Сын тирана (AU по "Возвращению с местью")

[Артанис]

Тем временем Арпин и Ютурна действительно примчались на колеснице к царскому дворцу быстрее молнии, поднимая всех, будто на пожар.
- Скорее! Война! Этруски! Собирайтесь!
Турн Гердоний не ждал нападения врагов, по крайней мере - не ждал так скоро. Начинать войну зимой было страшным риском, тем более для этрусков, более осторожных и изнеженных, чем другие народы, от которых никто не ожидал особой доблести. И тем более - что война в одночасье завяжется в самом Риме! Нет, никому из римлян и в самом страшном сне не приснилась бы такая возможность. Но Турн был опытным воином; едва очнувшись от сна, он понял, что надо действовать. Отстранив бросившуюся к нему Эмилию, он схватил висевший на стене меч и щит, и бросился навстречу дочери и зятю.
- Кто там? Этруски? Доспехи мне! - властно крикнул царь, мгновенно заставляя успокоиться встревоженных рабов и воинов.
И, облачаясь в полный боевой доспех, Турн выслушал, что творится в городе.
К этому времени зал, приемная и двор царского дворца заполнились людьми: уже собрались приближенные и советники царя, а Спурий тем временем выстраивал армию, отдавая распоряжения командирам. Римляне быстро приходили в себя и готовились оказать сопротивление.
Но то, что рассказали Арпин с Ютурной, было для многих еще страшнее нападения этрусков. Узнавший о предательстве сыновей Брут в одночасье постарел еще больше, согнулся и прислонился к стене, будто призрак, по недоразумению одетый в воинские доспехи. Вскрикнул и пошатнулся испуганный Виргиний Руф, простонав: "Что я скажу Амальтее..." Да и многие были потрясены изменой немалой части патрицианской молодежи, тем самым людям, которым сейчас бы следовало быть цветом нации, показать, на что они способны.
- Но это еще не самая худшая весть, - тяжело и мрачно проговорил Арпин. Он тоже ссутулился и выглядел усталым, будто его давила к земле тяжесть принесенных известий. - Во главе заговорщиков стоит Арунс Тарквиний. Это он встретил нас возле храма Януса. Теперь он там, с этрусками.
Турн яростно заскрипел зубами, так что, казалось, они должны были неминуемо раскрошиться. Чудовищная маска его лица стала еще страшнее: кожа на скулах натянулась так что, казалось, некогда зажившие трещины сейчас разойдутся и из них хлынет кровь. Но он ни произнес ни звука, лишь непроизвольно выхватил меч из ножен.
А за спиной царя тихо вскрикнула, зажав рот ладонью, маленькая хрупкая женщина, состарившаяся раньше срока от пережитых испытаний...

[Whisper]

И такое случается, что жизнь ничему не учит! А, чтобы вправить им мозги, одних лишь слов маловато, иногда требуется еще и личный опыт.

И вполне может оказаться, что за такой опыт придётся заплатить жизнью.

Спасибо за продолжение.
Рим настолько привык к миру, что подступившее к стенам города вражеское войско осталось незамеченным (сомнительно, что этруски пришли малым отрядом, способным подкрасться быстро). И куда смотрели дозорные на стене... эээ... кхм... "пограничники" и всяческие шпиёны? Раз Турн ожидал войны с этрусками (хоть и не так рано), то меры предосторожности надобно бы было соблюдать.

А Арунс наконец начинает смотреть на войну как она есть, без романтической пелены славных побед, но с "лишними" смертями. Может, глядя на перебежчиков, убивающих соседей, восставших против царя, задумается, не выйдут ли они и против него, когда он надоест кукловодам как царь. (Но я, кстати, надеюсь, что победа будет за Турном и до "царя" дело не дойдёт. Хоть и не особо уверена. )

Очень жаль Эмилию - для неё предательство воспитанника куда больший удар, чем для Турна. Нож в спину.

