Роман "Дочь Хранителя" (три дневника).

[NNNika]

Они были как стадо безмозглых овец. Я внушал им панический ужас, однако пока ни одна не посмела себя защитить.

Интуитивно я чувствовал, знал, что мы можем быть только врагами, и обходил таких женщин. Они презирали меня не за то, что я зверь, ящер, тварь, а за то, что законы, кото-рые святы для них, для меня пустой звук. А все то, что я смог получить в своей жизни, для них не имело цены. Вера крепким щитом защищала их. Я жалел тратить время на тех, кто не мог позабавить меня должным образом.

Известная позиция - молодец против овец...

С нетерпением жду продолжения.

[Dolores(9)]

Они были как стадо безмозглых овец. Я внушал им панический ужас, однако пока ни одна не посмела себя защитить.

Интуитивно я чувствовал, знал, что мы можем быть только врагами, и обходил таких женщин. Они презирали меня не за то, что я зверь, ящер, тварь, а за то, что законы, кото-рые святы для них, для меня пустой звук. А все то, что я смог получить в своей жизни, для них не имело цены. Вера крепким щитом защищала их. Я жалел тратить время на тех, кто не мог позабавить меня должным образом.

Известная позиция - молодец против овец...

С нетерпением жду продолжения.

Вот оно 

      Очнувшись, Орбекка могла бы сказать, кто она. Но, взбешенная тем, что случилось, она предпочла объяснению громкий скандал, перебив всю посуду о стенки пещеры-темницы. Такой выплеск чувств возмутил тебя, Рамман. А я понял: Орби не в силах представить, что будет потом. Для нее есть “сейчас”, есть “хочу”, и она не желает раздумывать, чем может кончиться этот бессмысленный бунт. Для нее похищение стало опасной игрой. Страшной... И увлекательной! Она не знала, чем ей угрожают пещеры.
       Дурацкая выходка очень понравилась мне. Отказавшись от пищи, Орбекка немного сдвинула время твоих первых опытов, Рамман. А самый опасный момент вашей встречи, когда ты назвал ее Альдис, прошел незамеченным. Орби совсем не спешила открыть настоящее имя. Не зная, что здесь происходит, Орбекка решила продолжить игру...

       Я не знал, что случится потом. Ее первый приход разозлил меня больше, чем даже тебя самого. Ухмыляясь, как полная дурочка, потупив глазки и дергая прядь волос, Орби фальшиво-кокетливым тоном чирикала, как ей мучительно скучно. Одной... Целый день... И как ей надоел этот глупенький мальчик, мой пленник... И как ей приятно общаться со взрослым мужчиной...
      Я знал, что за этим стоит, я читал ее мысли. Она полагала, что если понравится мне, то сумеет узнать, как ей выйти из жутких пещер. Орби очень любила набор глупых сказок об умной красавице, что одурачила карликов и великанов, а так же смогла провести атамана разбойников с помощью женских чар. И если я не прибил ее, то потому лишь, что понял: Орбекка не знает, что делает.
      Эта наивность тогда изумила меня. Женщины, что приходили ко мне добровольно, всегда понимали, как нужно платить за услугу. Проклиная меня, они были готовы не только со мной переспать, но и сделать вид, что им понравилось. А Орби честно считала, что эти ужимки и есть чары, ради которых я сделаю то, что ей нужно.
Однако Орбекке непросто далась идиотская сцена. Я явственно чувствовал страх, исходивший от девушки. Страх перед некоей тайной, сокрытой... В пещерах? Во мне? В ней самой? Она этого тоже не знала.
     Орбекка напомнила мне одного идиота на площади Гокстеда. Канатоходец с шестом, завязав глаза, шел по канату. Он знал, что рискует, но верил, что действует правильно. Только он долго учился тому, что творил, а она полагала, что все выйдет само собой.

      В первый раз я обругал ее и выгнал вон. Я не думал, что Орби вернется, однако она пришла вновь. А потом еще раз... И еще... Я решил, что не стану ее замечать, но такой равнодушный прием раздразнил Орби больше, чем ругань.
      Обида? Досада? Желание мне доказать что-то? Жажда реванша? Она не смогла бы найти слова, чтобы суметь описать тот бурлящий поток чувств, который ее наполнял, провоцируя эти визиты. Ей нравился собственный страх. Ей хотелось опять испытать его. Тот ужас, что поначалу будили пещеры, уже притупился. Поняв, что ее не хотят убивать и не станут пытать, Орби вскоре решила, что ей дозволяется многое.
       Эта наивность казалась почти ненормальной, болезненной. Мне захотелось напомнить Орбекке, что жизнь не всегда соответствует нашим желаниям. Голое плечико, белый шнурок, “совершенно случайно” исчезнувший с ворота нижней рубашки, поддетой под ярко-зеленый костюм, непокорные черные пряди волос без привычной им шелковой сетки... Такая небрежность в одежде была неслучайна, она наводила на ряд размышлений...

      — Запомни, что мне не нужна твоя кровь в моих новых гомункулах. Хочешь развлечься — иди на дорогу, — сказал ты мне, когда узнал о визитах Орбекки.
      И ты сделал глупость. Наивность Орбекки скорее бесила меня, чем влекла, но нарушить приказ показалось забавным. Я начал скучать в твоем логове.
      Я очень быстро припомнил, как свет свечей мягко скользил по ее смуглой коже, какая большая тяжелая грудь была скрыта под тонкой рубашкой, как влажно блестели слег-ка приоткрытые губы Орбекки, когда она что-то болтала. Потом попытался представить, как выглядит крепкое тело без всякой одежды, и что я могу с ним проделать. В подробностях...
      Я понимал, что Орбекка будет смертельно напугана, но полагал, что ей хватит ума промолчать о случившемся. Стыд не позволит ей честно сказать тебе, что вышло в дальней пещере, а Скалы смолчат об увиденном. Я научился глушить нежеланную Память предметов так, что ты не мог обнаружить присутствия магии. Своды уже не спешили от-крыть мои замыслы.
      И, когда Орби опять заглянула, я сразу прижал ее к ближней стене и без лишних слов начал обшаривать. Вспышку испуга Орбекки, которую я уловил, почти тут же сменила нормальная злость. Моя грубость взбесила ее, разбив в дребезги глупый мираж, порожденный нелепыми сказками.
      Мне был знаком этот гнев. Я улавливал каждую мысль своих жертв, и я знал: очень скоро бессильная злость превратится в отчаянье. Устав бороться, Орбекка почувствует панику. Новый всплеск ужаса... Боль... Отвращение, переходящее в чувство бессильной тоски... А потом равнодушие и нежелание жить... Прежний опыт учил, что иного не может быть. (Одна дурная попытка молиться Святому не слишком меняла картину.)

