И холодное прошлое заговорит... (Еще один фик о Древнем Риме).

[Артанис]

Эрэа Эйлин, большое спасибо!

В первые мгновения нападающие, казалось, еще не решили, что им делать, и дрались осторожно, стараясь только ранить или обезоружить Турна, и он успел убить одного из них. Но вот Фульгин яростно заорал своим:
- Бейте! Живым теперь ни к чему брать: слишком много знает! - и они обступили Турна, как охотничьи псы загнанного зверя. И он боролся, как волк, медведь или кабан, стремясь разорвать смертельный круг.
Ему удалось отшвырнуть прочь двух врагов, повисших сзади у него на плечах; те с грохотом доспехов отлетели к стене и остались лежать без движения. Но в это время третий враг дотянулся мечом до груди Турна, и юноша вздрогнул, почувствовав глубокий болезненный укол. Эта рана стала бы для него смертельной, если бы самнита не толкнул случайно под руку его товарищ, стремясь ударить первым. В тесной пещере враги, нападая все вместе, невольно мешали друг другу, и это увеличивало шансы Турна.
Из раны бежала кровь, и это подсказывало юноше, что медлить нельзя. Радостный крик Фульгина подстегнул его еще сильнее, и Турн бросился навстречу вожаку заговорщиков. Ему пришло в голову, что, если его убить, остальные отступятся.
Но враги не хотели дать поединок победителю грозного Урзуса Максима; в недавней битве они видели, на что способен Турн, и никто не желал оказаться с ним один на один. Вместо этого заговорщики упорно нападали все вместе, стараясь окружить и добить противника, не дать ему вырваться. Турну приходилось все время метаться, уходя из-под удара, отталкивая и отсекая тянущиеся к нему руки. И все-таки некоторые из них успевали его достать, и новые раны вспыхивали болью, но у Турна не было времени их замечать. Под каменными сводами пещеры кипело сражение, не сражение - свалка озверевших людей, в кровавом свете факелов похожих на восставших из преисподней демонов, каких только могла породить богатая фантазия суеверных латинян. И по потолку и стенам плясали еще более причудливые, чудовищно искаженные громадные тени.
Хозяйки пещеры уже не было внутри; как только всем стало не до нее, Кармента незаметно выскользнула и теперь наблюдала за побоищем снаружи, через щель между камней. Она лежала, распластавшись, как ящерица на камнях, готовая моментально отпрянуть, и никак не могла решить, чьей победы ей страшиться больше. И Турн, и Фульгин, каждого из которых она когда-то любила, как умела и как понимала это чувство, теперь были ей равно ненавистны, обоим она охотно желала смерти.
Зато ее псы с адскими именами не остались в стороне от драки. Они всегда безошибочно чуяли, что Турн чужд тем силам, которым служили они и их хозяйка, всегда видели в нем врага. И теперь бросились на него, исполняя свое давнее желание, от которого прежде их удерживал только приказ Карменты. Цербер первым прыгнул вперед с глухим утробным рыком. Турн вскинул меч и поймал огромного пса на острие, как волка на охоте. Увидев краем глаза чужой меч, нацеленный ему в бок, он попросту ударил врага свободной рукой в шею; тот сложился пополам и рухнул на пол.
Но вторая собака, Алекто, была хитрее и коварнее своего самца. Она нападала молча, не выдавая своих намерений рыком и лаем. Без звука прыгнула сзади на плечи Турну, занятому двуногими противниками, и страшная тяжесть, никак не уступающая по весу взрослому мужчине, заставила его согнуться. Только теперь адская собака выдала себя рычанием, собираясь вцепиться в горло своей жертве, но ей мешали длинные волосы Турна, набиваясь в пасть, и никак не удавалось сомкнуть свои страшные клыки.А нацелиться точнее Турн ей уже не позволил: схватив собаку за лапы - при этом ее когти оставили длинные рваные раны на его плечах и шее, - юноша швырнул ее на одного из врагов, и те вместе покатились по полу, терзая друг друга клыками и мечом. Турн выпрямился, шатаясь от усталости и потери крови - и встретился с Фульгином.
Предводитель заговорщиков был до сих пор невредим, предоставив самую грязную часть работы другим, и теперь стоял с надменным видом; даже алые перья на его шлеме гордо реяли, ничуть не помятые.

[Артанис]