[Convollar]

Пожалуй, я согласна с эреа  Whisper, в достаточно напряжённой обстановке в Риме должны были быть усилены меры безопасности.
Арунс, ну хорошо, если война, как она есть, остудит его горячую голову, но что-то я сомневаюсь.
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

[Эйлин]

Мда! Плохо  воспитали детишек, на редкость плохо. И чем спрашивается родители занимались?! Брут, Виргиний служат Риму, а их детки привели в родимую страну врагов и  решили устроить переворот. Ютурна  права, упрекая их. Надеюсь, что все же  её  пламенная речь хоть кому-то прочистила  мозги. Эмилию и  впрямь, очень жаль. Бедная женщина  не ожидала такого.
Что же будет?
Спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Артанис]

Эрэа Whisper, эрэа Convollar, эрэа Эйлин, большое спасибо, что читаете!

Рим настолько привык к миру, что подступившее к стенам города вражеское войско осталось незамеченным (сомнительно, что этруски пришли малым отрядом, способным подкрасться быстро). И куда смотрели дозорные на стене... эээ... кхм... "пограничники" и всяческие шпиёны? Раз Турн ожидал войны с этрусками (хоть и не так рано), то меры предосторожности надобно бы было соблюдать.

Автор не стратег. А этруски напали без объявления войны в четыре часа утра передовым отрядом, столько, сколько нужно, чтобы войти через подземный ход и захватить стену - остальные подождут позже. А Турн рассчитывал им навстречу выйти, а не в осаде сидеть. В каноне, кстати, именно что показано, что войну полагалось объявлять официально, через послов, даже существовала "коллегия фециалов", в обязанности которой полагалось заключать подобные договоры.

Услышав этот вскрик, Турн стремительно повернулся к жене, но успел только подхватить ее, иначе бы она упала. Тут же с другой стороны к ней бросились Арпин и Ютурна, и все вместе склонились над царицей.
Эмилия с трудом дышала, каждый вдох раздавался в повисшей тишине точно хрип смертельно раненого. Но она была в сознании и взглянула на мужа огромными расширенными глазами.
- А... А... Арунс... Обещай мне, Турн...
- Что? Что обещать? - крикнул царь, позволив Арпину, еще не облаченному в доспехи, взять на руки женщину, казавшуюся такой слабой и хрупкой рядом с огромными братом и мужем. - Ты слышишь меня, Эмилия? Что я должен обещать? - крикнул он, склоняясь над женой.
- Обещай мне... пощадить его. Прости мальчика... Первый раз в жизни я тебя прошу... - прохрипела она.
- Пощадить? Его? - прорычал Турн, но, глядя на беспомощно обмякшую жену, поспешно крикнул: - Да! Хорошо! Я обещаю его пощадить, если попадет в плен! Только ты живи! Слышишь?
Ее сердце билось слабо и неровно, но она приподняла голову и даже попыталась улыбнуться серыми от боли губами. По залу и всему дворцу тем временем бегали растревоженные люди, рабы уже звали врача, тем временем как вся царская семья склонилась над Эмилией. Ее сын и невестка подоспели последними, но и им уже было известно о предательстве Арунса. Арета горько плакала, за что ее сейчас не осудило бы и самое твердое сердце.
Наконец, пришел врач-грек и влил в рот больной лекарство из выдолбленного из сердолика флакона. Эмилия, проглотив его, стала дышать свободнее, но тут же вытянулась и замерла без движения. Турн и все родные глядели с волнением и страхом.
- Если с царицей что-то случится, я сам убью тебя! - мрачно пообещал Турн греку, но тот ответил спокойно:
- Только боги могут обещать, выживет ли царица! Во всяком случае, ей нужен покой. Прикажи отнести ее туда, где никто ее не побеспокоит.
- Что? Ах да, конечно! - проговорил Турн, проводя рукой по лбу. - Запомни, Главк: за жизнь царицы отвечаешь головой!
Он мрачно провожал взглядом рабов, уносивших больную; с ними ушла и Арета, поддерживая голову приемной матери.
Потом проговорил с болью и ненавистью:
- Я обещал ей! Кто встретит Арунса - возьмите его живым. Иначе смерть этого подлого щенка убьет ее... А сейчас - вперед, на этрусков!
Он отшвырнул прочь еще не надетый шлем и вышел из зала. На полдороге царевич Эмилий догнал отца и протянул брошенный шлем.
- Отец, я понимаю твои чувства, но сейчас тебе нельзя рисковать! Риму как никогда нужна твоя жизнь. Закрой голову шлемом, не подставляйся под удар.