       Все могло бы закончиться, как и всегда, не будь сложной шнуровки. Я плохо себе представлял, как распутывать этот набор длинных тонких веревочек, а рвать одежду боялся. (Ты должен был, Рамман, узнать о случившемся в самый последний момент, когда будешь готов повторить давний опыт с зародышем.)
      Путаясь в длинных шнурках, я не понял, когда ощутил что-то странное. Сквозь гнев, обиду и страх Орби вдруг проступило другое, пока что не слишком понятное чувство. Оно было слабым, как первый, еще неприметный, дразнящий живой язычок огня между завалами старых, пропитанных влагой стволов, неспособных гореть. Но случайно попавший клочок пересохшей на солнце травы помог вспыхнуть искре, залетевшей невесть от какого костра...
      То, что я наконец разобрал, поразило меня, вызвав легкий шок. Орби гордилась тем, что пробудила во мне страсть. Ее страх не мог заглушить до конца ликования. За один миг я сумел уловить чувство давней обиды и ревности, что вызывала в Орбекке кузина-красавица, злость на мальчишек, не видящих, что она — женщина, что она хочет любви, хочет ласки.
       Впервые почувствовав тело мужчины, еще не умея понять, что такое обычная похоть, Орбекка поверила, что я люблю ее. Мой грубый натиск не мог не пугать, но Орбекке хотелось быть взрослой, хотелось внушать «настоящие чувства». Ей льстило, что я поже-лал ее раньше других. И к тому же она была чувственной. Грубая ласка ее будоражила много сильнее любых, самых нежных слов и поцелуев.
       Такая гремучая смесь из наивности, первых, не слишком осознанных, плотских желаний, дурацких фантазий и жажды какой-то особенной тайны, способной вот-вот приоткрыться Орбекке, сразила меня. Я почувствовал, что ничего не могу сделать Орби. «Игрушке» положено было меня презирать, ненавидеть, бояться, однако для Орби я был... Кем? Не знаю. Я чувствовал только одно: сейчас девушке просто без разницы, что я ее похититель, что я отличаюсь от многих. Я просто был первым мужчиной, который ее обни-мал и сумел пробудить в теле странные чувства...
      — Уйди. Уходи! — неожиданно грубо сказал я Орбекке, разжав руки.
      Она не сразу меня поняла. Постояла немного, потом вся вспыхнула темно-багровым румянцем и бросилась прочь. Я остался один.
      — Идиот! — обругал я себе, глядя вслед Орби. — Если ее потянуло к тебе, это признак того, что девчонка глупа и распутна. Она хуже всех остальных!

[NNNika]

Очень, очень интересное продолжение. У парня явно "разрыв шаблона". Его тухленький "опыт" явно не работает. Беднягу наверное никто никогда не хотел. А тут вместо  анемичных столичных куколок (часто к тому же продажных) полное жизни дитя природы.
С огромным нетерпением жду развития чуЙств сладкой парочки.
СПОЙЛЕРЫ

Может все-таки не надо ронять Орби в пропасть?

[Dolores(9)]

Очень, очень интересное продолжение. У парня явно "разрыв шаблона". Его тухленький "опыт" явно не работает. Беднягу наверное никто никогда не хотел. А тут вместо  анемичных столичных куколок (часто к тому же продажных) полное жизни дитя природы.
С огромным нетерпением жду развития чуЙств сладкой парочки.
СПОЙЛЕРЫ

Может все-таки не надо ронять Орби в пропасть?

Продолжение 

      Хуже... Лучше... Под вечер я понял: слова потеряли свой смысл. Они стали набором бесцельных, бессильных, бряцающих звуков, лишенных способности вызвать какой-либо отклик. Мне было неважно, чем вызвана вспышка чувств Орби, уловленных мной. Я еще раз хотел ощутить непонятный порыв, подтолкнувший ее подчиниться мне.
       — Кот, прежде чем сожрать мышь, может и поиграть с ней... Никто не заставит кота ее съесть раньше, чем он захочет... Таков закон жизни, — внушал я себе. — Орби некуда деться... И я вправе с ней делать то, что захочу... А хочу я пока одного: позаба-виться странным, негаданным чувством Орбекки, узнать, что оно может дать...
       Я действительно верил тому, что твердил, но слова не могли заглушить непонятное чувство тревоги, возникшее после ухода Орбекки. Спроси меня кто-то, откуда оно, я, наверное, сразу ответил бы, что это следствие страха, который ты мне внушал, Рамман. Рассудок давно доказал: ты отнюдь не всесилен, однако инстинкт приучил опасаться тебя.
       Я рассчитывал встретить Орбекку уже через день. Помня, как часто Орби крутилась у этой пещеры, я думал, что после всего, что случилось она непременно придет. Но прошло уже больше двух дней, а Орбекка не шла.
      — Испугалась? Жалеет, что так повела себя? Просто стыдится? — мелькали вопросы.
      Обычно хватало одной из подобных догадок, чтобы я ощутил себя херписом, возненавидев всех женщин, которых встречал. А сейчас вместо гнева я вдруг испытал непонятное чувство тоски.
      — Может, ты, Рамман, что-то почувствовал? Понял, что здесь происходит, и помешал ей прийти? — вдруг пришло мне на ум.
       Я вцепился в догадку, как будто она была в силах прогнать непонятную боль, хотя раньше она показалась бы мне самым худшим из всех объяснений. (Такой ход с твоей стороны разбивал мои планы.) Но я, видно, так поглупел в эти несколько дней, что не видел простейших вещей.