- Молодец, хорошо дерешься, - проговорил он почти дружески, скрещивая меч с окровавленным мечом Турна.
- Мне об этом уже говорили... люди в сто раз лучше тебя! - отрывисто бросил Турн, внимательно следя за каждым выпадом врага. Ему противно  было говорить с этим человеком, кроме того, он, усталый и измученный, должен был беречь дыхание. Фульгин оказался серьезным противником. Не Урзус Максим, конечно, но сейчас ему и такого могло хватить.
- Потому я и хотел привлечь тебя к нашему делу, - продолжал заговорщик как ни в чем не бывало. - Какие битвы и победы я мог тебе предложить! Какие щедрые награды - в Риме никому и не снились такие! Мы с тобой перекроили бы своими мечами все царства древнего Лациума, мы объединили бы бы, установили мир, справедливость и общий закон повсюду!
Он говорил горячо, с вдохновением, и Турн едва не пропустил удар в голову, заслушавшись его. Избежав смертельной раны и в свою очередь сделав выпад, он презрительно ответил:
- Мне не подходят твои дела, и я не верю в справедливость, начинающуюся со свержения законных правителей.
- Да, я уже убедился в этом, - признал Фульин. - Думаешь, я мщу тебе из-за этой девки? Нет, она, конечно, очень хороша, и была мне полезна, но мне не жаль было бы поделиться ею с тобой. Просто я вижу, что нам не договориться... - меч в руках Фульгина вдруг молниеносно нырнул вниз и вонзился в бедро Турну. Тот вскрикнул и отпрянул прочь, чувствуя, как из раны льется кровь. Шатаясь, сделал несколько шагов назад, споткнулся о косматую тушу Цербера и упал на одно колено, переводя дыхание.
И тут Фульгин совершил свою главную ошибку: самоуверенно решив, что уже победил, он подошел близко к истекающему кровью Турну, неторопливо занес меч, уверенный, что противник уже не сможет защищаться. Турн действительно не притворялся сейчас: он тяжело дышал, и вряд ли смог бы немедленно подняться на ноги даже ради спасения своей жизни. Но приближение врага всколыхнуло в нем готовность бороться до конца. И Турн с силой ударил мечом в живот Фульгину, под броню.
- Не договоримся! - хрипло выкрикнул он, с трудом поднимаясь на ноги.
Кровь обильно текла из раны на груди и в бедре, остальные - мелкие царапины и ссадины, лишь усиливающие кровотечение. Как и любой воин, Турн кое-что знал о ранах, и понимал, что ему нельзя терять время. Кое-как выдернув меч из еще живого, корчащегося тела Фульгина, он оперся на него как на костыль и закутался в плащ, чтобы хоть так закрыть раны. Его шатало, кружилась голова и больше всего хотелось лечь и отдохнуть, как рабу, измотанному непосильной работой. Но Турн устыдился этого желания, зная, что медлить как раз не следует. Никто даже не знал, куда он ушел, и рассчитывать на чью-то помощь ему не приходилось, следовало добираться до города самому.
Рядом с ним дико завывал Фульгин. Он не хотел умирать, и цеплялся за улетающую жизнь зубами и когтями; его согнутые пальцы то дико хватали воздух, будто и правду удерживая что-то, видимое ему одному, то принимались скрести камень. Турн не захотел оставить так смертельно раненого врага, подойдя к нему, он с усилием вонзил меч в грудь самниту. Тот вздрогнул, с дикой ненавистью уставился в глаза Турну:
- Ты... ты... - хотел, видимо, проклясть напоследок врага, разрушившего все его грандиозные планы и саму жизнь, но не успел: из его горла хлынула кровь, и он умер.
Турн не оглядывался более на него, не обращал внимания и на других заговорщиков, иные из которых были еще живы и теперь лишь тихо стонали или вздыхали, боясь, что он обернется и к ним. Но ему не нужна была их смерть, он и так победил, и теперь имел права покинуть поле боя, и чем скорее, тем лучше.
Хромая, опираясь на меч вместо палки, он навсегда покинул Воронью пещеру, не оглядываясь назад и не думая о тех, кто остался там. Он не заметил устремленных ему в спину ненавидящих глаз Карменты. А между тем, если бы взглядом можно было бы убить, Турн немедленно упал бы мертвым. Но не было такой власти у Карменты, и ей теперь осталось лишь бессильно шептать:
- Иди, Турн Гердоний, и забудь все, что было! Я-то все буду помнить, десять, двадцать лет. И когда-нибудь увижу твою смерть и выскажу тогда над тобой все свои проклятья! Я знаю, великая богиня показала мне, что так будет!
Потом девушка встала с камней и побрела прочь от Вороньей пещеры, прочь от Арпинума и лагеря римлян, куда глаза глядят. Никому не нужная, неудачливая заговорщица, Кармента, жрица Гекаты, тень Сивиллы Кумской.

[Артанис]

Всем добрый вечер!
Что же, никто не читает? Вы уж скажите, если можно: может, мне и писать это не стоит?

Глава XI. Дела и их последствия

А все могло бы быть совсем не так,
Если только сам себе не враг,
И не нужно никому чужих саней.
Это был бы сон, волшебный сон,
Каждый был бы просто чемпион,
Если мог бы выбирать себе коней.
("Машина времени")

