. Презирали или в глубине души, или открыто, даже не скрывая, что считают индусов людьми второго сорта.

[Drago63]

СПОЙЛЕРЫ

Знаменитого охотника Джима Корбетта это ранило и возмущало до глубины души. Он родился и вырос в предгорьях Гималаев. Эта страна была его домом. Он легче находил общий язык с самым невежественным и нищим крестьянином-горцем, тяжким трудом добывавшим пропитание себе и своему семейству, нежели с жителем метрополии, брезгливо кривившимся при виде здешних условий и порядков. А когда он слышал от приехавших презрительно-грубые слова о том, какая грязь, дикость и невежество царит в «Жемчужине», так и хотелось огрызнуться, высказав все, что накипело на душе.
Но, слава Богу, есть и другие англичане. Например, его верный друг Ибботсон, который сейчас ждет его в охотничьем бунгало… Которого беспощадно критикуют бездарные писаки-газетчики, буквально исходя едкой желчью: пошел уже восьмой год, как леопард-людоед терроризирует бедных жителей Рудрапраяга и местности на много миль вокруг, а власти не принимают никаких мер! Наверное, они соизволят оторвать филейные части от удобных мягких кресел лишь после того, как зверь сожрет кого-то из их близких родственников. Это Ибботсон-то не принимал никаких мер?! Ах, бесстыжие бумагомараки! Вас бы сюда, в эти леса и горы, хоть на день! По-другому бы запели.

***


Пустой желудок все чаще и настойчивее напоминал о себе. Но я не торопился, я ждал. Терпеливо ждал. В моем деле терпение столь же важно, как осторожность. Только поэтому я до сих пор жив и время от времени наслаждаюсь самым восхитительным мясом — человечиной. Да, эти двуногие вкуснее, чем даже каркер, не говоря уже о кабане.
Как только наступит полная темнота, я попробую взломать дверь, которая два дня назад привлекла мое внимание. В случае удачи, меня ожидает сытный ужин. То есть не совсем сытный — сколько там мяса в мальчишке! Его хозяина хватило бы на куда больший срок. Но тот двуногий спит за очень прочной дверью. И стены его жилища куда крепче…
«Бери самую доступную добычу, ничем не брезгуя!» — вот еще один из мудрых Законов Джунглей. Я так и буду действовать.
Маленький двуногий пасет стадо коз, принадлежащих его хозяину. Когда начинают сгущаться сумерки, он пригоняет их в деревню. Хозяин дает ему немного еды, а потом запирает вместе с козами в небольшой постройке (которую называет странным словом «хлев»). Два вечера подряд, спрятавшись в кустах на краю деревни, я внимательно следил, как в дверные скобы вставляют железный штырь, а потом еще укрепляют его деревянным клином, заколачивая камнем, чтобы вошел глубже и держал крепче. Судя по доносившимся из хлева звукам, маленький двуногий приваливал к двери, открывавшейся вовнутрь, камень. Для большей безопасности. Фр-р-ррр! Ох, какие же глупые эти двуногие! Неужели они думают, что у меня не хватит силы отбросить этот камень?
Ну вот и сейчас все так же… Хозяин заколотил клин, мальчишка привалил дверь камнем… Какая жалость, что пока еще светло! Я бы в два счета добежал до большого двуногого и сомкнул клыки на его горле. Но меня могут увидеть. Кто знает, может, у кого-то из соседей есть страшная трубка, изрыгающая огонь? Кажется, они называют ее «ружье».
Не буду напрасно рисковать.

[Drago63]

СПОЙЛЕРЫ

***


— Ничуть не посягаю на священную свободу прессы, — устало вздохнул высокий тощий человек с залысинами, откинувшись на спинку стула. — Но, честное слово, нередко охватывает мысль, что многие представительницы первой древнейшей профессии куда благороднее и честнее, чем труженики второй! И по крайней мере, в своем деле разбираются… Извини, я не жалуюсь и не ною. Просто накипело.
Корбетт кивнул, отхлебнув горячего чаю.
— Это уж точно… Щелкоперы — что твоя акула. Наглая и ненасытная.
— Точнее, как этот проклятый леопард! — заскрежетал зубами Уильям Ибботсон, глава администрации округа Гарвал. — Ну ты же все знаешь, Джим! Мы приглашали лучших охотников, назначали награду, установили на звериных тропах кучу капканов и клеток-ловушек… Даже раздали всем патвари (5) яд, чтобы отравлять трупы! Мало того, я лично добился, чтобы любой несудимый мужчина округа получил право владеть огнестрельным оружием. А это было непросто, поверь!
— Еще бы! — подтвердил Корбетт.
— В конце концов, сам пытался его выследить, несколько раз сидел ночью в засаде возле трупов! Что я еще могу сделать?! — хлопнул ладонью по крышке стола Ибботсон. — Кто же виноват, что эта проклятая тварь обладает просто дьявольской осторожностью и везучестью! Что ее даже яд не берет, хотя как это возможно — уму непостижимо. Но разве чертовым газетчикам объяснишь? Для них все просто и понятно: раз людоед до сих пор жив — значит, администрация палец о палец не ударяет. Вот так.
— Не обращай внимания, Вилли, — охотник, допив чай, отодвинул пустую кружку. — Во-первых, репортеры — люди подневольные. Хоть и обожают кричать на всех углах о своей свободе! Что скажет хозяин, о том и пишут. Иначе мигом окажутся на улице. Во-вторых, ручаюсь чем угодно, они понятия не имеют, что это такое — охотиться на людоедов. Как это трудно и опасно. И о том, что собой представляет местность, где действует рудрапраягский убийца. Увидели бы своими глазами эти горы с лесами и ущельями, по-другому бы заговорили.
— Ты так думаешь? — недоверчиво хмыкнул Ибботсон. — Скорее всего, продолжали бы писать прежнюю чепуху. — Он, выпрямившись, начал говорить резкими, «рублеными» фразами, оживленно жестикулируя правой рукой, сжатой в кулак — будто обвинитель на процессе, требующий смертного приговора убийце: — Эти проклятые писаки возомнили себя всесильными! Они воображают, будто одного их слова достаточно, чтобы возвеличить человека или смешать его с грязью! Мы все должны им в ножки кланяться, вымаливая похвалу! Вот этому оказать протекцию, а этого — изничтожить… Было время, смирненькие ходили, а теперь зарвались, удержу им нет! Пустомели несчастные!
Корбетт растерянно охнул. На его загорелом простодушном лице читалось неприкрытое сочувствие.
— Вилли… Тебе срочно нужен отпуск! Этак же и рехнуться недолго! Ради Бога, бросай все и поезжай куда-нибудь! И не читай газет!
Ибботсон недоуменно посмотрел на друга. Потом расхохотался.
— Извини, Джим, я не хотел тебя огорчать. Это же цитата из «Затерянного мира»! Слова профессора Челленджера о репортерах. Знаешь, я с ним полностью согласен. Жаль только, что не могу поступать с щелкоперами, как тот персонаж.
— А что он с ними делал? — поинтересовался охотник.
— Бил и вышвыривал из своего дома, — усмехнулся глава администрации. — Потом платил штраф и становился героем очередной скандальной статейки. Но ничуть об этом не жалел. Моральное удовлетворение, знаешь ли… К сожалению, я себе подобного удовольствия доставить не могу. Государственный чиновник, как-никак. Хотя руки порой просто чешутся! Терпеть не могу вранья и непрофессионального отношения к делу.