      Переждав еще сутки, я сам пошел к Орби. Вы были с ней вместе, и ты безуспешно пытался внушить ей, как важно владеть Силой. Ваш разговор был недолгим, но явно успел надоесть тебе. Я ощущал очень мощный поток раздражения. Ты уже больше не мог, не хотел заглушать в себе чувство агрессии, что вызывала в тебе эта «глупая девка».
      Орбекка открыто скучала. Я чувствовал, как ей тоскливо выслушивать умные речи о магии. Бурный протест против странной судьбы, как и жгучий порыв любопытства, толкавший ее ко мне, схлынули. Легкое чувство досады и скука... Вот все, что смогли пробудить в ней твои рассуждения. И я почувствовал жалость. К тебе? К ней? Тогда это было неважно.
      Поняв, что Орбекка не в силах понять тебя, ты разозлился так сильно, что начал кричать. Она тоже не стала молчать. Ваша ругань могла позабавить любого. До Орби никто не смел так говорить с тобой. Ты мог ее осадить, но не смел, боясь этим раскрыть ей свою настоящую суть. Когда ты, не стерпев ее бурных нападок, ушел, я почувствовал всплеск неожиданной радости.
       Орби не знала, что я рядом. Когда она пошла к выходу, чтобы вернуться в пещеру, которую ты ей отвел, мы едва не столкнулись. Она не ждала этой встречи и очень смутилась.
       — Прости, я совсем не хотел испугать тебя, — начал я. — Ты так красива, что я обезумел. Но я не хочу причинить тебе вред. Я прогнал тебя, так как почувствовал, что не могу совладать с собой. Но я хочу тебя видеть. Мне нужно, чтобы ты была рядом.
       Сначала она не поверила, а потом я ощутил неожиданный всплеск теплоты. Он щекочущей легкой волной заливал тело, в нем растворялись сомнения, страхи, стыд...   Орби, наверно, считала, что это любовь, я назвал бы его расслаблением. Она не знала, что я могу чувствовать все, что творится с ней. А я вдруг понял, что я не хочу отпугнуть эту теплую радость, пришедшую к нам непонятно откуда.
        — Пойдем к тебе, — тихо сказал я ей.
        Орби согласно кивнула.

        Мы пробыли вместе весь день. Если кто-то сказал бы мне, что я способен возиться с девчонкой, он бы хорошо насмешил меня. Этот денек мог войти эпизодом в любую из сказок, которыми я увлекался когда-то.
        Орбекка сидела со мной рядом, я обнимал ее и целовал в лоб, в глаза, в губы... Очень легко, осторожно и бережно. Так, как хотела она. Я легко мог угадывать эти фантазии. Раньше подобные «сладкие сцены» бесили меня, а теперь я боялся разрушить то чувство, в котором купалась Орбекка. Оно волновало меня очень сильно, намного сильнее привычных физических ласк. Ей хотелось услышать о том, как она хороша, и я ей говорил:
       — Твоя кожа как гладкое золото... Волосы как черный шелк... А глаза как бездонные омуты...
        Этот банальный набор комплиментов мог бы насмешить очень многих, но мне вправду нравилось так говорить, а ей слушать.
        Когда я ушел от нее, то, припомнив, чем мы занимались, решил, что рехнулся.
       — А впрочем, какая мне разница, как получать удовольствие? То, что она мне дает, много лучше всего, что я раньше испытывал. Значит, спешить ни к чему...
        Я знал, что не люблю Орби, что я пытаюсь лишь скрасить свою жизнь в пещерах, однако испытывал странное чувство тревоги. То, что мне слегка приоткрылось, смущало. Оно угрожало разрушить привычные взгляды на жизнь и на то место, что уготовано в ней звероящеру...

 Я не ошибся, подумав, что Орби страстная девушка. Сентиментальная сцена была только данью испугу и чувству обиды, которое несколько дней пожирало ее душу. Вскоре Орбекка настолько доверилась мне, что я мог делать с ней что мне угодно. Ее занимало все, что может дать тело. Смесь любопытства и страсти совсем покорила меня, а короткие вспышки стыдливости лишь придавали пикантность ее ласкам. И если Орби еще оставалась физически девушкой, то потому лишь, что я не хотел растоптать ее чувство. Я помнил, как сильно меня ненавидели те, с кем я спал, как они проклинали меня. Мысль о том, что Орбекка почувствует то же, что и эти женщины, просто пугала. Я знал, что она не похожа на них, но спешить не хотел. Я предчувствовал, что очень скоро придет час, когда Орби попросит сама взять ее. До конца... И я сделаю это.

         Однажды, среди наших «игр», Орби мне задала вопрос:
        —Ты на мне женишься?
       Он поразил меня. Мысль, что Орбекка захочет остаться со мной навсегда, была дикой, однако я сразу ответил:
       — Конечно, женюсь.
        Я знал, что я солгал. Я не раз бывал в храмах Святого, но только как зритель обрядов. Мне было нельзя принимать в них участие. Ты, Рамман, смог мне внушить, что включившись в обряд, я мгновенно открою всем, кто я такой. «И пойдешь на костер!» — добавлял ты. Я верил тебе, потому что я видел не раз, как казнили в Лонгрофте волшебников.
        Но после этих слов Орби я неожиданно понял, что было бы слишком жестоко ее подарить тебе. В Лонгрофте многие люди содержат любовниц. Они покупают для них дома и лошадей, дорогие кареты, наряды. Хотя один из указов Властителя и запрещает их допускать ко Двору, его можно легко обойти.
        Я не видел причин, по которым Орбекка способна отвергнуть такую жизнь. Она совсем не ханжа и сумеет понять, что куда лучше ей оказаться в столице, чем в жалкой провинции. Что лучше ей наряжаться в алмазы, чем грустно считать, что еще из фамильных уборов прабабки придется продать, чтобы как-то восполнить потери от засухи, выжегшей весь урожай в ее скромном поместье.
        Орби мало похожа тех, кто живет идеалами, а круг ее интересов пока не сложился. Красивый дом, несколько преданных слуг, две-три модных портнихи, к которым она сможет ездить, и мастер по золоту ей не дадут заскучать. Можно так же найти для Орбекки учителя танцев и взять в дом старушку, которая смыслит в придворных манерах. Освоившись в Лонгрофте, Орби начнет принимать в своем доме тех, кто будет нужен мне. Это ее развлечет и поднимет мой статус.
        Я дам Орбекке все, что она сможет придумать. И если ей хватит ума оставаться мне верной, мы будем неплохо жить вместе. Ребенок? В Лонгрофте хватало детей, что рождались вне брака, и это ничуть не мешало им сделать карьеру. Достаточно было обратиться к Властителю с нужным ходатайством, чтобы ребенка признали законным.
       Опасность того, что Орбекка со временем мне надоест? (Мне сейчас было трудно представить, что это возможно, однако я видел не раз, как привязанность переходила в сильнейшую ненависть.)
        В Лонгрофте хватало слухов о «мрачном чудовище Гокстеда», но те, с кем я имел дело, привыкли: я честно плачу за услуги. Назвав цену сделки и получив ее, я выполнял то, что было обещано. Хотя мы с Орби не говорили пока ни о чем, я знал, что я оставлю ей все, что решу подарить. После нашей разлуки Орбекка прекрасно сумеет устроиться в Гокстеде или в поместье, которое купит сама.
       Репутация? В Лонгрофте несколько очень хороших умельцев, которые могут составить за деньги любой документ. Заплатив, она сможет потом показать любопытным и запись о скромном венчании в маленьком храме, и свиток со скорбным известием о смерти «бедного мужа». (В провинции любят богатых хорошеньких вдов.)
Я считал, что продумал все. Если бы кто-то сказал мне, что это лишь глупые грезы, которым не сбыться, то я бы ему не поверил...