[Артанис]

Турн обернулся с еще более искаженным от ярости и отчаяния лицом; сейчас бы, пожалуй, враги испуганно отшатнулись, увидев его.
- Не надо! Пусть видят все - и предатели тоже! Я сумею за себя постоять, даже если они будут настолько подлы, что набросятся все сразу.
Но Арпин, тоже догнав своего тестя, остановил его, взяв за плечи.
- Прости, мой царь, но я тоже скажу: надень шлем! Сейчас не то что тогда, на болотах. Мы все должны постараться выжить, чтобы победить. Не поддавайся отчаянию! Эмилия будет жить, если мы не нанесем ей последнего удара.
Его невозмутимая, размеренная речь до известной степени вернула спокойствие Турну, пробилась сквозь пелену боли и ярости, окутывающую его сознание, помогла вспомнить, что он в самом деле царь, отвечающий не только за свою семью, но и за город, еще не сдавшийся на милость этрусков.
- Ты прав, - глухо сказал он зятю. - Где Ютурна и дети?
- Здесь, как и предупредившая нас Альбина. Безопаснее места, чем царский дворец, не найдешь сейчас во всем Риме, верно?
- Если сейчас есть хоть одно безопасное место, - согласился Турн. - Пусть хоть ваша семья переживет эту войну.
Он все-таки надел шлем, но оставил открытым лицо, чтобы все видели, с кем имеют дело. И, не задерживаясь ни на мгновение, повел армию против вторгшихся в Рим этрусков.
Так началась война. Впервые за свою историю Рим видел в своих стенах войско чужеземцев, впервые хотя бы часть Города на Семи Холмах была захвачена врагами. Пусть им удалось это сделать с помощью обмана, но все же такого позора гордые римляне еще не переживали.
В ту первую ночь вторгся лишь небольшой отряд этрусков, собранный из лучших воинов, далеко опередивших остальных; они явились, рассчитывая на внезапность и на помощь сообщников в самом Риме. Их замысел осуществился лишь наполовину, но все же северная часть города была захвачена. А на другой день к воротам подошли и остальные войска этрусков. Это была сильная армия, собранная с нескольких княжеств сразу, многочисленнее всего римского войска.
Весь город превратился теперь в сплошное поле боя. На каждой улице кипело сражение, все мужское население превратилось в воинов, отбивая атаки этрусков и своих перебежчиков. Для горожан не хватало доспехов и оружия - они дрались молотами и ножами, делали прикрытие из бычьих шкур. Кто не в состоянии был сражаться открыто - устраивали засады на этрусков в городских закоулках, пользуясь лучшим знанием города. Горожане даже стреляли из луков по врагам из окон домов, но это было опасно, таких "охотников" немедленно вытаскивали и убивали со всей семьей, а их дома сжигали.
Такой приказ отдал Октавий Мамилий, фактически управлявший захваченной частью города. Он приказал от имени Арунса, объяснив, что такие меры необходимы на первых порах, чтобы больше никто не решился сопротивляться. Арунс в ответ только безучастно кивнул, как всегда погруженный в свои мысли.
Он теперь жил в роскошном шатре на одной из площадей Рима, сражался в великолепных доспехах с покрытием из золота, носил алый плащ, вышитый шелком и золотом, и павлиньи перья на шлеме, что должны были, по этрусскому поверью, приносить ему удачу. И все-таки Арунс, уже провозглашенный царем Рима, был в последнее время мрачен и молчалив, почти не общался даже со своими товарищами по заговору, такими же перебежчиками, как он сам.
Так, в постоянных сражениях, прошло несколько дней - несколько дней войны.

