Роман "Дочь Хранителя" (три дневника).

[Tany]

Все неприятнее и неприятнее. Не нравился мне этот красавчик тогда, а взрослым стал еще хуже. А вот Гратур, вероятно, не такой грубый солдафон, каким хочет казаться

[Dolores(9)]

Все неприятнее и неприятнее. Не нравился мне этот красавчик тогда, а взрослым стал еще хуже. А вот Гратур, вероятно, не такой грубый солдафон, каким хочет казаться

Большое спасибо за отзыв   О впечатлении от персонажей пока ничего не скажу, чтобы интригу заранее не раскрывать.
А можно вопрос? Кто из мужских персонажей, уже появлявшихся в повествовании, по-вашему, главный герой романа?

      В этот же вечер, когда Стентон с Флоранс и матерью был на балу у наместника, Гратур зашёл в залу, где я играла с детьми. Я надеялась, что он уйдёт, но Гратур не торопился. Он явно хотел посмотреть, как мои малыши развлекаются.
      — Не надоело? — внезапно спросил он меня.
      — Что? — ответила я, продолжая раскачивать пёструю лошадь-качалку, в которой сидел Линг.
      — Не надоело скучать в одиночестве?
      — Я не одна, со мной дети.
      — И младший уже хочет спать, — с непонятной насмешкой сказал Гратур. (Адрит, устав ползать, впрямь прикорнул на ковре.)
      — Я сейчас отнесу его в комнату, — быстро ответила я, почему-то смущаясь от взгляда Гратура.
      — Проще позвать слуг, — заметил он и позвонил в колокольчик.
      Слуга поднял Адрита, я увела Линга. Он тоже быстро заснул.
      Выходя в коридор, я не думала, что меня ждут. Я и впрямь испугалась, когда кто-то обнял меня. Но страх тут же сменил сильный гнев, едва я поняла, кто решил поразвлечься со мною в отсутствие Стентона. Если Гратур ждал, что я сразу лишусь чувств, то он ошибался. Мы с Орби не раз колотили мальчишек, с которыми ссорились. И я, вспомнив свое незабвенное детство, вкатила ему две или три оплеухи подряд.
      — И за что? — удивленно спросил он, отпрянув.
      — За наглость! — ответила я. — Может, хочешь еще?
      — А тебе не сказали, что долг платежом красен?
     После, уже возвратившись к себе, я подумала, что он, наверное, мог и ударить меня, но тогда я решила, что это намек на поместье.
      — Если ты думаешь, что из-за глупости, некогда сделанной Фло, ты здесь можешь творить, что захочешь, то ты ошибаешься! Я не должна ничего!
      — Это тонкий намек, что я должен вернуться к любимой невесте, оставив тебя? — иронично спросил Гратур.
      — Фло не невеста, помолвка разорвана! — резко ответила я.
      — Почему?
      — Потому что нельзя доверять свою жизнь человеку, который не любит, не ценит и не уважает тебя!
      — Я уже оплатил чувства Флоранс, — с сарказмом ответил Гратур.
      — Ты получишь свои деньги и уберёшься отсюда!
      — Флоранс вряд ли сможет вернуть тот должок, — очень жёстко сказал Гратур.
      — Значит, его верну я.
      — Хочешь добрый совет? — спросил Гратур, со странной усмешкой взглянув на меня. — Не спеши принимать обязательства, если не знаешь, о чем идет речь. Ноша может быть слишком уж тяжкой и незаслуженной.
      — Мы — семья. Значит, долги у нас общие, — тихо ответила я.
      И Гратур отступил, усмехнувшись.
      — Не думал, что Стентону хватит ума взять такую жену, — сказал он. — Мне казалось, что в этой семье приживаются только подобные Фло.
      Комплимент не понравился. В нем, как всегда, был какой-то намек, непонятный мне. А еще он подчеркнул, что Гратур не питает почтения к Стентону и его близким.
      Вернись Стентон вечером, я бы ему рассказала о том, как его драгоценный кузен приставал ко мне. Но к утру я успокоилась.
     — Зачем напрасно тревожить его? Я сумела осадить наглеца, он вряд ли посмеет повторить свою выходку, — думала я, направляясь в столовую залу.