[NNNika]

Берольд так мило все придумал, а Автор - злюка!  Зачем лишать ящерка семейного уюта?  Может быть передумаете (как Конан Дойль)?

[Dolores(9)]

Берольд так мило все придумал, а Автор - злюка!  Зачем лишать ящерка семейного уюта?  Может быть передумаете (как Конан Дойль)?

Это не автор - злюка, это герои излишне самостоятельны    С Конан Дойля пример взять не могу. Роман и повесть, ставящая финальную  точку в судьбе Берольда, закончены в 2001 году  Повесть официально опубликована в 2004. Так что - увы!

[Dolores(9)]

       Сигнал был таким мощным, Рамман, что я думал: мозг разорвется на части. В твоем зове было так много бессмысленной ярости, что я, еще до того, как войти к тебе, понял, что ты знаешь все...

       — Эта девка уже рассказала мне правду.
       — Какую?
       — Ее зовут Орби, а вовсе не Альдис!
       — Откуда мне знать, кто из этих девчонок вам нужен? Вы мне приказали поехать в условное место и выкрасть там девушку. Она должна быть одета в зеленый наряд, у нее должна быть темно-синяя бархотка с брошью-кинжалом. Я выполнил этот приказ, — отвечал я тебе.

        Ты напрасно пытался понять, лгу я или впрямь так поглупел, что не думаю, что совершаю.

        — Избавься от этой девчонки.

        Услышав приказ, я почувствовал, что сердце замерло.

        —Вы, может быть, отдадите ее мне? — спросил я тебя, ощущая: ответ решит все. Если ты согласишься, то я буду жить, как и раньше, а если откажешь...

        — Что, хочешь нарушить приказ? — с неприкрытой издевкой спросил ты меня. — Надоели крестьянки, и ты выбрал именно эту девчонку?

        Твой гнев почему-то напомнил один эпизод из далекого детства. Тогда тебя тоже трясло от того, что ты вдруг обнаружил наивную книжку, которую я прочитал... И теперь, годы спустя, вспоминая мои прегрешения, ты вновь пытался внушить мне, что сказки о Монстре не будет...
         — Вот только зачем этот ритм заклинаний-внушений в твоей обличительной речи? Ведь ты знаешь: даже ребенком я не поддавался ему... — промелькнула незваная мысль.
        Поток ужаса мощной волной хлынул вдруг из прохода в пещеру, заставив меня обернуться. Орбекка стояла, прижавшись к скалистому выступу и не сводила с нас взгляда. Она, без сомнения, слышала все, что ты мне говорил, и смогла понять, кто из нас главный. То, как изменился твой облик во время беседы со мной, твои речи, опять воскресили все страхи, дремавшие в ней.
        И я понял, почувствовал: Орби уже не поймет простых слов. Посыл мысли способен ее испугать еще больше. Сейчас нужно просто схватить, удержать, не позволить ей скрыться в тоннелях, где можно легко заблудиться, сломать себе шею, сорваться в без-донную пропасть. О том, как ее приручить, нужно думать потом...

        Поначалу погоня напомнила детские прятки. Орбекка, попав в зал с «мозаикой» из драгоценных камней, попыталась укрыться за алтарем, потом бросилась к мощным под-свечникам. Она, как будто слепая, металась по этой пещере, не думая, что творит. Мне нужно было схватить ее прямо здесь, но я боялся, что Орби не выдержит этого и потеряет рассудок.
        Твои речи, Рамман, назначены были не мне. Ты знал, что Орби слышала каждое слово, и сделал все, чтобы суметь пробудить вековой страх, сокрытый в душе любой девушки, выросшей в наших краях. Слово-ключ отмыкает тайник подсознательных страхов... Простейший прием, примитивная магия!
         Я полагал: пометавшись по зале, Орбекка лишится сил и ей все станет без разницы. Позже, придя в себя, она припомнит события дня как почти нереальный кошмар. Но я буду с ней рядом, и Орби придется подумать, кому из нас верить — тебе или мне.
         Я прекрасно знал зал, где творились обряды сектантов, но я не подумал о скрытой «норе». Этот узкий проход, непонятно кем сделанный, вел из пещеры в заброшенный старый тоннель. Я был там только дважды, подростком, и смог убедиться, что это проклятое место опаснее многих ловушек, разбросанных между пещерами. Если колодцы, решетки, тоннели «погубленных душ» и огромные плиты, что вдруг опускались на головы, были устроены кем-то разумным, (возможно, моими же предками), то за «норой» начиналось холодное кладбище Скал.
         Я не мог называть это место иначе. Порода стен, внешне похожая на всем привычный базальт, была мертвой. В ней не было крепости, жизни, особой, почти незаметной вибрации. Не было Памяти, столь характерной для многих предметов. На кладбище каждый шаг мог оказаться последним, кусок внешне крепкой породы за долю секунды рассыпаться черным песком, щель раскрыться глубокою пропастью, а громкий вздох вызвать обвал.
         В первый раз я был так поражен этим кладбищем, что спросил: «Разве такое возможно?» Ты мне не ответил, и я понял, что ты не знаешь, откуда взялось это кладбище, как могут Скалы быть и живыми, и мертвыми.
         Твои сектанты не знали про кладбище, так как «нора» была плотно прикрыта куском обвалившейся глыбы. К тому же пролезть в нее было непросто. А то, что Орбекка в ее состоянии сможет наткнуться на этот проход, мне казалось вообще нереальным. Когда она вдруг перестала метаться по зале, я просто решил, что Орбекка, устав, прислонилась к стене, и ее скрыл пещерный мрак. Я, как последний дурак, выжидал, когда лучше приблизиться, а время шло...