До лагеря римлян Турн добрался уже на рассвете. Долгим и страшным ему показался этот путь, не раз приходилось карабкаться по обрыву, враз ставшему почти неприступным с его раненой ногой. Но он был молод и крепок, хотел жить, и двигался вперед, ведомый почти звериным инстинктом.
Наконец, перед ним выросла городская стена, правда, ее очертания почему-то показались юноше зыбкими, неясными, как будто окутанными туманом. Он вошел в ворота -  часовые узнали его и расступились, хотя с их губ явно готовы были сорваться вопросы. Но они не спрашивали, зато вместо них откуда-то появились другие люди, словно вырастали из-под земли. Эти кричали что-то, но Турн не мог разобрать ни слова. Потом рядом появился Юний, совсем близко оказались его тревожные, внимательные глаза, и... больше Турн уже ничего не видел.
Он проснулся лишь через несколько дней, полностью выпавших из его памяти. Как долго лекари колдовали над его ранами, какие видения терзали его в бреду - об этом Турн не хотел думать и не думал. Но, придя в себя, поморщился от боли и вспомнил бой в пещере... и предательство Карменты. Он спас ей жизнь, а она все это время рассчитывала использовать его! Впрочем, и само спасение было ею подстроено, чтобы привлечь его внимание. А он верил ей, был ею обманут, хоть и не до конца. Ему даже казалось, что он мог бы ее полюбить, пусть и не настолько, чтобы полностью забыть ожидающую в Риме Эмилию. Но теперь все это было так далеко от него нынешнего, что Турн даже удивился, как вообще его могла привлекать Кармента. Если бы не раны, напомнившие о себе при первом же движении, он подумал бы, что сражение с самнитскими заговорщиками ему приснилось. Но раны еще саднили, и, хоть Турн был приучен с детства никому не показывать боль, все же непроизвольно заскрипел зубами. При этом звуке сидевший возле его ложа раб вышел из комнаты, сообщив кому-то за дверью: "Он проснулся!"
Вошел Эмилий Скавр.  При виде его Турн приподнялся в постели, собираясь встать перед главнокомандующим, но тот сделал ему жест лежать спокойно.
- Лекарь говорит, что тебе еще долго восстанавливаться. Как-никак, лихорадка прекратилась только вчера, да и крови ты потерял немало. Но для нас теперь важно другое. Я сообщил в своем донесении в Рим, что ты был ранен в стычке с неизвестными разбойниками. Для всех так и должно остаться. Лишь немногие знают правду, и ты не должен открывать ее никому.
- Как это? Почему опасно открывать правду? - удивился Турн. - Думаешь, самниты...
- Самнитов ты, кстати, спас от больших неурядиц в будущим, и Урзус Максим просил поблагодарить тебя. Он был почти уверен, что именно Фульгин строил козни против него, но тот до сих пор не давал никаких доказательств против себя. Умный предатель был, только с тобой просчитался. Не верил, видно, что не все рвутся к власти, как он. А может, и не он, а Кармента, а?
Юноша готов был провалиться сквозь землю; несмотря на обычную после ран бледность, его лицо залила краска стыда.
- Откуда тебе о ней известно? - тихо произнес он.
- Прости, но я это слышал. Ты сам в бреду вспоминал, как Кармента предлагала тебе править Лациумом, и как она предала тебя, когда ты отказался.
Турн поднял голову и твердо взглянул в лицо главнокомандующему.
- Так и было. Я не предатель и не мечтаю о власти.
- Я знаю об этом, - Эмилий Скавр с чувством пожал руку юноши. - Но лучше не давать Руфу повод обвинить еще и тебя. Колдунья, заговорщики в темной пещере... И меньшего бывает достаточно, чтобы состряпать против человека обвинение. Мне и так придется объяснять царю слишком много, не хочу, чтобы и тебя коснулись подозрения.
- Урсула? - понимающе спросил Турн вполголоса.
- Урсула ждет ребенка, - с глубоким вздохом ответил полководец.
Турн хотел было выразить обычное поздравление, но выражение лица и голос Скавра, мало подходящие для такого радостного события, остановили его.
- Царь позволит тебе жениться на ней и по римским законам, - с надеждой отозвался юноша.
- Но он еще не дал разрешения, и неизвестно, даст ли его...
- Наверняка даст: ведь он сам - сын пленницы, и не захочет, чтобы другой ребенок благородной крови рос незаконнорожденным, - убежденно сказал Турн.
Но Скавр только усмехнулся с сомнением.
- Ты еще молод, и можешь верить в лучшее. А я успел уже изучить, какие люди окружают царя, и не могу недооценивать их влияния... Но зато я вижу, что, во всяком случае, в тебе я не ошибся! Ведь, если у меня появится наследник, тебе уже достанется в жены не первая невеста в Риме.
- Мне хватает и своего наследства, да и моя доля военной добычи наверняка будет не беднее других! - поспешно возразил юноша. - А кроме того, мне достанется в жены красивая, добрая и честная девушка и родственники, которых я уважаю.
Он вспомнил первую встречу с Эмилией; теперь, после Карменты, совсем иначе воспринималось ее невинное очарование полудевушки-полуребенка. Какой чистой и светлой была юная римлянка в сравнении с исполненной тайн сивиллой! Кто придумал, будто мужчину притягивает в женщине загадка, тот, верно, не знает, что имя загадки иногда гласит - подлость. Но дочь Эмилия Скавра совсем другая, она никогда не обманет его доверие, у нее не будет тайн, которые она не сможет открыть мужу. Она станет ждать его из любого похода, как ждет сейчас... Турну внезапно захотелось вернуться в Рим прямо сейчас, чтобы Эмилия, легкая, как ласточка, выбежала встречать его. И он эгоистично порадовался про себя, что ему-то никто не сможет запретить в будущем жениться на ней.

[Эйлин]

Что ж, удалось Турну  справиться с заговорщиками. А Эмилий Скавр  прав - не стоит всем  знать всю  правду, иногда   она  может  быть очень и  очень опасна.
Хорошо, что Турн  на этот  раз проявил  благоразумие и  согласился с будущим тестем.
Урсула  ждет ребенка - отрадно, но  тревожно. Вряд ли  им позволят  пожениться  по римским  законам.
спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Артанис]

Эрэа Эйлин, большое Вам спасибо!
 Только Вы одна, кажется, меня и читаете еще...

А бояться–то надо только того,
Кто скажет: "Я знаю, как надо!"
Гоните его! Не верьте ему!
Он врет! Он не знает — как надо!
(А.Галич)