      Я знала: Галида и Стентон еще не проснулись, но и не думала, что Гратур встанет так рано. Вчерашняя сцена еще не забылась, и я не стремилась поддерживать видимость светской беседы. Однако его вид меня удивил.
      Неизвестно, где Гратур сумел разыскать в это время цирюльника, но его жесткие черные волосы были нормально подстрижены, а от недельной щетины, уже начинавшей превращаться в бородку, теперь не осталось следа. Даже шрам, поначалу казавшийся просто уродливым, словно уменьшился. Я полагала, что кроме одежды, в которой Гратур вошел сюда, у него нет с собой даже нормальной рубашки, однако суконный наряд шоколадного цвета он явно взял не у Стентона. (Мой муж был ниже его и поуже в плечах.) Теперь Гратур, нормально одевшись, побрившись и взяв на себя труд прибегнуть к расческе, казался другим. Он как будто бы стал...
   — Человеком? — спросил Гратур с легкой иронией, словно поняв мою мысль.
   — Внешне — да, — очень сухо ответила я.
   — Может, будем мириться? — спросил Гратур. — Я сожалею о том, что случилось вчера. Я ошибся. Бывает!
    — Смотря с кем, — ответила я, поднимая глаза от тарелки.
    — Твой муж и Флоранс будут спать целый день. Предлагаю отправиться за город. Я приказал приготовить корзину с едой и карету.
     Сначала я поперхнулась, подумав, что не расслышала или не так поняла, а потом рассмеялась:
    — Ты очень наивен, считая, что я поеду с тобой. Мне хватило вчерашнего.
    — Я же не ставлю ловушек. Я просто тебе предлагаю взять слуг и детей и поехать за город. В лесу лучше, чем в доме, — просто сказал он.
     Теперь даже голос Гратура казался немного другим. Он стал мягче, спокойней и глубже, хотя хрипловатость, смущавшая Фло и Галиду, осталась.
      Я не знала, что мне отвечать. Мне хотелось поехать. Рассудок твердил, что нельзя ему верить. Но ведь за все годы в Гокстеде мой муж никогда не пытался устроить прогулку для нашей семьи, хотя я говорила не раз, как хотела бы вновь оказаться в лесу.
      — Почему ты решил, что мне нравится эта идея? — спросила я Гратура.
Вчера, в пылу гнева, я стала ему говорить “ты”. Утром было бы нужно вернуться к привычному “вы”, но мое удивление от превращения Гратура было настолько сильно, что я просто забыла о правилах, а он не стал возвращаться к условностям.
     — Ты не из города. И ты не любишь бывать на приёмах. Вот я и подумал, что роща приятнее дома.
     — Возможно...
     — Решайся, а то будет поздно, — сказал Гратур.
     “Если сейчас я отвечу: “Нет,” вряд ли мне выпадет случай поехать за город. В Гокстеде не принято где-то бывать без мужчины, а Стентон со мной не поедет... Конечно же, Гратур не лучший из спутников, но сейчас выбора нет. Будь что будет! — мелькнула бе-зумная мысль. — И потом, с нами дети и слуги...”
      — И я обещаю, что буду вести себя смирно, — небрежно добавил Гратур.
      — Тогда я, наверно, решусь...