[Dolores(9)]

       Я не помню, когда заподозрил неладное, что подтолкнуло меня подойти. Вход в «нору» был открыт. Кем? Когда? Я не знаю. Орбекка бы вряд ли смогла сдвинуть глыбу, скрывавшую ход. Я с трудом смог пролезть через «нору».
       Орбекка укрылась в одной из расщелин. Смертельно устав от всего пережитого, она уже не могла бежать дальше. Нас с ней разделяло не больше десятка шагов. Она не понимала, куда забрела. Это место, наверно, казалось ей очень пустынным и странным, однако вполне безопасным.
      — Орбекка, во имя Святого, не говори ничего и не пробуй бежать! Я тебя не обижу, клянусь, — обратился я мысленно к ней, вложив в этот немой призыв все, что почувствовал в эту минуту.
       Я верил, что мой посыл сможет пробиться сквозь ужас, который ты смог ей внушить.
       — Это гиблое место. Обычное слово, шаг, вздох, могут вызвать обвал. Стой и жди, я тебе помогу. Ты нужна мне, и я никогда не обижу тебя. Да, я херпис, но я живу среди лю-дей. В моей жизни я знал многих женщин. Они не любили меня, но они до сих пор живы. Ты не умрешь, если будешь со мной...
      То, что Орби не двигалась, мне показалось хорошим знамением. «Она поверила... Она пойдет со мной... Я ее выведу с этого кладбища Скал...» — думал я, осторожно продвигаясь к опасной расщелине.
       — Если ты не захочешь остаться, то я отпущу тебя. Ты возвратишься в свой замок. А если ты согласишься остаться со мной, мы уедем в Лонгрофт. Я хочу быть с тобой до конца моей жизни. Ты очень нужна мне, Орбекка... Нужна, как никто...
      В этот миг я не лгал. Я боялся лишиться того, что недавно вошло в мою жизнь. Я не мог потерять эту девочку, отдать ее мертвым Скалам.
       — Попробуй сейчас осторожно подняться и тихо иди ко мне, Орби. Без резких движений, спокойно и плавно...
       Орбекка не сдвинулась с места.
       — Не бойся, иди.
       Она чуть шевельнулась и вдруг, посмотрев на меня, резко вскрикнув от ужаса, бросилась прочь, вглубь ужасного кладбища Скал. И я понял, что мертвое место, лишенное Памяти, просто блокирует речь мысли. Орби не слышала, что я пытался сказать.

      Еле слышимый треск показался мне громом, однако Орбекка его не заметила. И когда   камень стал уходить у нее из-под ног, раскрываясь глубоким ущельем, она не успела отпрянуть от края. Обычные скалы могли бы ее удержать, но вершина обрыва стремительно стала крошиться, и Орби поехала вниз.
      Я, наверно, был должен вернуться назад, поняв, что не могу изменить ничего, но я, точно безумец, полез к этой пропасти. Ползком добравшись до края, взглянул вниз...
      Орбекка повисла над бездной, вцепившись руками в большой гладкий выступ. Зажмурив глаза, она крепко сжимала скалу побелевшими пальцами. Неподалеку от Орби виднелся широкий уступ, на котором легко поместились бы двое. Чуть дальше торчали «ступени»: осколки блестящей породы, не слишком похожие на черный камень Скал.
      — Если базальт не начнет рассыпаться, то я ее вытащу... — очень спокойно подумал я.
      Чувства как будто бы умерли, я ощутил необычный покой. Подползти к странной лестнице было легко. Я не думал, что будет со мной, если снова начнется обвал. Оказавшись на нужном уступе, я понял, что мне везет.
     — Орби, — тихо позвал я ее, приглушив голос, чтобы не вызвать крушения.
     Она зажмурилась крепче, потом приоткрыла глаза и взглянула с такой безысходной тоской, что мой голос прервался.
      — Сейчас я тебе помогу. Держись крепче за выступ, а я протяну руку. Когда почувствуешь, что я держу тебя, то попытайся нащупать ногами уступ. Упрись крепче и выпусти камень, а я удержу тебя.
       То, как нервно дрогнули тонкие веки, сказало мне, что Орби все поняла. Протянув руку, я осторожно коснулся запястья Орбекки...

      Я знал, что сейчас я сожму его, и Орби встанет на выступ... Потом, разжав руки, на миг закачается... Я обниму ее, чувствуя, как она сильно дрожит... И скажу ей то, что я пытался сказать, пробираясь сквозь мертвые скалы... Я должен ей это сказать до того, как мы ступим на странную лестницу...

       

[Dolores(9)]

Орби опять посмотрела. Тоска... Боль во взгляде... И странная тень непонятной решимости... Резкий рывок чуть не сбросил меня в пропасть следом за ней. Пальцы Орби разжались чуть раньше, чем я успел сжать ее руку как следует, и она встала на выступ. Она не кричала, летя в эту жуткую пропасть, кричал я...
         - Зачем?! Зачем ты это сделала?!
         Не понимаю, как Скалы не рухнули следом от этого крика... Я тупо смотрел вниз, не в силах понять, как такое могло получиться.
         — Не так поняла? Испугалась настолько, что не совладала с собой? — повторял я, уже зная правду.
         Она поняла. Поняла все, что я говорил. Но решила уйти. Навсегда. Эта бездна пугала ее меньше, чем моя помощь... И это казалось жестоким, бессмысленным.