[Convollar]

Война в городе - это ужасно. Именно такие вот бои на улицах стараются не допустить власти любого города. А Арунсу, кажется, павлиньи перья особой радости не доставили. Теперь он видит, что есть война и может быть, начинает понимать, что кровь горожан на его руках.
Спасибо, эрэа Артанис!

[Эйлин]

Страшная картина! Бедный Рим,  бедные  его жители! Арунсу есть над чем задуматься. его амбиции, его мечтания,  его слабость ума и  воли дорого обходятся и  его близким, и    горожанам.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Whisper]

Спасибо за продолжение.
Хороший подарочек мятежники-перебежчики преподнесли своим соседям - превратили Рим, их общий дом, в поле боя. Будущее города не представляется радужным, и не имеет значения, в чьих руках окажется победа. Восстанавливать придётся много и долго.

Арунс в ответ только безучастно кивнул, как всегда погруженный в свои мысли.

Спрятать голову в песок так легко... Доспехи, перья, шатёр - хочется верить, что сейчас он понимает, что не в яркой обёртке счастье. И что он всё-таки осознаёт, что вина лежит и на его плечах тоже, а не только на совести отдающего приказы Октавия.

[Артанис]

Эрэа Convollar, эрэа Эйлин, эрэа Whisper, большое спасибо вам!

Глава X. Битва за Рим
Уже несколько дней на улицах Рима не прекращалась война. Каждое сражение среди запутанных узких улиц поневоле затягивалось; противникам редко удавалось встретиться лицом к лицу в честном бою, чаще приходилось подстерегать противника в укрытии, подкрадываться, как к зверю на охоте, с той разницей, что здесь вместо леса были каменные здания. Тяжелая, долгая и неприятная охота это была, совсем не для тех, кто привык к быстрым победам. И защитники Рима рисковали получить стрелу неизвестно откуда, даже не увидев лица врага, наравне с захватчиками.
Римляне, даже уступая врагу численностью, были сильны и упорны, они не позволили врагу продвигаться вперед дальше захваченной врасплох северной стороны; но и вытеснить их прочь из города было трудной задачей. Напрасно Турн, Спурий, Брут и другие военные вожди день за днем водили свои отряды на безнадежные атаки, напрасно уже дважды устраивали набеги на временный лагерь этрусков, напрасно царь приказал поджечь все, что могло гореть, чтобы выкурить врага из города, скрепя сердце пожертвовав и покинутыми домами горожан - к этому времени уже все, кто только мог уйти, разбежались прочь из захваченной части города. Арунсу и этрускам не нужен был пожар Рима, они еще хотели захватить город, а не разрушить его, и сделали все, чтобы потушить его. Все, чего добились римляне - огромного облака едкого дыма, не давшего им никаких преимуществ. В тот день царь Рима, усталый и мрачный, вынужден был признать, что ему достался достойный противник, хоть и неразборчивый в средствах.
Эта война, как обычно и бывает в смертельно опасных ситуациях, требующих предельного напряжения сил и духа, наглядно показала, кто из граждан Рима чего стоит. Простые воины и даже горожане, за всю жизнь даже не помышлявшие ни о каких героических поступках, порой совершали больше, чем мог от них ждать хоть кто-то, в том числе и они сами. А по ту сторону были другие - сильные, уверенные в себе, считавшие себя самыми лучшими, первыми людьми в Риме - и готовые занять свое место любой ценой.
А может быть, и не готовые - но те, кто сталкивался во время боя с перебежчиками, одетыми в этрусские доспехи, естественно, ничего не знали об их чувствах. Уже несколько человек среди друзей Арунса погибли в боях со своими же, и их тела сожгли вместе с павшими этрусскими воинами. У них не было возможности упокоиться в своих родовых склепах, никто не принял бы их туда. Только сам претендент на римский престол оставался цел и невредим, хоть и не скрывался за чужими спинами и был очень заметен в своих драгоценных доспехах. Однако же ничья рука не поднималась на него. Арунса эта мысль удивляла и даже тяготила. Он предпочел бы открытое выражение ненависти, сам в глубине души понимая, что заслужил ее.
Однажды он даже высказал свои сомнения вечером у походного костра, в кругу своих сообщников и этрусских вождей. Накануне днем он видел на одной из улиц самого Турна, но тот как будто не обратил на него внимание, занимаясь истреблением этрусков. А третьего дня и царевич Эмилий, встретив его, опустил меч - но об этом случае Арунс не сказал бы никому на свете. Потому что он был рад, что Эмилий так поступил, потому что сам был почти уверен, что не смог бы поднять руку на друга детства, почти молочного брата. Но почему Эмилий не захотел отомстить ему? А теперь и сам Турн? У них-то причин для мести более чем достаточно...