[Drago63]

СПОЙЛЕРЫ

— Видать, крепко достали репортеры того профессора, — покачал головой Корбетт. — Примерно как тебя.
— Это уж точно! — улыбнулся Ибботсон. — Советую, как-нибудь на досуге прочитай эту книгу. Она тебе понравится, ручаюсь! Особенно придется по душе один герой — лорд Джон Рокстон. Путешественник, охотник и борец за справедливость. В чем-то на тебя похож.
— С досугом у меня всегда проблемы, ты же знаешь, Вилли... Но раз советуешь, почитаю. Когда, с Божьей помощью, разделаемся с людоедом. Кто автор?
— Ну о нем ты наслышан! Знаменитый Артур Конан Дойль!
— Создатель Шерлока Холмса?
— Именно.
— Эх, наворотил он чепухи в своей «Пестрой ленте». Змеи же не слышат! И после укуса болотной гадюки была бы такая кровяная опухоль! — укоризненно нахмурился Корбетт.
Глава администрации весело рассмеялся.
— Уж извини, забыл он с тобой посоветоваться. Кстати, Джим, ты похож не только на лорда Джона. У Конан Дойля есть еще один герой — сэр Найджел Лоринг. Из романа «Белый отряд». Точь-в-точь как ты. Невысокий, храбрый до безумия и вместе с тем — осторожный, рассудительный. Всегда готовый защитить слабого. Щедрый до безрассудства и абсолютно чуждый всякого стяжательства. Честное слово, если бы я верил в здешних богов, поклялся бы, что ты — его реинкарнация! Хоть и весьма далекая…
Охотник усмехнулся:
— Ты мне льстишь, Вилли! Или сговорился с местными жителями. Те тоже считают меня чуть ли не святым.
— А как же иначе! — горячо возразил Ибботсон. — Ну ладно, я состою на службе, мне положено. А ты-то для чего тратишь время, силы, деньги? Рискуешь жизнью, наконец? И ведь даже не берешь награду!
— Ну отчего же, — протестующе поднял руку Корбетт. — От наградного ружья за чампаватскую тигрицу я не отказался. Тут мало какой охотник устоял бы. Больно уж хорошее!
— От ружья! О господи… Да ты озолотиться мог! За уничтожение людоеда, убившего четыреста тридцать шесть человек — всего лишь ружье! Почему не взял денег? Почему потом всегда отказывался? Ты же их зарабатываешь, честно зарабатываешь, рискуя головой! Ладно бы был богачом…
— А я богат, Вилли, — в голосе охотника прозвучала искренняя убежденность. — Людская любовь и доверие — вот мое состояние. Я понимаю, ты желаешь мне добра. Но нельзя брать плату за спасение от смерти.
— Но почему?! — воскликнул Ибботсон. — Ведь хирург, спасающий людей, берет плату за труды. И это справедливо. Ему тоже надо есть, пить, одеваться…
— Ну а моя плата — сознание того, что я избавляю несчастных беззащитных людей от кошмара. Что им не приходится больше вздрагивать от малейшего шороха и сходить с ума, когда ребенок немного задержался по дороге домой. Слава Богу, какие-никакие сбережения есть, крыша над головой есть. А больше мне ничего не нужно.
— Точно, Найджел Лоринг! — вздохнул Ибботсон, поднимаясь со стула. — Ладно, пора спать… Нам, по крайней мере, не придется вздрагивать от малейшего шороха. Дверь здесь крепкая, ставни на окнах — тоже. Людоед сюда не заберется.
— Интересно, найду ли я завтра утром его следы на террасе? — задумчиво произнес Корбетт. — Два раза он уже приходил… Спокойной ночи, Вилли! Да, кстати, я знаю, что Джейн собирается приехать к тебе. Не волнуйся, я переселюсь в лагерь. Не стану вас стеснять.
— В лагерь?! Под открытым небом?! — ахнул Ибботсон, изменившись в лице. — И думать забудь! В конце концов, здесь достаточно места…
— За оградой из колючего кустарника столь же безопасно, как в этом бунгало, — решительно заявил Корбетт, направляясь к двери соседней комнаты.