А тем временем сбывались худшие опасения Эмилия Скавра. В Рим поступали не только его донесения; те, кому важно было следить за обстановкой в армии, имели свои источники связи. Фламин Руф первым узнал о взятии Арпинума и договоре Скавра с Урзусом Максимом, но также и о женитьбе римского полководца на дочери побежденного врага, и о столкновении Турна с самнитскими заговорщиками. А, узнав, пришел в ярость. И раньше ненавидя Скавра, как соперника за влияние на царя, верховный жрец Юпитера теперь убедился, что для их вражды существуют и более глубокие основания.
Руф всю жизнь считал единственным благом для окруженного сильными и зачастую враждебными племенами Рима непрестанную борьбу с ними, войну открытую и тайную, при которой все средства бывают хороши. Все, кто жил за границами Рима в глазах фламина были очевидными врагами, годными лишь на то, чтобы их побеждать и завоевывать, чтобы служить для римлян неисчерпаемым источником новых богатств; золота и ценных вещей, скота и рабов, взятых в плен. В глазах Руфа это было и правильно, и справедливо, ибо он ни на минуту не сомневался, что, если римляне не станут воевать и грабить другие племена, те сделают это с ними. И все плоды его многолетних стараний ради возвышения Рима и своей семьи пойдут прахом. Ни в какой более-менее прочный мир между Римом и другими народами, ни в какой договор, не подкрепленный силой римских копий, он не верил.
В некотором роде фламин Руф был предтечей будущей завоевательной политики Рима. Его взгляды, сформировавшиеся во времена, когда еще молодое римское государство действительно вынуждено было отстаивать свое сохранение, как мелкий хищник в борьбе с более крупными, у позднейших поколений уже возвеличившегося Рима превратятся в идею подчинить себе весь обитаемый мир.
Сама мысль о возможности обращения с другими народами как с равными себе была Руфу ненавистна. Как! Римлянин заключает мир с врагом, не ставя ему условия, на правах победителя, не обобрав его до нитки, не оставив того нищим, чтобы побежденному еще много лет не на что было вооружиться для мести, - нет, договаривается как с таким же римлянином, оставив и оружие, и свободу недобитому противнику! Но это действительно произошло, и командующий римской армией в самом деле совершил, по мнению Руфа, преступную ошибку. Руф не мог оставить этого без внимания!
Еще хуже, в глазах Юпитерова фламина, был брак Скавра с пленной самнитской княжной. На пленницах, какого бы они ни были рода, не женятся - это правило Руф, на правах верховного жреца, готов был отстаивать перед самим царем. Красивые пленницы для того и существуют, чтобы с ними развлекаться, точно также как домашний скот - для того, чтобы его пасти, гнать, доить и стричь, а после - убить и съесть. Он сам, пока был моложе, отнюдь не довольствовался законной супругой, но уделял внимание и ее рабыням, однако никогда никого не любил по-настоящему, и рожденных ими детей равнодушно приказывал утопить, как щенков. А как же - неужели позволить им называться Виргиниями, патрициями, или ждать, что они вырастут и ударят в спину его законным наследникам? А Скавр собирался узаконить ребенка самнитки. Этого нельзя было допустить!
И Руф собрался донести царю, пользуясь тем, что его сведения пришли раньше официального доклада Скавра. Нужно было только поспешить, чтобы Сервий узнал обо всем от него, и ни от кого другого. И фламин подгонял облачавших его в лучшие одежды рабов, ругался и раздавал пощечины, отчего перепуганные слуги становились еще более неуклюжими. Но Руф не обращал на это внимания, ему нужно было на ком-то выместить ярость, чтобы предстать перед царем в привычном образе благообразного и учтивого фламина.
Сервий принял его наедине, но с привычным радушием, и, вглядевшись в лицо царя, Руф успокоился, не найдя на нем следов отчуждения. После ничего не значащих приветственных вопросов о делах, здоровье и семье, он почтительно протянул царю свиток, где подробнейшим образом расписывался весь ход самнитской кампании, а заодно и дела ее виднейших участников.
Царь чуть заметно усмехнулся, разворачивая свиток.
- Ты всегда узнаешь обо всем первым, Виргиний Руф. Хотел бы я знать, как тебе это удается...
- Мой царь, если мне и удается о чем-то узнать немного раньше других, то лишь ради Рима и его правителя, - ответил жрец, изображая обиду от даже такого незначительного намека на несправедливость.
Сервий читал донесение, а Руф внимательно следил за выражением его лица, точно кот за мышью. Порой царь выглядел удивленным, но куда чаще его брови сурово хмурились, и Руф уже мысленно поздравлял себя с победой.
- Ну что ж, первый этап войны Скавр выиграл, и армия теперь в безопасности переждет зиму, - наконец, проговорил он.
Но Руф с сомнением покачал головой.
- Здесь говорится, что многие воины и командиры недовольны запретом Скавра брать добычу в Арпинуме. А, если учесть, что им еще три или четыре месяца сидеть бок о бок с самнитами и изображать с ними лучших друзей, недовольных может еще прибавиться. Я не сомневаюсь в военных талантах Скавра, но командующий, которому перестала доверять армия - не командующий.
- Но Скавр сумел успокоить воинов, и они как будто перестали думать о бунте. Они согласны подождать богатой добычи в других городах. Тем более, что зима выдалась малоснежная, значит, ждать похода придется не так уж долго.
- Однако здесь указаны и другие причины для недовольства, на мой взгляд, опаснее споров о добыче - та беспокоит только простых воинов, а это - дело государственное. Римские патриции не должны жениться на пленницах и плодить с ними ублюдков, тем более - идти на уступки родственникам своих любовниц. Да еще прикрывать впутавшихся в чужие интриги любимчиков и будущих родственников...

[Эйлин]

Мда, над  головой наших героев  сгущаются тучи. Руф всеми  силами   пытается очернить Скавра. Ох, что-то  будет нехорошее.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Артанис]

Эрэа Эйлин, большое спасибо, что хоть Вы продолжаете читать!