        Орби, родившись в гокстедском поместье, с пеленок наслушалась сказок о херписах и колдунах Черных Скал. В первый раз меня встретив, она не могла не заметить во мне сходства с ящером древних легенд. Попав в Скалы, она не могла не понять, что я если не херпис, то «страшный колдун». Но догадка ничуть не мешала ей строить мне глазки... Она не мешала Орбекке ласкать меня так, как не каждая женщина сможет ласкать мужа или любовника. Хоть я не спал с ней, я знал ее тело до самой последней частички... Тогда почему? Почему?
         Оказалось, что слово, произнесенное вслух, значит больше, чем все наши мысли и чувства. Не названо — не существует, а значит, пока не опасно! Догадка, не получив оболочки, не воплощается в нашу реальную жизнь. А приобретя форму, мчится вперед, как стрела со стальным наконечником и пробивает навылет... На этом построена вся примитивная магия. Ты постоянно твердил, Рамман, как ты ее презираешь, однако спокойно использовал в нужный момент.

         Слово может толкнуть человека на смерть. Что оно пробуждает в глубинах сознания? Как вызывает такой страх, что собственный опыт не в силах его одолеть? Почему образ херписа, созданный мифами Гокстеда, стал для Орбекки реальнее, чем пережитая встреча? И сколько веков должен был длиться в землях конфликт непохожих рас, чтобы возможность общения с херписом стала для девушек Гокстеда хуже, чем смерть?
         Впрочем, если поверить легендам, оно убивало их. Но ведь я не был не похож на привычного зверя преданий, мое тело было вполне человеческим. Что лучше: верная смерть или шанс выжить рядом с чудовищем? Я полагал, что живое должно выбрать жизнь... Кто же ввел в разум Орби такой смертоносный запрет? Не ты, Рамман. Ты просто привел его в действие. Нам не дано свистеть с помощью палки. Лишь только свисток, обработанный чьей-то умелой рукой, может выдать пронзительный звук. И не важно, когда прикоснутся к нему губы: через два дня после выделки, спустя пять лет или после столетий забвения...
         Да... Мне, звероящеру, лучше признать, что неделя в пещере была миражом. Я на-рушил закон, по которому должен был жить, и расплата себя не заставила ждать. Херпис и человек... Сказки нет, нет надежды... Есть зверь, есть добыча... Беда не во мне и не в Орби... Далекий конфликт никогда не найдет разрешения... Так почему же я должен испыты-вать боль? Почему не могу загасить ее? Если бы кладбище Скал поглотило меня, я воспринял бы это как должное...
        Даже не помню, как я возвратился назад. Сохранился лишь шок, пережитый мной рядом с «норой». Я не знал, как сумел добрести до нее, и зачем мне вообще нужна эта «нора».

        — Что с девчонкой?
        — Она умерла. Сорвалась в пропасть. Я не сумел ее вытащить.
       
        Тебе понравился этот ответ.

       Скоро я вновь уехал в Лонгрофт. Ты меня не удерживал, а потом словно забыл обо мне навсегда. Пару раз я пытался связаться с тобой, чтобы выяснить, не порвалась ли та нить, что тебе позволяла вторгаться в мой разум. Она сохранилась, хотя ты ее не исполь-зовал. И постепенно я стал забывать про нее, полагая, что ты отпустил меня, Рамман.
        Прошло уже больше семи лет со дня смерти Орби...

[NNNika]

Жаль Орби, и Берольда тоже!

[Dolores(9)]

Жаль Орби, и Берольда тоже!

Увы!  

        Поездка в Гокстед мало чем отличалась от всех предыдущих. Явившись к наместнику как представитель Властителя, я получил свою долю униженно-льстивых восторгов и золота, быстро прослушал отчет о делах и уже собирался отбыть восвояси, когда он меня пригласил посетить праздник на главной площади.
        Труппа бродячих актеров, ломавших комедию, мне не понравилась. В Лонгрофте были фигляры получше. С трудом пробравшись меж скамьями, (их специально поставили «ради почетных гостей») я, наконец, оказался среди разношерстной толпы.
         Я сначала не понял, что вдруг задержало мой взгляд. Эту смуглую женщину в светло-лиловой накидке вряд ли считали красавицей. Черты лица были крупными, даже слегка грубоватыми, а рост внушил бы смущение многим мужчинам. Спокойный уверенный взгляд незнакомки, открытая ясность улыбки не слишком понравились мне. Я нутром ощутил, что она из породы тех женщин, которые знают с пеленок, что плохо, а что хорошо, и готовы на многое ради своей веры.
          Смуглый мужчина со шрамом, стоящий с ней рядом, похоже, был очень доволен компанией спутницы. Это меня удивило. Достаточно было один раз взглянуть на него, чтобы сразу понять, что ему глубоко наплевать на людскую мораль, на законы, на прави-ла общества. (Я не раз видел в Лонгрофте подобных бродяг и не слишком-то их уважал.)
          — Что меня привлекло? Необычность самой пары? — думал я, глядя на них. — Нет, здесь что-то другое... Похоже, я где-то встречал эту женщину...
          Моя догадка подпортила мне настроение. Раньше я помнил их всех, поименно, тех, кто досадил мне хоть чем-нибудь.
          — Где же я видел ее, этот миленький символ извечной «строгой возлюбленной, верной жены, замечательной матери»? Может, в Лонгрофте? Вряд ли... В Гокстеде?... В поместье?...
          Картина, возникшая в памяти, словно хлестнула бичом. Старый замок и три юных девочки... Первая встреча с Орбеккой, такой неприметной, обычной на фоне двух ярких подруг...
         — Альдис!
          Я лишь подумал, но женщина, что-то почувствовав, резко ко мне обернулась. И тут я вытворил глупость. Огромную глупость. Случайная встреча как будто толкнула меня назад, в прошлое, в годы, когда ты стремился найти Наделенную... Я позабыл, что ты, Рамман, уже не тревожишь меня, я опять стал мальчишкой, который мечтает тебя провести, потому что боится. И я рванул Нить, против воли связавшую нас. Для чего? Я хотел разорвать ее, чтобы ты не узнал о случившемся и никогда не сумел обнаружить «находку». И лишь растревожил тебя дикой выходкой, дав понять, что со мной что-то случилось.
        Ты сразу вошел в мое тело, желая взглянуть, что же так взволновало меня. Не успев оценить, чем опасен контакт, я смог лишь «затуманить» лицо Альдис, выдав тем самым, кого обнаружил. Потом, когда ты «отпустил» меня, я понял свой жуткий промах. Однако менять что-то было бессмысленно.