[Drago63]

СПОЙЛЕРЫ

***


Все произошло довольно быстро. Даже легче, чем я рассчитывал.
С каждым ударом, когда я налегал на дверь всем весом, клин, удерживавший железный штырь в гнездах, чуть-чуть сдвигался. Совсем немного, едва заметно, но сдвигался. Я продолжал свое дело с неумолимой настойчивостью. А шум меня ничуть не беспокоил: до рассвета никто из жителей деревни не посмеет отворить дверь и высунуться наружу. Даже имея то страшное «ружье». В кромешной тьме они абсолютно беспомощны.
Я знал, что эти звуки вгоняют их в беспредельный панический ужас. Что они сейчас обливаются ручьями пота в своих тесных душных хижинах и страстно желают лишь одного: чтобы я не обратил внимания на другие двери, за которыми они прячутся. И тот двуногий, до слуги которого я сейчас стараюсь добраться, хочет того же.
Клин задвигался сильнее. Еще несколько ударов, и он выскочил из гнезд, шлепнувшись на землю.
Небрежным движением лапы я отправил вслед за ним железный штырь. После чего снова налег на дверь, отодвигая приваленный изнутри камень. Это было очень легко.
У глупого двуногого не хватило соображения прикрепить к косякам двери скобы, в которые можно было вставить крепкую доску. Уж она бы держала дверь куда надежнее камня! Во всяком случае, мне пришлось бы очень повозиться… Теперь же путь к добыче был открыт.
Пищи в хлеву было сколько угодно. Козы, вскочив, сбились в кучу, глядя на меня глазами, округлившимися от ужаса. Я мог бы задавить любую без малейшего труда. Но сейчас меня влекла только одна добыча — та, что пряталась в дальнем углу, за хлипкими планками. Я буквально ощущал волну панического ужаса, исходящую от маленького двуногого. И от этого мой голодный желудок снова напомнил о себе. Мне хотелось есть. А заодно — насладиться чужим страхом и болью.
Я вскочил на спины сгрудившихся коз и быстро направился к цели…


ЧАСТЬ ВТОРАЯ



— Этот мальчик родился под несчастливой звездой, сагиб, — развел руками пожилой индус. — Он был из презренной касты неприкасаемых, к тому же, сирота. Даже если бы его не съел леопард этой ночью, его жизнь была бы очень трудной. Так что потеря невелика. И все равно, я расстроен. Очень расстроен. Кто теперь согласится пасти моих коз только за еду? Если нанять кого-то из жителей деревни, надо будет платить.
Человек, плохо знакомый с местными реалиями, наверное, пришел бы в негодование при виде такой расчетливой жадности и бессердечия. Но Корбетт прекрасно понимал крестьянина-горца. В этих местах сентиментальность — удел сытых и хотя бы мало-мальски обеспеченных людей, которым не приходится считать каждую монетку. По здешним меркам, хозяин коз и так оказал большую услугу бедному сироте-неприкасаемому, избавив его от голода. Теперь же, когда бесплатного пастуха убил людоед, придется раскошеливаться.
В его охотничьем ремесле сентиментальность тоже была недопустимой роскошью, которая могла лишь помешать. Поэтому Корбетт усилием воли подавил жалость, охватившую его при виде останков несчастного ребенка — нескольких костей, размолотых могучими челюстями Ужаса Из Рудрапраяга, и куска скальпа с черными кучерявыми волосами, слипшимися от запекшейся крови, лежавших вперемешку с разорванными лохмотьями. Все остальное было поглощено людоедом.
«Так… Он сюда не вернется, ведь не осталось ни мяса, ни потрохов. Делать засаду бессмысленно».

[Drago63]

СПОЙЛЕРЫ

— Я надеюсь, ты совершишь погребальный обряд, как положено? — спросил охотник, указывая на бренные останки сироты.
— Он же неприкасаемый! — попробовал было возразить бывший хозяин пастушонка. Но, встретив строгий взгляд заледеневших глаз «сагиба», смутился и забормотал: — Раз вы так хотите…
— Да, хочу! И я буду очень огорчен и рассержен, если узнаю, что душа бедного мальчика не обрела покой из-за твоей небрежности или лени, — в голосе Корбетта отчетливо зазвенела сталь.
— Не извольте беспокоиться, сагиб, я тотчас разожгу погребальный костер! — торопливо забормотал крестьянин, кланяясь. Меньше всего ему хотелось, чтобы этот странный человек, о котором твердят, что он садху (6), рассердился. Возьмет и уедет из Гарвала, кто тогда застрелит людоеда?
Охотник, кивнув, стал взбираться по крутому склону к деревне. По пути он скорее для порядка, повинуясь многолетней привычке, снова внимательно осмотрел отпечатки лап людоеда, тащившего прошлой ночью тело мальчика. Эти следы, принадлежавшие старому и очень крупному самцу, он не спутал бы ни с какими другими.
«Сагиб, если вы найдете в джунглях хоть какие-то останки моей несчастной дочери, принесите их мне! Пусть это будет даже маленькая косточка или кусок кожи. Иначе ее душа не будет знать покоя!» — молила его много лет назад обезумевшая от горя женщина, мать шестнадцатилетней девушки, которую убила печально знаменитая чампаватская тигрица. Эта жертва стала четыреста тридцать шестой по счету и последней.
На следующий день он, тогда еще молодой и мало кому известный охотник, застрелил людоеда. Только чудом не оказавшись четыреста тридцать седьмым в его «списке». Ступня несчастной девушки, принесенная из джунглей и завернутая в кусок белой материи, была со всеми подобающими ритуалами сожжена. Корбетт слушал бесчисленные слова благодарности, благословения и пожелания долгих счастливых лет жизни, а про себя поливал самой черной руганью неизвестного ему идиота, выпустившего пулю, которая сломала тигрице два клыка… Поэтому молодой здоровый зверь, потеряв возможность убивать привычную добычу, и стал людоедом.