- Если ты имеешь в виду Турна, то его заслуги на этой войне трудно переоценить. Такими воинами Рим не должен разбрасываться, - возразил царь.
На это Руфу нечего было ответить, но и отказаться от своих обвинений он ни за что не мог.
- Конечно, Турн - великий воин, самый сильный и храбрый из нашей молодежи, я не отрицаю. Но... можем ли мы быть уверены в его преданности Риму? Его семья переселилась из Ариция не так уж давно, и он сам не скрывает, что не забыл о былой славе своих предков.
Сервий поднял голову от свитка и печально усмехнулся.
- Я тоже не чистокровный римлянин, как тебе известно. И мой предшественник Тарквиний Приск, да будет к нему милостива Царица Блаженных Полян, был этруском. А откуда пришли в Рим твои предки, Виргиний Руф, ты не знаешь?
Жрец величаво выпрямился и ответил торжественным тоном:
- Мне все равно, кем были мои предки; я римлянин и веду свой род от основания Рима, мне нет дела, что было раньше. К несчастью, не все таковы, и среди легкомысленной молодежи, и даже среди людей более опытных и пользующихся твоим доверием, - искусный лицедей, фламин теперь принял вид единственного верного слуги, безуспешно пытающегося оберегать слишком доверчивого господина от козней злоумышленников.
Сервий, которого тронула эта мнимая забота, протянул жрецу руку.
- Прости меня. Я очень благодарен тебе за все усилия, что ты предпринимаешь для блага Рима, но не ты один служишь ему верно. Я доверяю Эмилию Скавру и не сомневаюсь, что он все сделает для нашей победы. Или, может быть, ты знаешь равного ему полководца?
В этот раз Руфу нечего было возразить, некого было предложить на место Скавра, но он, ослепленный ненавистью, кого угодно счел бы лучше заведомого, по его мнению, предателя. Но открыто высказывать такие обвинения было еще рано.
Сервий, по-своему расценив его молчание, удовлетворенно кивнул.
- Я оставлю Скавра главнокомандующим. Если он проиграет последующую войну - тогда другое дело, но я уверен, что такого не случится.
- Но решится лишь родственник самнитских князей действовать против родни своей жены? - высказал Руф самый наболевший вопрос. - Пойми меня правильно, мой царь: я не всегда возражаю против браков с иностранками! Ты сам, к чести своей и Рима, взял в жены этрусскую княжну. И я, следуя твоему примеру, сосватал своему сыну этруску - красивую, скромную девушку. Она уже ждет ребенка; скоро у Виргиниев Руфов появится наследник. Честная невеста, просватанная по сговору родителей, отринувшая обычаи своей родины, став римлянкой - почему же нет? Но девица, побывавшая в плену, навсегда останется рабыней, у нее нет ни стыда, ни гордости, и детей она родит таких же неверных, ненадежных, лишенных настоящих корней. Нет - если мнение фламина-диалиса хоть что-то для тебя значит, я скажу тебе, царь: ты не должен допускать подобный брак. И никто из коллегии жрецов не согласится благословить его.
Распаленный собственным красноречием, спеша доказать то, что для него было особенно важно, Руф сам не заметил, что его слова могли стать оскорблением для царя; настолько мало, в действительности, он чтил и уважал правителя Рима, ради блага которого якобы так старался.
А Сервий, обратив внимание на слова о пленницах, вспомнил свою мать, подумал и о жене, ничуть не похожей на невестку фламина, но ничем не выдал своей досады. Как-никак Руф был прав в одном: фламин-диалис действительно не тот человек, с которым можно ссориться безнаказанно. Лишиться благословения жрецов было величайшим несчастьем даже для самого влиятельного вельможи. Это значило бы - сделать человека отверженным перед богами и перед людьми, потому что суеверный народ слепо доверял жрецам, веря, что они передают волю богов, а тот, от кого отрекаются боги, не может, разумеется, не быть ужасным преступником.
Царь понял, что Руф не остановится и перед самым ужасным средством, в чем он не имел права помешать, потому что управлял лишь светскими делами государства, не касаясь религиозных. Но он не мог и позволить Руфу погубить Скавра, а все, что ему оставалось делать - это удовлетворить требования жреца.
Сервий нехотя кивнул головой, выражая согласие.
- Хорошо, я сделаю, как ты просишь, - сказал он, преодолеваю гнетущее чувство в душе. - Я запрещу Скавру жениться на его... самнитской княжне. Пусть берет ее с собой в качестве наложницы или оставит, как хочет. Ребенок от нее будет незаконнорожденным и не сможет наследовать отцу. Это тебя удовлетворит?
Удовлетворит ли? Лицо Руфа, внимательно слушавшего приговор царя, было похоже на маску Аластора - зловещего демона мести. Разрушить семейное счастье противника, чтобы тот все-таки сделал наследником уже сейчас ненавистного фламину Турна - нет, это была еще не месть, такой мести ему было слишком мало! Но Руф понимал, что сейчас ему не добиться от царя большего, оставалось лишь ждать более подходящего часа. Но он придет, в этом Юпитеров фламин не сомневался. А заодно, быть может, к тому времени Риму понадобится новый царь, вместо чрезмерно снисходительного Сервия...
А пока Руф только кивнул, изображая согласие.
- Ты в своей мудрости не дал совершиться большой ошибке, царь! Лучше будет тебе немедленно написать и отправить свой указ. И все-таки я осмелюсь посоветовать тебе: поручи наблюдать за Турном, точно ли он никак не связан с заговорщиками? Если будет доказано, что он водил знакомство с врагами Рима, то он не может жениться на дочери Скавра...
Но на сей раз царь проявил неожиданную для него твердость.
- Нет, я, как и Скавр, полностью доверяю Турну Гердонию. Он не только сильный и храбрый воин, но и честный человек, самый надежный из нашей молодежи. Если уж ему нельзя верить, то кому тогда можно?
Руф понял, что это окончательный ответ, другого ему от Сервия не дождаться. И, вежливо попрощавшись с царем, покинул его дворец, лишь наполовину довольный полученным ответом. Но все-таки он был доволен предстоящим унижением своего политического соперника, хоть и не окончатеьным.
В то же утро в Самний выехал царский гонец, везущий тайное посление для главнокомандующего.