[Dolores(9)]

      День, начавшийся так необычно, был полон сюрпризов. Гратур честно держал своё слово и не пытался заигрывать, предпочитая возиться с детьми. Я не думала, что он умеет играть с малышами.
     Ребята, попав в рощу, были в восторге от зелени, пестрых цветов и возможности бегать и громко кричать. Линг залазил, куда мог, а Адрит, как маленький хвостик, отчаянно топал за ним и задорно смеялся.
      — Ему уже год? — спросил Гратур, и я удивилась, как точно он смог назвать возраст.
     — Да, год.
     Когда солнце прошло половину пути, мы уселись в тени. Кучер и молодая служанка куда-то ушли, но мне было на редкость спокойно. Линг явно считал, что хлеб есть ни к чему, если можно стащить с него сыр. А потом он стал требовать, чтобы Гратур дал ему новое яблоко.
     — Ни-и, я тякое ни кушаю, — пробормотал Линг, отодвигая тарелочку с дольками фруктов, порезанных нашей служанкой еще до того, как он съел сыр. — Они... Они касьные! (Мяготь плодов чуть заметно темнела от воздуха.)
     — Хватит капризничать, — тихо сказала я.
     Но Линг, почувствовав, что я совсем не сержусь, полез к “дяде Гатюгу”. Гратур достал нож и срезал ему кожуру. Потом Линг пожелал “полетать”. Гратур долго крутил его в воздухе. Было заметно, что это занятие нравилось им одинаково.
     — Странно, — подумала я, глядя на эти игры. — Я знаю, что Гратур не любит родных, презирает когда-то любимую женщину... Он не желает считаться ни с кем... Почему же тогда ему нравятся дети? И как они могут тянуться к нему?
     Я не раз наблюдала: мужчина, желая понравиться женщине, может дарить ее детям конфеты и пестрые шарики. Но чтобы так с ними дурачиться? Вряд ли обычный влюбленный рискнет провозиться с чужими детьми целый день...
     Когда ребята заснули, набегавшись, я убедилась, что Гратур, когда хочет, может быть очень занятным. Мне даже понравилось с ним говорить. У него оказался особенный дар придавать новый смысл обычным словам. Было трудно понять, шутит он или впрямь убежден в правоте своих слов.
     Без сомнения, Гратур знал жизнь лучше Стентона. Узкий круг приближенных наместника был ему чужд, как и мне. Все интриги, которые в доме так бурно всегда обсуждались Флоранс с моим мужем, не занимали Гратура. А рассказы о землях за Морем, где он побывал, были очень занятны.
      — Как жаль, что закончился этот день, — думала я, собираясь домой.

     Возвращаясь в Гокстед, Гратур вдруг мне сказал:
     — Я впервые встречаю богатую семью, где дети растут с одной матерью.
     — Глупая шутка, — спокойно ответила я. (Рассердиться уже просто не было сил, да мне и не хотелось испортить такой чудный день.) — У ребят есть отец.
     — А еще тетя Фло и Галида! — продолжил он. — Я не о том, я о няне. Обычно ее берут в дом сразу после рождения первенца, чтобы помочь его матери.
     — Когда родился Линг, нам присылали нескольких женщин, однако они не понравились мне, — равнодушно ответила я.
      — А потом? Не пытайся меня убедить, что ты счастлива целыми днями сидеть с малышами одна, пока Стентон и Фло развлекаются.
     Если бы он попытался съязвить, я взвилась бы. Однако Гратур говорил без привычной издевки и мне не хотелось вступать в перепалку, испортив тем самым прогулку.
    — А я не слишком стремилась вернуться в привычный для Стентона круг, мне там было тоскливо, — ответила я. — К счастью, муж не настаивал. Он уважал мои чувства.
    — Я кое-что слышал про ваш брак, — сказал Гратур.
    — Сплетни! — ответила я, подобравшись.
    — Возможно. Но ты ему помогла, когда Стентона чуть не изгнали из общества? — прямо спросил Гратур.
     — Это мое дело.
     Гратур взглянул на меня:
     — Очень трудно поверить, что ты так наивна, как хочешь казаться. А впрочем, твое право...