[Артанис]

- Возможно, им мало убить тебя, они хотели бы взять в плен, чтобы казнить? - предположил Октавий Мамилий, дружески взяв Арунса за руку. - Пока что у них такой возможности не было, вот и предпочли отпустить тебя живым до лучших времен. Тебе-то что от того огорчаться? Они сами дают тебе время действовать. Скоро к нам придет подкрепление, они возьмут город в осаду, и Турн со своими людьми не получат ни крошки продовольствия. Скоро им придется есть собак и крыс...
- И тогда Турн сдаст город? - вырвалось у Арунса, все еще надеявшегося любой ценой прекратить войну.
- Это вряд ли. Я думал, ты должен лучше знать эту дубину! - усмехнулся этруск. - Но не все римляне таковы. Легко может статься, что им не понравится сидеть в осаде и голодать, в таких обстоятельствах даже самые послушные Турну люди могут восстать против него. Большинство все-таки предпочитают жить, а не умирать мучительной смертью от голода, вместе с семьями. Ведь их урожай собираем мы. Тебе легко тогда будет явиться добрым царем, спасителем от голода.
- Это жестоко! - вздохнул Арунс. - Ты не говорил, что так получится. Но я сам виноват, проболтавшись той женщине...
Предательство и война против своих сограждан, его лживое царствование, по крайней мере, научили Арунса самому отвечать за свои решения и поступки, признавать собственные поступки, а не обвинять в них одних лишь других людей. Хотя вспоминать об Альбине - как и о многом другом, что составляло его прошлое, - ему было по-прежнему больно, и сейчас он сурово нахмурился, глядя в огонь. И, кажется, его сообщники поняли его, тоже промолчали, хоть и трудно было сказать, какие мысли преследовали их. Один лишь Марк Виргиний, чьи младшие братья погибли накануне, печально проговорил:
- Там и мои родители и младшие братья с сестрами. Даже если им придется голодать, они все же счастливее меня и тех, кто уже мертв. У меня не выходят из головы слова Ютурны. Ведь я и вправду родился сыном рабыни, мое первое имя было Метт - Сын Страха. Я, конечно, не помню того времени, даже не думал о нем, а младшие и вовсе родились уже патрициями. А сейчас я все чаще думаю - ради чего мы пошли воевать? Что получим здесь?
Очевидно, рыжеволосому юноше было все равно, кто его услышит, лишь бы выговориться, хоть перед кем, даже перед теми, от кого заведомо не приходилось ждать понимания. Так и вышло: один молодой воин из свиты этрусского главнокомандующего, его родственник Цизенна, переиначенный римлянами в Цезия, насмешливый и легкомысленный человек, находивший во всем забавное, хлопнул Марка Виргиния по плечу:
- Тоже мне, нашел о чем сожалеть! Братьев уже не вернешь, а с остальными помиришься как-нибудь, скоро они сами сдадутся в плен, да еще будут благодарить тебя за заступничество.
Виргиний не сказал ни слова, но немедленно вскочил, уже готовясь обнажить меч, и Арунсу пришлось встать между ним и этруском, почти повиснув на плечах у сообщника.
- Тише! Я тебя понимаю, он наглец каких мало, но... не надо! Если ты убьешь родственника Октавия, мы поссоримся и с этрусками, а этого никак нельзя. У нас нет теперь выбора, кроме как победить. Обратной дороги нет, - говоря так, Арунс пытался убедить не столько товарища, сколько самого себя.