[Эйлин]

Вот и  не быть Урсуле законной женой Скавра  по римским обычаям. Да как бы еще  чего  дурного не случилось с  ней, Скавром и их ребёнком. Царь  пока считает  Эмилия полезным, он ему нужен, но  что  потом?
Спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Convollar]

Дрянь какая, этот Виргиний Руф!  Но меня заинтересовало вот это

А откуда пришли в Рим твои предки, Виргиний Руф, ты не знаешь?

Конечно, легенду о Ромуле и Реме я знаю. Но в этой легенде зерно истины зарыто так глубоко, что его как бы и нет.  Кем всё-таки были люди, основавшие Рим? И ответ фламина.

- Мне все равно, кем были мои предки; я римлянин и веду свой род от основания Рима, мне нет дела, что было раньше.

А ведь и до основания Рима в тех местах люди жили. Но это не в тему, простите.
Спасибо за продолжение, эрэа Артанис!

[Артанис]

Эрэа Эйлин, эрэа Convollar, благодарю вас за внимание!

Вот и  не быть Урсуле законной женой Скавра  по римским обычаям. Да как бы еще  чего  дурного не случилось с  ней, Скавром и их ребёнком. Царь  пока считает  Эмилия полезным, он ему нужен, но  что  потом?

А потом - раз уж канон не читали, так хоть предыдущий фанфик припомните. Царь всех считает полезными и нужными, поэтому каждой из сторон не так-то просто добиться преимущества, но Руф свою работу будет продолжать и, в конце концов, добьется желаемого, хоть и сам не успеет как следует насладиться победой.

Конечно, легенду о Ромуле и Реме я знаю. Но в этой легенде зерно истины зарыто так глубоко, что его как бы и нет.  Кем всё-таки были люди, основавшие Рим?

Наша история эту легенду тоже не очень-то проясняет. Вроде бы, упоминается, что, по авторской версии, Ромул и Рем существовали, только их история была проще, без того героического и сверхъестественного колорита. Как и бывает чаще всего, скорее всего. О более далекой латинской истории вот упомянуто в связи с предками Турна и вовсе никаким не троянцем Энеем.

А ведь и до основания Рима в тех местах люди жили. Но это не в тему, простите.

Руф - националист, вот и отрекся от своего до-римского происхождения, ему не важно, кем были его более далекие предки - местные жители, пасшие коз на семи холмах, или все-таки переселенцы из других племен. Они в любом случае ему теперь не нужны. Кроме того, если его семья возвысилась именно в Риме, а раньше не особенно процветала, то ему гордиться прошлым своего рода особенно нечего, в отличие от того же Турна.

Глава XII. Конец войны

А я по-прежнему верю в то, что жить будем дольше.
Есть плохие за дверью, но хороших-то больше.
Я хочу мир красивый подарить своим детям,
Я хочу быть счастливым и радостным дедом.
Я мечтаю страною гордиться с восторгом,
Чтобы Запад войною не спорил с Востоком,
И я знаю теперь, я скажу это вновь,
В жизни вечная есть любовь!
(Д.Майданов)

Царский приказ, запрещающий Эмилию Скавру брак с княжной Урсулой, пришел так быстро, что римский полководец не усомнился,  увидев в том руку фламина Руфа. В одночасье утратил он все мечты на счастье, надежды хоть к старости получить могучего, умного и отважного наследника; Урсула и ее ребенок будут по закону считаться только его имуществом, наравне с прочими рабами. Но что именно чувствовал в эти дни римский полководец, доподлинно не узнал никто. Ни молодой жене, ни будущему зятю Скавр не высказывал своих сомнений. Только одно известно точно - ему и в голову не приходило в чем-то винить царя, уступившего влиянию Руфа. Скавру и так были известны характеры обоих, и не приходилось удивляться, что Сервий не выдержал давления. Но тот все равно оставался царем Рима, и его полководец запретил себе осуждать его решения.
А вскоре стало и некогда размышлять над решением царя, потому что настала весна, а вместе с ней и продолжение войны. Едва в горах растаял снег, римская армия скатилась вниз вместе с горными реками, переполненными талой водой, почти на месяц раньше, чем их ждали самниты. Те за зиму почти прикончили свои запасы, а новых еще не успели сделать; все пригодные в пищу растения еще не скоро могли дать урожай, а отощавший после зимы скот еще не успел откормиться на свежих пастбищах. Оказавшись, таким образом, перед лицом голода, самниты редко решались сопротивляться долго. Кратковременной осады и ожесточенной, но короткой битвы было достаточно большинству самнитских городов, чтобы последовать примеру Урзуса Максима, в надежде, что римляне уберутся с их земли скорее.

[Артанис]