***


«Обед был не в прок» — так, кажется, говорят двуногие…
То же самое я могу сказать про мальчишку-пастуха. Утоленный (и то лишь на короткое время) голод не стоил кошмарного сна, после которого я долго не мог прийти в себя.
Наверное, не стоило так долго смотреть ему в глаза. Открыл дверь, вошел в хлев, быстро задушил мальчишку, отнес на безопасное расстояние и съел. Вот как надо было поступить! А я… Перемахнув через хлипкую загородку, навис над этой жалкой фигуркой в лохмотьях, которая сжалась в комок, тряслась и скулила. И замер, уставившись прямо в глаза маленькому двуногому.
Хотя, чего скрывать? С некоторых пор я стал замечать за собой, что мне нравится их ужас. Поэтому, если есть возможность, я не убиваю сразу. Жду, пока двуногий от панического страха не превратится в подобие глупого лангура. И только тогда смыкаю клыки на горле. Я сам не могу понять, в чем причина… Впрочем, раз двуногие меняются с годами, почему то же самое нельзя сказать про нас?
В конце концов, мне надоело ждать, и я убил пастушонка. Его шея была такой тонкой и слабой, что сломалась в одно мгновение. Потом я удобнее перехватил мертвое тело и понес к выходу. Глупые козы даже не попытались выскочить наружу, по-прежнему стояли на месте. Так что я снова прошел по их спинам. Выйдя из деревни, спустился по крутому склону, перемахнул невысокую каменную ограду, выбрал удобное место и поел. После чего направился в убежище — небольшое ущелье с такими отвесными стенами, что даже самый ловкий двуногий не смог бы по ним спуститься. А единственный вход завален грудой камней. Для меня это не препятствие, а вот двуногие его быстро не преодолеют. Пока будут возиться и шуметь, я спокойно уйду через узкий лаз в другом конце ущелья.
В этом убежище, много раз верно служившем мне, я решил отдохнуть. А заодно и переварить пищу.

[Tany]

О! Новое творение!   Надеюсь, его не постигнет судьба некоторых, так и не законченных вещей?  Кстати, а где тут сцены для слабонервных и впечатлительных? Ну чтобы разнервничаться и впечатлиться всласть. 
СПОЙЛЕРЫ

Мелкое замечание: строго говоря, неприкасаемые не являются отдельной кастой, они находятся вне всех каст и варн. Собственно, даже пасти стадо им вряд ли бы доверили, даже за бесплатно.

[Drago63]

Будут. Сцены. 

[Drago63]