        Я ждал, что ты призовешь меня, но ты молчал. Когда я попытался пробиться к тебе — обнаружил, что я не могу это сделать. Контакт, столь ценимый тобой, растворился, исчез. И я понял, что или проклятая Нить наконец порвалась, или ты мне не веришь.
       — Что делать? — раздумывал я. — Самому найти Альдис, сказать ей, какая опасность ее ждет?
       Будь из двух подруг Орби ребенком Хранителя светловолосая куколка, я бы, наверно, помог. Я рискнул бы пойти к ней и все рассказать, предварительно вынудив дать клятву, что Ров не скажет о встрече ни одному человеку. Я сделал бы это не ради ее синих глаз. Красота Ров была не при чем. Мне не нужен был новый соперник, которого ты взрастишь в колбе. Спасая Ровену, я знал бы, что я помогаю себе самому. Но она, эта Альдис...
       Уже с первой встречи она не понравилась мне. Я всегда не любил таких праведниц, служащих вечным укором другим. Чьи поступки внушают нам чувство вины, заставляют себя ощущать рядом с ними полнейшим ничтожеством...

       — А почему ты из нас троих выбрал меня? Ров намного красивее...
       — Я не люблю простоквашу. Холодная, белая, кислая...
       — Ну, а Альдис? Мы с ней ведь похожи, да?
       — Нет, не похожи. Совсем.
       — И ты тоже! Всегда эта старая песня: «Ах, Альдис не слишком красива, зато так добра и открыта! И очень умна! И тебе, Орби, нужно с нее брать пример! Очень стыдно завидовать лучшей подруге!»
       — Ты лучше нее... Лучше в тысячу раз...
       — Знаешь, как-то в поместье приехал один мальчик, и мы втроем ускакали в поля и попали в грозу... И его сбросил конь... Я от них ускакала, сказав, что я еду за помощью... Альдис могла бы поехать со мной, но решила остаться, чтобы мальчику не было страшно... А я бы так не смогла...
       — А она не смогла бы проделать то, что сейчас делаешь ты...
       — Шутишь? Я потом долго не смела смотреть ей в глаза... Я тогда поняла, что они были правы... Она много лучше меня... И мне стало обидно... Обидно-обидно... Я очень плохая... Я... Я...
       — Помолчи...

[Dolores(9)]

       Почему я вдруг вспомнил сейчас эту давнюю сцену? Покинув семь лет назад Скалы, я твердо решил позабыть все, что было. Решившись уйти, Орби просто меня предала. Но я лгал сам себе, полагая, что смог забыть Орби и странное чувство, которое ей удалось во мне вызвать.
       Теперь, встретив Альдис, я понял, что прошлое живо. Я понял, что я ненавижу ее, эту женщину с площади Гокстеда. За что? За то, что Альдис и вправду немного похожа на Орби... За то, что она совершенно другая... За то, что она вышла замуж... За то, что рожает детей... А Орбекка навечно осталась на кладбище Скал и уже не увидит ни солнца, ни пе-строй толпы, ни фигляров... В пещерах погибнуть должна была Альдис. И именно то, что она до сих пор оставалась жива, вызывало во мне глухой гнев.
        — Каждый сам выбирает свою Судьбу? Или Судьба выбирает нас, чтобы вести до конца? Если верно второе, то глупо рассчитывать ей помешать, — размышлял я, пытаясь решить, что мне делать.
        Я все-таки смог подчинить нехорошее чувство рассудку. Я понял: мне выгодней дать Альдис шанс скрыться, и написал ей записку. Однако письмо не сработало, я очень скоро узнал о ее похищении. Я сразу понял, кто это устроил, и тут же явился в пещеры. Хотя ты был и не рад мне, ты все же позволил остаться...

       Я долго за ней наблюдал. Я улавливал, что Альдис думает, как реагирует на заклю-чение. С первого дня она стала играть роль уверенной, сильной и добренькой тети-наставницы рядом с «несчастным ребенком», личину которого ты надевал. Ее маска не нравилась мне. Орби верила, что ты был тем, кем назвался, а Альдис лишь притворялась. В ней не было внешне проявленной Силы, однако инстинкт подсказал ей, что ты не подросток, а древний старик.
        Альдис сильно смущали пещеры, но ты, Рамман, и существа, обитавшие рядом с тобой, вызывали в ней жалость. Она прикрывалась своим чувством, точно щитом, подавляя естественный страх. Это ей помогало сберечь хоть какой-то душевный покой, не дать волю отчаянью.
       С каждым днем это меня раздражало сильней и сильней. Поведение Альдис казалось прямым оскорблением. Оно давало понять, что она выше тех, кто не может с собой совладать. Но ведь я-то читал ее мысли, улавливал тайные чувства! Я знал, что она, Альдис, точно такая, как многие женщины. Что она тоже обижается, злится, боится, впадает в отчаянье... Но ей когда-то внушили, что жизнь справедлива, добра и полна любви. Что добродетель достойна награды, а зло наказания. И эту веру не может сломать тот привычный набор унижений, который я раньше использовал...
Здесь, в подземелье, вдали от людей, мы один на один. Я могу заковать ее в цепи, лишать еды, мучить, насиловать и унижать. Но пока Альдис будет считать себя жертвой чудовища, она не сдастся и выдержит все. Эту женщину можно сломить, сдвинув все по-люса отношений, открыв ей, что за добром прячется зло, грязь способна родить чистоту, а жизнь и смерть похожи, как два близнеца... Перестав понимать, где проходит граница двух крайностей, она не сможет остаться такой, как была. А когда человек изменяется, он уязвим и открыт для чужого воздействия.
        Ты, Рамман, смог мне внушить, против воли, какой-то особенный трепет перед кровью гальдорских Хранителей. И я решил доказать тебе, что это ложь. Я и Альдис равны, эта женщина ничем не лучше гомункула-херписа. Мне померещилось, что, одолев и унизив ее, я смогу обрести хоть крупицу того чувства, что меня в ней раздражает. Смогу научиться ценить себя и уважать без поддержки других.
         Эта мысль раньше мне показалась бы дикой, бессмысленной. А теперь она словно встряхнула меня, пробудив интерес к твоей пленнице.