Те действительно шли дальше, не задерживаясь. Их целью было наказать соседей, осмелившихся дать приют и помощь беглым римским преступникам, заговорщикам;  простых воинов и командиров, разумеется, вела в бой мечта о богатой добыче. И то, и другое они получали теперь: самниты, убедившись, что им не победить, подписывали любые договоры и сами отдавали богатую добычу. Лишь несколько самых больших городов решились на отчаянное сопротивление, но и они, в конце концов, потерпели поражение.
В этой войне отличился Турн, о котором в Рим впредь шли исключительно положительные отзывы. Не одной победой римская армия была обязана его отчаянной храбрости. Даже самые заслуженные среди старших командиров охотно отличали Турна среди его ровесников, молодых воинов, фактически признавая его равным себе. Он принимал как должное уважение тех, кто сам был достоин его уважения. И мечтал вернуться домой, представляя, как встретит его маленькая Эмилия. Впрочем, она, наверное, подросла за это время, а через несколько лет станет совсем взрослой девушкой... Обычно Турн старался представить, какой она станет, вечером после битвы или долгого и утомительного перехода, но всякий раз засыпал прежде, чем ему удавалось толком мысленно разглядеть будущий образ своей невесты.
Последняя битва все-таки была тяжелой и ожесточенной. Прежде самнитские княжества защищались поодиночке, будучи, несмотря на общий язык и обычаи, разными государствами, если и связанными союзническим долгом, то соблюдали его не безусловно, а лишь по возможности, если им не мешали более важные соображения. Здесь же общая угроза, наконец, сплотила трех самнитских князей, и они вывели в поле свои войска, в несколько раз превышавшие численностью римскую армию. Самниты были твердо уверены в своей победе; именно самоуверенность их и погубила. Решив, что против такого сильного противника все средства хороши, Скавр приказал напасть на лагерь ночью, а тысячу воинов под командованием Турна послал к палаткам вождей, чтобы те не успели принять командование. И скоро все было кончено.
Двое самнитских вождей погибли, третий, тяжело раненый, попал в плен, и обезглавленное самнитское войско недолго продолжало сопротивляться. Теперь война была закончена. Римляне выполнили свою задачу. Самниты на много лет запомнят силу их мечей, не скоро им захочется нападать на Рим, а тем более - вмешиваться в его дела и ставить ему царей.
От имени правителя Рима поклялся на мече и подтвердил свою клятву именами Юпитера, Януса и Марса, как основных в то время римских богов, когда их религия еще не подвергалась влиянию греков. В этой клятве он обещал незамедлительно покинуть со всей армией самнитские земли, как только мирный договор вступит в силу. Самниты, со своей стороны обязавшиеся выплатить большую, но не непосильную для них дань, а главное - никогда впредь не поддерживать врагов Рима, согласились с такими условиями.
На самом деле армия Скавра и не имела в то время возможности навязать свою волю куда более многочисленным самнитам, тем более - окончательно покорить их земли. Римляне, с их отвагой и дисциплиной, способны были одержать победу даже над сильным врагом, но сохранить плоды победы им было не под силу. Если бы они попытались объявить завоеванную землю своей и оставил отряд охранять ее, самниты неминуемо восстали бы и уничтожили римский гарнизон; Рим на заре своей истории был еще слишком слаб, чтобы пытаться расширять территорию. Более выгодный для Рима договор и богатая добыча - вот предел того, на что могли надеяться самые честолюбивые римляне. Даже фламин Руф, если и видел во сне грядущее величие Рима, должен был с сожалением признавать, что ему ни за что не дожить до тех времен.
Что до Эмилия Скавра, что он и не питал ненависти к другим племенам, тем более к тем, кто стали теперь, как-никак, его родственниками. Нет, он, выполняя поручение своего царя, не делал послабления ни для какого противника, но и не жалел о том, что не приходится окончательно добить самнитов, что они наверняка еще встанут на ноги. Он и все его подчиненные сделали на этой войне, все что могли. Теперь полководец хотел поскорее вернуться в Арпинум, к Урсуле, которая уже должна была родить. Но грустным предстояло быть другому, окончательному возвращению - в Рим.

[Convollar]

Юпитер, он же Деус-патер, отец богов, он же Зевс - это всё зависит от особенностей произношения. Как и Марс, Арес, Арей - вот это и интересно. Пантеон практически один и тот же, а народы, как бы разные. Язык разный. А ведь у племён, живших на Апеннинском полуострове задолго до влияния греков-ахейцев, должны были быть свои боги. Обязательно должны были быть. У тех же этрусков. Ну, ладно, это меня всегда заносит - добраться до корней. Жаль Урсулу и Скавра.

[Эйлин]

Грустно, что Скавру и Урсуле   не быть  в законном  браке, а  участь  рабыни и  её сына всегда незавидна.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Артанис]

Эрэа Convollar, эрэа Эйлин, большое спасибо вам!

Юпитер, он же Деус-патер, отец богов, он же Зевс - это всё зависит от особенностей произношения. Как и Марс, Арес, Арей - вот это и интересно. Пантеон практически один и тот же, а народы, как бы разные. Язык разный. А ведь у племён, живших на Апеннинском полуострове задолго до влияния греков-ахейцев, должны были быть свои боги. Обязательно должны были быть. У тех же этрусков. Ну, ладно, это меня всегда заносит - добраться до корней. Жаль Урсулу и Скавра.

Мифология греков и римлян все-таки не идентична. Того же Юпитера с Зевсом или Марса с Аресом отождествили позднее, когда римляне стали теснее общаться с римлянами. Первоначально они не были совсем уж одинаковыми. А были и боги, у которых вовсе не было аналогов. Двуликий Янус, например, сугубо латинское божество, какого больше ни у кого не было. А вот Аполлона им, наоборот, пришлось позаимствовать у греков целиком, даже другого имени ему придумать не смогли. А у этрусков, понятно, были свои боги, которых тоже можно с кем-то отождествить, но здесь речь не о них.