СПОЙЛЕРЫ

Увы, сон получился кошмарным. Я увидел себя, беспомощно распластанного, в плену у двуногих. Мои передние и задние лапы, широко разведенные в стороны, были крепко привязаны к бамбуковой раме. Я отчаянно извивался, пытаясь порвать веревки, но они были очень прочными, а узлы — затянутыми на совесть.
Двуногие, столпившиеся вокруг, орали, потрясали кулаками, топали и призывали на голову «Злого Духа Гарвала» самые страшные кары. То один, то другой красочно описывал, кого именно из его близких убил «проклятый людоед» (то есть я). Со всех сторон сыпались предложения, каким способом меня следует уничтожить. Сжечь заживо, переломать все кости и оставить подыхать, утопить, запереть в крепкую клетку без пищи и воды и подождать, пока я умру. Кто-то милосердно предложил просто застрелить меня, но его слова потонули в негодующем реве. Мои собратья в период брачных игр и то ревут не так свирепо.
Признаться, я сначала не понял, что означают слова: «На кол кровопийцу!» Хотя было ясно, что ничем хорошим для меня это не кончится. После некоторых колебаний и яростных споров, все больше голосов подхватывали: «На кол!» Моя участь была решена.
В меня плевали, бросали куски засохшей глины, засыпали глаза пылью. Я мог лишь скалить зубы и рычать. Еще совсем недавно каждый из них побелел бы от ужаса, встретившись со мной. Теперь же я был всецело в их власти.
А потом вдруг наступила зловещая тишина. Которая страшнее самых яростных криков и проклятий… Скосив глаза, я увидел в руках одного двуногого длинный крепкий шест с заостренным концом. Видимо, это и был тот самый «кол».
К боковым сторонам бамбуковой рамы, чуть выше моих задних лап быстро привязали веревки. Сразу несколько двуногих ухватились за них, намотав на руки. А потом… Потом мой хвост грубо и презрительно отодвинули в сторону, и я почувствовал прикосновение заостренной деревяшки к заднему проходу.
Вот тогда (не стыжусь признаться) меня охватила не только беспредельная ярость, но и такой же беспредельный, панический ужас… Я зарычал так громко, как только мог, и до предела напряг все мускулы. Мне даже показалось, что веревка, стягивавшая правую переднюю лапу, стала поддаваться. Но тут кончик кола проник глубоко внутрь. Дикая боль, которую трудно даже с чем-то сравнить, свела судорогой брюхо, а потом распространилась по всему телу. Горло запульсировало от спазмов, и грозный рык сменился жалобным скулящим визгом. Да, Ужас Из Рудрапраяга издавал звуки, более подобающие свинье под ножом двуногого, чем властелину ночной тьмы! Из моих глаз покатились слезы.
Злорадно хохочущие двуногие подняли раму вместе со мной и колом. Свободный конец этой проклятой деревяшки они вставили в наспех выкопанную яму, засыпали ее землей и заботливо утрамбовали босыми ногами. Неумолимая тяжесть влекла меня вниз, все глубже насаживая на кол. Боль, и без того кажущаяся мне беспредельной, становилась все сильнее и сильнее. Я извивался, визжа и воя. Из пасти хлынула кровавая пена вперемешку с не переваренными кусками мальчишки, которым я недавно утолил голод.
И тут я увидел ЕГО. Нечетко, сквозь слезы. Это был невысокий рыжий двуногий, из тех, кому моя добыча почтительно кланяется, называя «сагиб». Его кожа, хоть и сильно загорелая, была гораздо светлее, чем у любого в толпе. А в его глазах (тоже светлых) я увидел не злорадное глумление и ликование, а что-то похожее на сочувствие.
«Это уж чересчур, Вилли! — громко сказал он, повернувшись вбок. Я, проследив за его взглядом, увидел еще одного бледнокожего двуногого, из породы «сагибов». Только тот был гораздо выше и почти таким же тощим, как проклятый кол, причинявший мне невероятные мучения. — Даже людоед не заслуживает таких страданий!»
«Ты же знаешь, Джим, что пережили эти бедные люди! — отозвался другой. — У меня нет морального права их осуждать. Оставь, пусть они утолят свою месть».
«Ну а я много раз рисковал ради них жизнью, поэтому имею такое право! — возразил рыжий. — Я христианин и не могу спокойно на это смотреть».
И он вскинул огнедышащую трубку-«ружье», которую держал в руках, направив ее на то место, где у меня находится сердце.
«Господи, вылитый лорд Джон! Точнее, Найджел Лоринг!» — воскликнул высокий, хватаясь за голову.
Я не успел ни понять, что означали эти слова, ни испугаться предстоящей смерти, ни почувствовать благодарности к рыжему двуногому. Страшный удар потряс тело, а перед глазами все задернулось кроваво-мутной пеленой. Последнее, что уловило мое угасающее сознание — громкий негодующий вопль, вырвавшийся из многих десятков глоток…
Я проснулся в холодном поту, тяжело дыша и сотрясаясь от мелкой противной дрожи. Далеко не сразу до меня дошло, что это был всего лишь сон. Страшный сон…
Мой живот громко и требовательно заурчал, указывая, что его надо наполнить. Будто я совсем недавно не съел мальчишку-пастуха.

[Drago63]