[Convollar]

Кажется, Арунс, начинает что-то понимать! Но привести в свой родной город захватчиков - как с этим потом жить?

[Эйлин]

 Октавий Мамилий показывает себя  во всей красе. впрочем,  с ним  и тогда все было ясно. Жаль, что Арунс не понял этого  раньше. Сейчас-то он  уже  многое  осознает. Но не поздно ли?
Спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Артанис]

Спасибо, эрэа Convollar, эрэа Эйлин!

В те страшные для Рима дни не только мужчины-горожане, спешно вооружаясь чем попало, шли защищать город. Даже старики, женщины и подростки делали все, что им было по силам: городили завалы и сооружали ловушки на улицах, сбрасывали на головы этрускам камни, спешно учились метать дротики и стрелять из луков. Это был страшный риск: этруски показательно вешали всех, кто поднимет руку на их воинов. Но ненависть к захватчикам брала верх в сердцах горячих, увлекающихся плебеев, да и не так уж часто этрускам удавалось захватить кого-то из них не в бою, а именно во время вылазки по собственной инициативе - чаще горожанам помогала воврем скрыться осторожность и лучшее знание города, его улиц, подвалов и укреплений.
Но не только городские женщины принимали участие в войне. Царевна Ютурна, не желая отсиживаться во дворце, когда ее отец, муж и брат рисковали жизнью, собрала самых сильных и отважных из придворных женщин, вооружила даже нескольких дворцовых рабов и рабынь покрепче, следуя примеру своего отца в войну с Тарквинием. Это тоже было рискованное решение: никто не мог ручаться, как поведут себя вооруженные рабы, не вздумается ли им сперва отомстить хозяевам за годы своего бесправия. Но Ютурна рискнула, рассудив, что рабы, даже справившись с ее людьми, всего лишь променяют прежних хозяев на этрусков, способных оказаться куда менее снисходительными, а потому и не осмелятся восстать.
Она со своим отрядом заняла храм Юноны, за который уже несколько дней шли ожесточенные бои. Защитники храма, вымотанные и израненные, были рады и такому подкреплению, а царю Ютурна послала извещение уже после, когда он не мог отослать ее домой, не подвергая еще большей опасности. С ней в храме Юноны остался и ее старший сын, которого мать предпочла взять с собой, чтобы он был под присмотром. Он вполне мог бы сбежать на войну сам, не спрашивая ни у кого позволения, как когда-то сделала она сама. Но ее детское легкомыслие спасло всех тогда, а сейчас ставшая матерью Ютурна мыслила иначе. Сейчас она могла понять, что чувствовали ее родители, когда она лазила по деревьям или убегала в болота, еще не понимая, что смертельно рискует. Помнила и о том, как безуспешно было пытаться родителям запрещать ей то, что она любила. И сейчас нашла лучший способ, который только и мог помочь с ее сыном, внуком Турна Гердония. В детской кольчуге и с уменьшенным, но вполне настоящим луком в руках ее сын отражал атаки этрусков, упорно пытающихся захватить храм Юноны - одну из римских святынь. И уже не один враг пал от его стрел.