[Dolores(9)]

       Я уже понял, Рамман, что ты потерял свою Силу. Ты больше не мог помешать мне жить так, как мне хочется. А твоя исповедь стала последним толчком. Я увидел в ней знак того, что ты уже обречен.
       — Старикашка не знает, что девушка — это сама Смерть, пасущая новую жертву... Она — его СМЕРТЬ! — сказал я тебе, перепугав не на шутку. (Ты сразу подумал о чисто физической смерти.)
       — Ведь ты не убьешь меня, да? Я останусь жить? Если ты, ящер, не глуп, ты присвоишь мою мечту, вырастишь в колбе гомункула! И ты не сможешь убить меня, пока он будет расти! — повторял ты мне после того, как я запер тебя в самой дальней пещере, сковав заклинанием.
       — Я? Мне не нужен гомункул, — сказал я тебе и был искренен. — Твоя затея не вдохновляла меня никогда.
       Но ты мне не поверил. Поняв, что я не слишком спешу уничтожить тебя, ты решил, что я лгу. Примириться, что твой план создания некой особенной расы — дурацкая прихоть безумца, ты просто не мог. А я знал, что, убив тебя прямо сейчас, я бы мог проиграть. Ты был так одержим своим замыслом создать гомункула с «чистой, разумною Силой», что и после смерти твой дух мог остаться на третьем пласте и найти себе новое тело.

       — Не знает, что девушка — это сама Смерть, пасущая новую жертву...

       Когда я сказал тебе это, я думал о смерти идеи, которой ты был одержим. Я был должен наглядно тебе показать: между мною и Альдис нет разницы. Открыть, что дочка Хранителя не воплощение Силы и чистого разума, а комок низких страстей. Ты меня презирал за мою неспособность подняться над чувствами плоти. Увидев, что Альдис их пленница так же, как я, ты бы понял, что жил миражом. Что всю жизнь ты гонялся за призраком. Убив мечту, я бы убил твою душу и, может, стал бы свободным...

       Сон был очень странным.

        Клубящийся, чуть золотистый туман обволакивал стены пещеры, свиваясь в большой странный кокон. Я был в самом центре, как будто в прозрачном овальном яйце из стекла. (Мне уже попадались такие. В Лонгрофте считалось престижным заполнить яйцо водой и поселить туда крохотных рыбок.) Теперь же я сам оказался внутри этой модной игрушки...
        И я больше не был таким, каким стал. В необычном яйце время вдруг пошло вспять. Туман вился широкой спиралью, и каждый его завиток уносил с собой год прошлой жизни, будя в душе память о чувствах, когда-то испытанных мной.
       Этим чувствам меня научил ты... Я знал, что всегда ненавидел тебя, еще с детства. Но жизнь научила меня прятать боль и обиду. Хотя каждый новый удар, наносимый тобой, был сильнее, чем прошлый, я мог пережить его, так как взрослел и учился себя защищать.
       А теперь золотистый туман, завиваясь кольцом, уносил прежний жизненный опыт, не трогая чувств и эмоций. Груз старых обид становился все больше, а я все моложе... И я неожиданно понял, что он должен рухнуть на плечи подростка, который не может собой управлять.
       Я опять стал мальчишкой, убившим плясунью. Но этот мальчишка теперь знал, каков его будущий путь. Он был словно бы в двух местах: в лонгрофтском темном проулке и здесь, в Скалах. И он прекрасно знал: ты, Рамман, рядом, и ты потерял свою Силу. Ты скован моими же чарами.(Я был собой сразу в двух временах и пространствах.)
Мальчишка хотел рассчитаться, и взрослый не мог, не хотел помешать... Никогда не забуду, что я ощутил, видя, как мои руки вцепились в твое горло. Я, тот подросток, поду-мал, что ждал этот миг всю мою жизнь... Я, взрослый, услышав твой писк и противный хруст сломанной шеи, почувствовал лишь пустоту... С тобой вместе ушло что-то важное, а я не понял что именно. Было лишь гадкое чувство, что я уничтожил какую-то часть самого себя... Или вобрал то, чего брать совсем не хотел.

       Я проснулся в холодном поту и почувствовал, что должен видеть тебя. Ты лежал на полу в странной позе. Еще не успев ничего рассмотреть толком, я понял, что ты убит, Рамман. Так, как я видел в своем сне. Зачем? Почему? Кем? Вопросов хватало.
      Мой сон... Кто его послал? Кто пожелал очень быстрой физической смерти Наставника? Сам Рамман? Нет. Он цеплялся за жизнь до последнего, он не хотел умирать. Отец Альдис, который неведомо как догадался, что ждет его дочь? Это было нелепостью. Будь гальдорхеймский Хранитель настолько могуч, он бы просто не дал выкрасть Альдис. Однако нельзя не признать, что смерть Раммана ей была на руку больше, чем всем остальным. Для чего из нее делать ведьму, достойную херписа, если Наставник мертв и не увидит ее превращения?
       — Кто бы меня ни толкнул уничтожить тебя, я добьюсь своего. Она станет такой же, как я, — очень громко сказал я, склонившись над телом.
        Инстинкт подсказал мне, что странный неведомый враг, подтолкнувший меня на убийство, пытался помочь не тебе, Рамман, а этой женщине, Альдис. Зачем? Я не знал.

[NNNika]

Как интересно! Неужели таки был неведомый враг?
Ведь Берольд явно очень давно мечтал сломать Рамману шею, нужно ли было его подталкивать.