СПОЙЛЕРЫ

***


Корбетт всегда гордился своим умением быстро засыпать в любое время суток и в любой обстановке. Если позволяли обстоятельства, конечно. Ему слишком часто приходилось караулить хищников в засаде по ночам, сохраняя максимальную бдительность и абсолютную неподвижность, ничем не выдавая своего присутствия. Поэтому хоть какой-то отдых, даже в самое неурочное время, был для него жизненной потребностью. В самом буквальном смысле слова. Поскольку малейшее ослабление внимания, малейшая задержка в обращении с оружием из-за усталости и сонливости могла стоить жизни и другим людям, и ему самому.
С детских лет, бродя по джунглям с ружьем (если можно было назвать столь громким словом примитивное оружие, одно воспоминание о котором вызывало у охотника снисходительную улыбку), он научился проводить ночи под открытым небом у костра. И крепко, спокойно спал, зная, что ни один зверь не рискнет подойти близко к жаркому огню. Мальчика не пугал даже самый страшный звук, который может раздаться в джунглях — рев тигра. Слыша его сквозь дремоту, он просыпался, спокойно подкладывал в костер еще две-три крупные ветки (устраиваясь на ночлег, главное — запасти больше топлива, чтобы точно хватило до рассвета) и ложился спать снова. Он знал, что даже Полосатый Убийца панически боится огня.
Но сейчас, хотя Корбетт находился под надежной крышей бунгало инспекции, где абсолютно ничего не угрожало, сон, так необходимый ему, почему-то не наступал. Точнее, это был не настоящий сон, крепкий и здоровый, а какая-то тревожная дремота. Охотник долго ворочался с боку на бок, тщетно стараясь найти удобную позу. Потом наконец-то сознание провалилось в какую-то бездонную черную пропасть… Увы, вскоре переставшую быть как бездонной, так и черной.
Корбетт увидел себя в средневековых латах, забрызганных кровью. Судя по тому, что на его вспотевшем лице горел бодрый возбужденный румянец, осанка была прямой и горделивой, а дыхание, хоть и учащенное, не причиняло ни малейшей боли, кровь явно пролилась не из его жил. Благо и покойников вокруг было хоть отбавляй. Светлокожие и светловолосые северяне, а также смуглолицие, похожие то ли на испанцев, то ли на обитателей Италии, они густо усеяли окровавленную палубу парусного корабля. Среди них попадались даже мавры — с коричневатой кожей и черными, как смоль, кучерявыми волосами. Истыканные длинными стрелами, исполосованные ударами мечей, с головами, размозженными палицами и боевыми кистенями, они спали вечным сном. Их лица были искажены гримасами злобы, страха и бессмысленного, безнадежного отчаяния.
«Все разбойники убиты, милорд! — услышал Корбетт голос невысокого широкоплечего мужчины в кольчуге и шлеме, с окровавленным мечом в руке. — Как вы и распорядились перед боем, пощады не давали никому. Кроме их предводителя, Черной Головы. Вот он. Что прикажете с ним делать?»
Корбетт, не успев даже удивиться столь странному обращению, перевел взгляд туда, куда указывал человек с мечом. Он увидел мужчину огромного роста, черноволосого, в дорогих доспехах, на которых явно отпечатались следы сражения, широкоплечего и с надменно-властным лицом. Торс великана туго стягивали веревки, прижавшие его могучие руки к бокам.
«Повесить на ноке рея. Я дал обет Пресвятой Деве, что поступлю с ним именно так».
Голос Корбетта прозвучал негромко, спокойно, но с суровыми нотками. Так говорят об очень неприятных, но неизбежных вещах.
Осужденный побледнел и яростно рванулся. Два дюжих воина еле удержали его на месте.
«Как! Повесить?! Да вы с ума сошли, сэр рыцарь!»
Корбетт недоуменно покачал головой.
«Хвала Господу и Пресвятой Деве, я в здравом рассудке. Не понимаю, что привело вас в такое негодование. Я наслышан о ваших злодействах, знаю, что вы без малейших колебаний вешали других людей… Вот доказательство моей правоты! — и Корбетт махнул рукой в сторону трупов, висевших на реях корабля, который он взял в бою у пиратов. — Эти несчастные свидетельствуют против вас даже после смерти! Их души требуют справедливого возмездия. Клянусь всеми святыми, оно последует».
«Так ведь я вешал мужиков, всякий сброд! — возопил пленник, сверкая глазами. — Такая собачья смерть как раз для них! Но для благородного сеньора, в чьих жилах течет кровь королей!..»
Лицо Корбетта будто заледенело, брови сурово насупились.
«Если даже ваши слова правдивы, вы опозорили эту кровь своими гнусными поступками. И поэтому не имеете права требовать обхождения, подобающего лицу благородного сословия. Я все сказал. Выполняй, Эйлвард!» — Корбетт дотронулся до локтя человека в кольчуге, указывая ему на пиратского вожака. После чего отвернулся и пошел на корму корабля.
Сзади раздался истошный дикий крик, затем — взрыв самой грязной и богохульной ругани, тяжелый топот и всплеск, перекрытый изумленным вздохом, вырвавшимся почти одновременно из десятков глоток.
«Что случилось?» — воскликнул Корбетт, стремительно обернувшись.
«Милорд… — растерянно произнес Эйлвард, глаза которого округлились от изумления. — Сколько живу, такого не видел! Он взбесился! Заревел, как стоялый бык, налился кровью, разорвал веревки, будто гнилые ниточки, и прыгнул за борт! Простите, мы не успели помешать. Камнем пошел ко дну, в железе-то…»
Корбетт пожал плечами:
«Что же… Значит, на то была воля Божья! Он избежал позора. Жил как собака, но хоть умер как человек».

[Drago63]

СПОЙЛЕРЫ

***


— А? Что случилось?
Охотник рывком сел на постели.
— Ты вскрикивал и скрежетал зубами, Джимми, — пояснил Ибботсон, одетый в легкую пижаму, склонившись над изголовьем. — Я забеспокоился, все ли у тебя в порядке.
— Тьфу ты! Извини, Вилли, что разбудил…
— Да я уже и сам просыпался. Рассветает… Что, плохой сон?
— Не то, чтобы плохой… Странный! Мне людоедов хватает за глаза, а воевать с пиратами и вешать их главарей — это уже чересчур!
И Корбетт, смущенно усмехнувшись, вкратце пересказал содержание сна. Ибботсон изумленно присвистнул:
— Вот и не верь после этого в реинкарнацию! Джимми, да это же слово в слово сцена из «Белого отряда!» Сэр Найджел Лоринг действительно дал обет повесить жестокого пирата Черную Голову, если возьмет его в плен. И тот точно так же твердил про королевскую кровь, а потом разорвал веревки и прыгнул за борт… Только в книге он еще утопил лучника, пытавшегося его остановить. Что такое? — Ибботсон вздрогнул, обернулся к входу.
— Чует сердце, леопард опять кого-то сожрал! — тяжело вздохнул Корбетт. — Вон как колотят… И еще зовут: «Сагиб, откройте, скорее!» Иди, отворяй… Я сейчас оденусь.

***


Двуногие часто и презрительно шутят по поводу остроты обоняния моих собратьев. Например, тот, который выслеживает меня (и которого выслеживаю я), позволил себе даже оскорбительную фразу: «У леопардов вообще нет нюха!» Вот негодяй… Это лишняя причина для того, чтобы погрузить клыки в его горло.
Не буду отрицать: по сравнению с теми же Полосатыми Убийцами наш нюх действительно очень слабый. Что уж говорить про волков или шакалов! Но если сравнивать его с обонянием любого двуногого… Даже не знаю, какие слова лучше подобрать. Ну как если бы сравнили меня с леопардом-котенком, который еще не может самостоятельно охотиться на мало-мальски крупную добычу.
Именно мое обоняние, когда я в сгустившихся сумерках забрел в эту деревушку, безошибочно подсказало, где меня может ждать вкусный ужин. Ни с чем не сравнимый, запах заставил мою кровь возбужденно забурлить в жилах, а мой желудок — властно напомнить о себе. Даже запах течной самки леопарда, которая ищет партнера для спаривания, подействовал бы не так сильно.
Я сразу же понял: в ближайшей хижине живет двуногая, готовая вот-вот разродиться. Запах ее мочи в том месте, где она справляла нужду, ни с чем нельзя было спутать. Я слишком долго охотился на двуногих, поэтому научился хорошо разбираться в их привычках. Как тех, что были приобретены со временем, так и продиктованных самой природой. Я знал, что самки двуногих, когда вынашивают плод, должны часто опорожнять мочевой пузырь. Значит, она в течение ночи хотя бы раз выйдет за дверь своей лачуги. Оставалось лишь затаиться и ждать.
Ну это-то я умею…