Сама Ютурна вместе со своими помощницами-женщинами тоже стреляла со стены, под которой шел бой, прицельно выбивая отделявшихся от группы врагов, чтобы не попасть в своих. Ее высокую фигуру в сделанных по росту доспехах видели и свои, и враги - царевна нарочно давала себя разглядеть, не прикрываясь щитом. Когда она еще в юности заказала доспехи и настоящий меч, ни Турн, ни Арпин не придали этому значения, считая обычной женской блажью: хочет учиться сражаться - ну пусть, женщину все равно никто на войну не пустит. А теперь их уроки неожиданно пригодились, и Ютурна могла еще поучить других римлянок, менее способных к необычным для женщины занятиям.
Впрочем, остальные стреляли все же из-под прикрытия щитов, которые, как могли, держали перед ними рабы, прикрывая хотя бы снизу. Но руки и плечи лучниц были свободны, и они тоже падали ранеными и мертвыми, когда этруски, отвлекаясь от врага рядом, обращали внимание и на тех, что наверху. Молодые, любящие, самоотверженные женщины, которым жить бы еще долго, родить для Рима новых сыновей и дочерей... За каждую их смерть римские мужчины платили множеством вражеских жизней, бросаясь в бой еще ожесточеннее.
Рядом с царевной все время была статная красавица Лукреция - дочь главнокомандующего, жена Люция Коллатина. Всегда спокойная и кроткая, полностью посвятившая себя дому и семье, в чем видела свое единственное предназначение, Лукреция по праву считалась идеалом римской матроны, несмотря на молодость, и никогда не проявляла воинственных наклонностей. Ей, с ее роскошной, женственной красотой, и сейчас впору было бы позировать какому-нибудь греческому ваятелю для статуи Геры-Юноны, а не защищать ее храм с оружием в руках. Но сейчас пришла пора, когда она могла послужить Риму и своей семье только здесь. Ее муж был тяжело ранен в первый же день войны, ее отец каждый день рисковал жизнью, ведя свои отряды в бой с превосходящим противником. И Лукреция не могла сидеть дома и ждать, удастся ли им отбиться - или они проиграют, и ее судьбу решит победитель, от которого вряд ли придется ждать милости, несмотря на сомнительное родство - ее муж приходился родственником Тарквиниям. Лукреция готовилась встретить свою судьбу здесь, какой бы она ни была.
По другую руку от Ютурны так же решительно выцеливала себе жертву Фульвия. Эта девушка, тонкая и гибкая, как подросток, была решительнее многих; ей не пришлось, как другим женщинам, преодолевать естественный страх, отвращение перед убийством, она зорко высматривала себе цель, как молодой сокол, и те, в кого попадали ее стрелы, редко поднимались вновь. У нее был верный глаз, и все, что происходило внизу, она замечала лучше других.
И вот однажды - это был третий день осады храма Юноны, а может быть, и четвертый, - она увидела, как трое этрусков теснят к самой стене высокого воина в богатых доспехах. Лица его было не разглядеть, но все же сердце Фульвии бешено забилось при виде его. Поначалу воин оказывал им достойное сопротивление, пронзив мечом одного и ранив второго. Но третий в это время вонзил ему меч в плечо. Кажется, воин вскрикнул от боли и ярости - точно нельзя было сказать, потому что повсюду слышался шум, крики и лязг металла. Двое уцелевших этрусков стали наступать увереннее. Тогда римлянин прижался к стене, перехватив меч левой рукой - правая висела неподвижно, и из раны хлестала кровь.