     Я волновалась, как Стентон воспримет прогулку, однако он мне ничего не сказал. А Галида, украдкой пожав мою руку, шепнула:
    — Попробуй хоть ты образумить его!
    Через день, когда Гратур без спроса привел в дом какую-то юную женщину с ярким румянцем и очень большим бюстом, все мы опешили.
    — Она — хорошая нянька, — сказал он. — Я выяснил. И она будет смотреть за детьми.
    — Нам не нужно таких нянек! — громко вскричала Флоранс.
    — Тебе — может и нет, а вот Альдис нужна, — заявил Гратур.
    — Если ты вправду устала, сказала бы, — резко заметил мне Стентон, когда мы остались одни. — Зачем было к нему обращаться?
    — Но я не просила Гратура искать няню, он сам решил привести ее, — честно ответила я.
    — Не хватало мне, чтобы его потаскушки возились с моими детьми! — вдруг вспылил Стентон.
     Но он смирился с присутствием няни.

    Однажды Флоранс попросила меня прогуляться с ней.
    — Альдис, скажи, ты могла бы нам дать денег? — прямо спросила она.
    Хотя я была замужем, я оставалась хозяйкой земель и доходов от них, потому что Инджильд написал в завещании: “ Только тот, в ком моя кровь, наследует мне. Если Аль-дис умрет, не оставив потомства, ее муж не будет иметь прав на замок и земли, они отойдут двум другим моим внукам, рожденным от вирда Гальдора.”
     Инджильд не посмел указать, что его зять — Хранитель, однако он мог быть уверен, что старшая Альдис, моя мать, которой он выслал второй экземпляр завещания, выполнит его посмертную волю.
      — Опять побрякушки? — с досадой спросила я.
      Стентон с Галидой считали, что Фло нужно много нарядов и камешков, так как она выезжает в свет, мне же достаточно нескольких платьев. “Ведь Стентон и так тебя любит! Кого же ты хочешь прельщать, Альдис? — прямо спросила Галида, когда я решила потратить часть денег, которые мне присылали, на новый наряд для прогулок.   
     — Ты мать, и твой долг заниматься детьми.”
     — Я решила поехать в Лонгрофт, в “Орден Правды”, — сказала Флоранс.
     — Для чего?
     Она долго пыталась отделаться общими фразами, но наконец заявила:
     — Тот Гратур, который приехал в Гокстед — самозванец!
     — Откуда ты это взяла? — удивленно спросила я.
     — Мы были вместе лишь месяц, но я его помню. Сначала я думала, что Гратур мог измениться в плену, огрубеть, потерять голос. Еще и шрам... Он, как видно, нарочно не брился, боясь, что Галида и я поймем, что он — не он, но в последние дни потерял осторожность.
     Мне было достаточно странно услышать про шрам.
     — Знаешь, Фло, я не верю ушам. Через семь лет я сразу узнаю любого из юношей, с кем я встречалась на празденствах в нашем поместье. А уж любимого...
     — Ты не желаешь помочь?
      Я вздохнула. По гневному блеску глаз Фло было ясно: она не смирится с отказом.
     — И сколько?
     Та сумма, которую Фло назвала, ужаснула меня.
     — А не проще отдать эти деньги Гратуру?
     — Как?! — гневно ахнула Фло.
      — “Жалея отдать часть, теряешь вдвойне,” — говорил мне мой дед. Гратур — твой бывший жених, и нам нужно вернуть ему долг, потому что вы с ним расстаетесь. Представь: “Орден Правды” нам даст подтверждение, что Гратур — Гратур. Чем мы тогда рассчитаемся?
     — Значит, ты совершенно спокойно готова отдать проходимцу свои деньги?
     — Пусть эта ложь ляжет грузом на совесть ему, а не мне. А вообще-то... Флоранс, если ты так уверена, то скажи Гратуру, что ты не веришь ему, и уже послала гонца в “Орден”. Не думаю, что самозванец рискнет оставаться. Он просто сбежит!
     Я считала, что я дала дельный совет, но Флоранс неожиданно вспыхнула:
    — Я давно знала! Я знала, что вы заодно! Если ты передашь ему наш разговор, то еще пожалеешь! Не раз!
     И она повторила раз двадцать, что я пожалею...
     — Фло просто лишилась рассудка, — подумала я. — Почему предложение так испугало ее? Неужели здесь скрыта какая-то тайна?