[Drago63]

СПОЙЛЕРЫ

***


— Сагиб, я ничего не мог сделать. Ничем не мог ей помочь. Клянусь! — низенький тощий мужчина, загорелый до черноты, чуть не плакал. — О Вишну, в чем провинилась моя бедная жена? Какое преступление совершил мой еще не рожденный сын? Почему они были обречены на такую ужасную смерть?! — не выдержав, он закрыл лицо руками. Его голос прервался.
Корбетт молча пожал плечами. Любые слова утешения были здесь бесполезны. Кроме того, он от природы был сдержан и всегда придерживался правила: «лучший способ выразить сочувствие — помочь делом». В данном случае, это означало: застрелить, наконец, проклятого людоеда. Избавить великое множество жителей округи от кошмара, терзавшего их уже восемь лет.
Поэтому охотник заставил себя спокойно и внимательно осмотреть останки, при виде которых прослезился бы даже жестокий, бессердечный человек, и местность, прикидывая, как лучше устроить засаду. А вот более впечатлительный Ибботсон не выдержал:
— Но почему же ты не выскочил из дома вслед за людоедом? Почему позволил ему утащить беременную женщину? Ведь было еще не совсем темно…
— Сагиб, людоед убил бы и меня тоже! А моя бедная жена уже наверняка была мертва… Зачем же погибать двум людям? Какой смысл рисковать жизнью, чтобы отнять у Злого Духа Гарвала труп? — взмолился мужчина.
— Эх… — с бессильным презрением махнул рукой глава администрации и отвернулся.
— Мне нужны два тонких прочных шеста. Лучше всего из бамбука. Длиной по восемь-девять футов, — спокойно произнес охотник. — Ну-ка, раздобудь и принеси их, да поскорее! — он дотронулся до плеча вдовца.
Когда тот поспешно удалился, Корбетт вздохнул:
— Ругай его, не ругай — без толку. Ты же знаешь, Вилли, дело тут не в трусости, а в суеверии. Они думают, что проклятый леопард — злой демон, и это их просто парализует.
— Джим, если бы, не дай Бог, людоед схватил мою жену… Тем более беременную! — горячился Ибботсон. — Я с голыми руками набросился бы на эту тварь! А ведь тут в каждом доме — ножи, топоры. У многих есть ружья! А они…
— Но ты-то не считаешь его злым демоном! — рассудительно подытожил Корбетт. — Ладно, давай о деле. Смотри: шесты с самострелами я поставлю по обе стороны тропинки…

***


Мне даже не пришлось долго ждать. Двуногие повели себя настолько глупо, что я не сразу поверил в такую удачу. Будто вернулись времена, когда они даже не запирали двери.
Наверное, это объяснялось тем, что еще не наступила настоящая темнота. Сумерки быстро сгущались, но даже двуногие, с их смехотворным зрением, могли бы разглядеть всю свою деревушку — два ряда хлипких хижин по обе стороны неширокой тропинки. Кажется, ее называют «улица».
Жилище беременной самки находилось на дальнем краю деревни. Я крался к нему, почти припадая к земле, время от времени замирая, как безжизненный камень… К моему изумлению, дверь оказалась открытой! Слышались голоса. Потом они смолкли, и потянуло отвратительным едким запахом. Увы, многие двуногие вдыхают тлеющий дым каких-то высушенных листьев. Даже глупый лангур не стал бы такое делать!
А чуть позже на порог вышла та самка с округлившимся брюхом. Она держала в руках посуду и, осторожно присев, принялась ополаскивать ее водой. Судя по тому, что отвратительный запах продолжал раздражать меня, дым вдыхал самец. Что же, тем лучше, он не помешает.
Я молнией метнулся вперед и сомкнул клыки на ее горле. Она не успела даже вскрикнуть. Посуда с шумом и звоном разлетелась вокруг.
Продолжая стискивать клыки, я потащил добычу по «улице». Ее брюхо прижималось к моему боку, и я хорошо чувствовал, как испуганно забился детеныш, которому не суждено было родиться. Сзади послышался тревожный крик. Затем хлопнула дверь, заскрежетал засов. По обе стороны от меня произошло то же самое. Двуногие торопливо запирались, надеясь спастись от Ужаса Из Рудрапраяга.
Вскоре деревня осталась за спиной. Добыча к тому времени задохнулась. Я чувствую такие вещи сразу — еще бы, с моим-то опытом! Но плод был еще жив, поэтому следовало торопиться. Я хотел достойно вознаградить себя за кошмарный сон, испортивший мой отдых.
Потащив мертвую двуногую вниз по склону, я остановился на границе двух полей, отделенных друг от друга узкой тропой. Туда я и положил тело. Торопливо разорвал одежду и разбросал ее остатки по сторонам. Потом, не теряя времени, вгрызся в раздутое брюхо. Надо было действовать быстро, но очень осторожно, чтобы не прокусить плод в утробе.
Вскоре самое лакомое блюдо предстало моим глазам. Я вытащил его наружу, осторожно очистил от оболочки, выпустив воду с кровяной слизью. Это был маленький, но полностью сформировавшийся двуногий. Судя по некоторым признакам, самец. Он чуть заметно дергался, мордочка недовольно морщилась (видимо, от наступающего удушья), а крохотные пальцы на его передних лапках судорожно сжимались и разжимались.
С неописуемым удовольствием я принялся за трапезу. Не торопясь и смакуя каждый кусочек. Когда я легко отделил зубами заднюю лапку, тельце вздрогнуло, выгнулось дугой. Мне даже показалось, что детеныш сейчас закричит.
Мясо было исключительно вкусным и нежным. Про кровь и говорить нечего…