[Артанис]

Фульвии понадобилось всего несколько секунд, чтобы выпустить две стрелы подряд, свалив оставшихся врагов. После чего она, схватив одну из приставных лестниц, опустила ее вниз и стала спускаться.
- Эмилий! Нет! - кричала она, как безумная, совершенно забыв о врагах.
- Фульвия, куда! Ты погибнешь! - крикнула ей вслед Лукреция, но девушка не обращала внимания ни на что.
Она, находясь в том состоянии, когда все силы человека удесятеряются по сравнению с его обычными возможностями, и чувства обостряются до уровня диких зверей, сумела спуститься на землю, не попав под стрелы врагов. Обхватив раненого воина за плечи, направила его к лестнице, заставляя влезть наверх. Он узнал девушку и грустно улыбнулся; им некогда было разговаривать.
Наверху Ютурна протянула руку обессилевшему от потери крови брату, помогая им с Фульвией подняться скорее. И как раз вовремя: по пятам за ними уже поднимались наверх и этруски.
- Толкайте! - пронзительно закричала царевна, вместе с Лукрецией и еще несколькими женщинами сбрасывая вниз лестницу вместе с успевшими по ней влезть врагами. Послышался страшный крик, и лестница полетела вниз, разломившись пополам при ударе о землю и придавив всех, кто был на ней.
Ютурна повернулась к Фульвии, собираясь строго отчитать ее за самовольство, но та уже исчезла, уводя раненого Эмилия в храм, превратившийся в последнее время в лазарет. Никто уже не обращал внимания, что мужчинам заказан был вход в храм Царицы Богов - даже самые строгие из ее жриц понимали, что, если они не пустят сюда римских воинов в качестве защитников и не помогут раненым, сюда придут этруски. Тоже мужчины, которые тем более не посчитаются со священностью этого места.
Девушка уложила Эмилия на постель и стала перевязывать глубокую кровоточащую рану, перед тем дав ему выпить сонного отвара, чтобы он не страдал от боли хотя бы в первое время. И, склонившись над спящим, мертвенно-бледным юношей, она долго любовалась им, затем, не выдержав, поцеловала в губы - и тут же отпрянула, сминая дрожащими пальцами пропитанный его кровью платок.
- Нет, ничего я тебе не скажу, когда ты проснешься, и ты не узнаешь никогда! - прошептала она, собираясь уйти.
- Ты здесь, Фульвия? Мне сказали, что Эмилий ранен, и я догадался, что ты будешь с ним! - тихо, чтобы не потревожить спящего, произнес мужской голос.
- Ах, это ты, Валерий! - испуганно проговорила девушка. - Не беспокойся, он будет жить, только рука, наверное, заживет еще не скоро. Пойдем отсюда, чтобы не побеспокоить его...
Она догадалась, что Валерий, один из немногих уцелевших воинов, посланных сразу царем защищать храм, пришел проведать Эмилия, своего друга, и теперь ей было стыдно, что именно он увидел ее минутную слабость. Валерий был уже давно неравнодушен к ней, хоть и никогда не говорил о своих чувствах, но девушка, сама любящая, была чуткой к переживаниям других. Она тоже делала вид, что ничего не замечает, и между ними установилась странная, непонятная другим дружба, или, скорее, отношения брата и сестры, потому что Валерий, глубоко уважая эту девушку, кажется, даже больше стал ее любить именно за безнадежную привязанность к его другу, который единственный из всех ни о чем не подозревал, будучи счастливо женат на другой. Не будь Ареты, Валерий был бы даже рад, если бы Эмилий и Фульвия нашли свое счастье, глубоко любя и почитая их обоих. Но это было невозможно, что оставляло молодому воину надежду, которую он держал в тайне, боясь испортить все неразумной поспешностью.
И сейчас он заметил только, видя, что никто не услышит их:
- Выслушай мой совет, Фульвия: не позволяй себе забыться! Ты ведь помнишь, что Эмилий женат.
Девушка гордо вскинула голову. О, ей было что ответить на его предупреждения, какими бы разумными они не казались! Разве это Арета, а не она, сегодня спасла Эмилию жизнь? Разве это Арета, а не она, сражается за Рим вместе с мужчинами? Так неужели она не имеет право на минуту счастья, которая, право, не отнимет ничего у Ареты, хоть та не сделала ровно ничего, чтобы заслужить любовь Эмилия.
Но она взглянула в голову другу, и не решилась произнести ни одного из этих злых, едких слов. Быть может, потому что перед ней был человек, который тоже мог бы многое высказать Эмилию и ей самой, но не делал этого. Или потому что для ссор было не время и не место.
- Да, ты прав, Валерий, - грустно проговорила она. - Я не надеюсь ни на что. Я стараюсь преодолеть себя, и когда-нибудь у меня это получится. Я излечусь от своей любви, как от тяжелой болезни, и буду свободна.
А Валерию послышалось в этих словах скрытое обещание: "И может быть, смогу тогда взглянуть на тебя другими глазами..."
Но он сдержал свои тайные надежды, вслух лишь указав девушке на стену, под которой все сильнее разгоралась битва:
- Пойдем! Нас там уже ждут!
Девушка кивнула, следуя за ним.