Пока римляне воевали с самнитами, незаметно прошло много времени. За постоянными стычками, набегами, погонями, преследованиями некогда было замечать ход времени, и Эмилий Скавр заметил, что приближается новая осень, только по возвращении в Арпинум. Это значило, что вся самнитская кампания продолжалась почти год - небывалый случай по тем временам. Римский полководец и его подчиненные еще раз доказали свои незаурядные способности в военном деле.
Княжна Урсула встретила Скавра с маленьким сыном, только недавно родившимся. Молодая женщина была грустна, хоть в доме ее отца к ней относились с прежним уважением: она понимала, что расстается навсегда с мужем и сыном, по всем законам принадлежащим отцу.
В колыбели спал только что накормленный мальчик, на редкость большой и крепкий. Скавр залюбовался долгожданным сыном, потом проговорил тихо, чтобы не разбудить малыша:
- Он будет богатырем, мой маленький Люций Эмилий Скавр...
- Арпин, - так же тихо договорила Урсула. - Прошу тебя, дай ему и это имя по родине его матери. Ты ведь все равно не сможешь звать его родовым именем, так пусть хоть это не даст ему забыть, что у него где-то есть и мать.
- Забыть? Что ты, Урсула! Я расскажу ему, как только он подрастет, о тебе и твоей семье, научу его любить тебя так же сильно, как если бы ты была рядом.
Она печально улыбнулась, не веря, что это возможно исполнить.
- Еще прошу тебя: если когда-нибудь мы... самниты снова станут врагами Рима, не посылай сына на войну против нас. Мой отец не нарушит договор первым, но его могут вынудить, да и он не вечен. Ему тоже трудно отдать тебе этого ребенка: он воспитал бы его своим наследником, а у тебя он вырастет рабом. Но не приказывай ему, когда вырастет, сражаться с родней своей матери! Это моя первая и последняя просьба.
- Я обещаю тебе, - ответил Эмилий Скавр, целуя жену. - Наш сын никогда не пойдет воевать против самнитов.
Глаза Урсулы были сухи, но ее руки показались римскому полководцу ледяными, как будто она отдавала не сына, а большую часть собственной жизни.
- Еще скажи ему, когда подрастет, - проговорила она дрогнувшим голосом, - если его не примут римляне, он всегда сможет вернуться к нам. Внук Урзуса Максима всегда будет пользоваться у самнитов почетом. Привози его и просто так: я тоже хочу видеть его... и тебя.
- Привезу... Конечно, он должен знать и любить свою мать, тогда его не оскорбит, если люди вздумают попрекать его обстоятельствами рождения. Но, боги, почему нужно разлучать мать с сыном, почему и нам приходиться разлучаться? - в голосе римского полководца, победителя самнитов послышалось страдание. - Урсула, может быть, ты поедешь со мной? Ты будешь жить, как моя жена, и наш сын узнает материнскую ласку...
Но Урсула, задумавшись всего на несколько мгновений, тихо покачала головой.
- Прости, но я не могу, даже ради сына, быть пленницей, рабыней. Не спорь - кем еще я могу быть в глазах римлян? Мне все равно не стать матроной, матерью семьи, и ты не можешь никому приказать уважать меня за пределами дома. Значит, мне придется постоянно сидеть взаперти, потому что, если не сами римляне то их жены точно будут злословить обо мне. А, если какая-нибудь путоголовая сенаторская жена оскорбит меня или мальчика... я могу не выдержать и оторвать ей все волосы вместе с головой! Я княжеская дочь, и не привыкла к оскорблениям.
Вспомнив занесенный над своей головой топор в руках Урсулы, Скавр подумал, что она и вправду могла бы исполнить свою угрозу. Да и ей самой, пожалуй, угрожала бы в Риме опасность со стороны фламина Руфа - тот мог, чего доброго, попытаться от нее избавиться, и его вовсе не волновала бы при этом новая война с ее отцом, а может быть, даже и входила в расчеты фламина. Да, Урсулу не следовало везти в Рим.

[Артанис]

- Пусть будет, как ты решишь сама, моя Медведица, - ответил он ей вслух. - Тогда я в одиночку постараюсь сберечь нашего сына, до тех пор как он сам вырастет и сможет выбирать. Мне очень жаль, что я причинил тебе столько несчастий, Урсула! Теперь, наверное, и ты жалеешь, что не успела зарубить меня топором?..
- А боги в наказание поразили меня любовью, - тихо договорила молодая женщина. - Нет, я не ненавижу тебя, хоть и могла бы, как и мой отец не ненавидит своих победителей; медведи - не подлые хорьки. Я останусь жить, как подобает замужней женщине, и больше не выйду замуж ни за кого другого. А если когда-нибудь Рим отблагодарит своего лучшего полководца опалой, помни, что у тебя еще остались враги, которые могут принять лучше друзей.
- Запомню, - пообещал ей Скавр. Он давно успел убедиться, что дочь Великого Медведя совсем не дикарка, разбирается в государственных делах не хуже иного мужчины, и не боялся ей доверять свои самые сокровенные мысли.
Она знала, куда отдает своего сына, знала, что, вполне возможно, теряет его навсегда. Если он благополучно вырастет римлянином, это тоже потеря для матери-самнитки, даже если он не станет считать ее родственников врагами. И все же Урсула сама отдала сына, беспрекословно повинуясь общему для всех италийских племен, древнему, как Аппенинские горы, обычаю: ребенок принадлежит отцу, а утешение женщины - гордость в несчастье.
И княжна Урсула своими руками собрала все вещи, что могли понадобиться ребенку в дороге. Затем нанизала на прочную шерстяную нитку ожерелье из разных мелочей: мелкие монетки, порой причудливой формы и с непонятными надписями, явно иностранные, должно быть, завезенные торговцами из далеких земель; кусочки золота, драгоценные и полудрагоценные камни, а вместе с ними были пестрые раковины и обычные камушки, и даже клыки хищных зверей. Это ожерелье, называемое креспундий, она повесила на шею ребенку. Потом, поцеловав в последний раз, передала в руки полногрудой кормилице-самнитке, назначенной отправиться в Рим вместе с маленьким Арпином. И долго стояла на высокой городской стене, провожая взглядом уходящую римскую армию.
А римляне возвращались домой после почти годового похода с богатой добычей и новой славой, и каждый был рад вернуться домой героем. В город они вошли с песней, встречаемые ликующим народом. И никто в тот момент не оглядывался назад, где осталось столько их собратьев. Для всех, кроме Эмилия Скавра, все лучшее лежало впереди.