[Drago63]

СПОЙЛЕРЫ

***


— Ах, если бы у меня был электрический фонарь! — вздохнул Корбетт, придирчиво оглядывая дело рук своих. — Ладно, надеюсь, что и без него все будет в порядке.
Самострелы — штуцер и дробовик, надежно прикрепленные к бамбуковым шестам, — были нацелены на тропу, по которой прошлой ночью леопард тащил тело жертвы. Тонкие крепкие лески, привязанные к спусковым крючкам, пересекали тропу под прямым углом, на высоте около фута. Если людоед этой ночью вернется к добыче и пойдет той же дорогой, он обязательно наткнется хоть на одну из лесок. А что он тогда получит, пулю или заряд крупной дроби, уже не так важно. Даже если зверь будет только ранен, разыскать его по кровавому следу — пара пустяков. Особенно для опытного охотника. Другое дело, что раненый (не смертельно) леопард — страшный враг. Но Корбетт и с такими хищниками сталкивался неоднократно.
— Честное слово, Джимми, я готов рвать и метать! — нахмурился Ибботсон. — Поручение было дано неделю назад! Целую неделю! Я понимаю, в наших местах такая вещь — большая редкость. Но разве нельзя было съездить за ним в другой город? Хоть в Дели, тысяча чертей! Уж ради такой цели, как уничтожение опаснейшего людоеда! Просто слов нет. Надо, наверное, быть строже. Устраивать разносы, стружку снимать! Чтобы подчиненные меня не только уважали, но и боялись. Но тогда чертовы газетчики вообще как с цепи сорвутся! — он брезгливо поморщился.
— Успокойся, не нервничай, — улыбнулся охотник. — Девять шансов из десяти, что сегодня ночью леопард будет убит. Если пойдет по тропинке — натянет леску самострела. Если заподозрит неладное и обойдет тропу по кромке оврага — застрелю, когда начнет есть. Расстояние небольшое, обзор хороший. Буду ждать вон там — Корбетт указал на аккуратный стожок сена, примерно в сорока ярдах от останков убитой женщины. Как было принято в этих местах, его уложили на раскидистых ветвях засохшего дерева, чтобы нижняя часть не гнила от дождевой воды. — Лягу сверху, с комфортом. Как в мягкую постель.
— Джимми! Это же опасно!
— Никакой опасности. На такую высоту он не запрыгнет, а если попытается влезть — тут же выдаст себя шорохом.
— Но ведь будет кромешная тьма! Даже если он подойдет к трупу, как ты его увидишь?
— Ну, хоть мои глаза уже немолоды, они пока еще видят хорошо. Даже ночью. Света от звезд должно быть достаточно. А для пущей надежности… Вот! — охотник, наклонившись, положил рядом с останками кусочек белого известняка. — Это на тот случай, если ночь будет пасмурной. Если людоед избежит ловушки и все-таки подойдет к трупу, спущу курок, как только камешек скроется из виду.
— Я буду молиться, чтобы ночь была ясной! Самой ясной, какой только можно! — горячо воскликнул Ибботсон.

***


В ту ночь разразилась гроза. Одна из самых сильных на памяти Корбетта. Единственный шанс из десяти, который мог помочь людоеду, сработал.
Проклятый леопард явился к трупу своей жертвы уже после того, как небо сплошь затянули тучи. Как ни напрягал зрение охотник, он абсолютно ничего не видел. Лишь было слышно, как покатился в овраг камень, задетый людоедом.
«О, черт! Он идет не по тропинке… Один-ноль в пользу этой твари».
Леопард, каким-то шестым звериным чувством заподозривший неладное, обошел натянутые лески самострелов. И в тот самый миг, когда ему оставалось сделать лишь несколько шагов, чтобы очутиться возле останков женщины и закрыть белый камешек, хлынул ливень.
Напрягая слух, Корбетт кое-как различил слабый шорох, донесшийся снизу. Людоед здраво рассудил, что еда все равно никуда не денется, а под стогом сена можно остаться сухим. И он залез под него. Даже не подозревая, что несколькими футами выше караулит смерть, притаившаяся в засаде. Мокрая и очень злая.
Охотник беззвучно произнес самые крепкие слова, которые знал. Ну надо же случиться такому невезению! У него даже мелькнула шальная мысль: выстрелить через сено. Пуля должна пройти навылет. Конечно, потеряет убойную силу, так хотя бы ранит проклятого зверя… Но он тут же прогнал ее. «Стрелять только прицельно, а не наугад!» — это правило было законом любого настоящего охотника. Стог большой, поди угадай, где под ним спрятался Злой Дух Гарвала…
Снова приложив приклад штуцера к плечу, Корбетт взял на мушку кусочек известняка, чуть заметно видневшийся в кромешной тьме. Ледяные струи хлестали по голове, затекали за ворот пиджака.
«Ничего, подожду… Терпеньем Бог не обидел. Что там такое?!»
Охотник, не веря глазам своим, изумленно уставился на огонек, движущийся по нижней дороге к тому бунгало, где жили они с Ибботсоном. Кто-то нес горящую лампу.
«Или редкостный храбрец, или самоубийца! Ходить ночью по местам, где царствует людоед!»

[Tany]

Дракон, вынужденный отдых пошел на пользу творчеству