[Dolores(9)]

     Я даже не знала, насколько мне нравятся те перемены, которые стали входить в мою жизнь. После нескольких лет, посвященных семье, я опять начала выходить. Круг наместника мало меня привлекал, а вот пьесы, которые в Гокстеде часто играли бродячие труппы, казались занятными, как и программы акробатических групп.
      Стентон не одобрял такой вкус, и Галида уже намекала, что это “не самый изысканный вид развлечений”, однако мне очень хотелось немного отвлечься от дома.
     — А так же побыть кое с кем! — ядовито бросала Флоранс, когда я уходила. Она не забыла, как я отказалась дать деньги на глупую прихоть.
     Флоранс ошибалась. Мне было немного неловко повсюду бывать вместе с Гратуром, хотя мой муж поощрял наши выходы. Он словно бы и не видел, что Гратур неравнодушен ко мне.
     — Раньше, позже, но ты все же станешь моей, Альдис, — однажды сказал Гратур.
     — А не боишься бросаться словами? Вдруг я обо всем расскажу мужу?
     — Стентон одобрит обмен!
     — Ты же знаешь, что я не люблю таких шуток, — с досадой обрезала я.
Я не знала, что думать о Гратуре и чего ждать от него. Были дни, когда я полагала, что он — мой единственный друг... Иногда я его ненавидела.

     — Значит, в тринадцать? — однажды спросил он, неведомо как побудив меня все рассказать о начале моей любви к Стентону. — И ты ждала с ним у Скал, куда он сам за-вез тебя, чтобы Стентону не было страшно? Достойный поступок... Потом вы с ним стали друзьями... И он уже знал, что ты будешь богатой наследницей?... Нет?... Он не спрашивал?... Да, очень трудно понять это, если гостишь целый месяц в огромном поместье, где только дед с внучкой! Нет, я не шучу... Подошел к тебе первым в Гокстеде? А Флоранс с Галидой бывали тогда на приемах? Ах, им было не в чем пойти...

     Все вопросы казались невинными, но оставляли не слишком приятный осадок.

     — Гратур не в силах поддаться порыву души. Для него любовь — это обычный зов плоти, а брак — неприкрытый расчет. Пока Гратур хотел Флоранс, он был готов отдать ей все... Но страсть улетучилась, и он теперь попрекает нас всех своим даром! Такой человек не способен понять, что бывает совсем по-другому, что Стентон всегда уважал меня. Что он ценил мои чувства, а не состояние деда! И Гратур надеется, что я смогу предать мужа? — разгневанно думала я после нашей беседы.

      Я честно сказала себе, что должна с ним порвать, но не сделала этого.
      — Альдис, ты хочешь в яичке найти два желтка,— с ироничной насмешкой однажды сказал Гратур. — Ты полагаешь, что ты любишь мужа и тут же мечтаешь о друге, который тебе помогал бы. Но я — не твой брат. Не бывает чужих бескорыстных мужчин.
      — Ошибаешься, — сразу ответила я. — Там, в поместье, со мной рядом был один мальчик, который пытался играть роль защитника. И, повзрослев, он остался моим другом. Он ничего не хотел от меня, но готов был отправиться на край земли, чтобы только помочь. Он мне верил, он мне помогал!
      — Значит, Альдис, ты просто не понимала его. Ты не видела тайную цель мальчугана, — спокойно ответил мне Гратур.
      — А ты отъявленный циник! — вспылила я.
      — Может, и так.
     Но слова о неведомой цели задели меня, всколыхнув память. Рэндалл и впрямь был не лучшим примером прекрасного рыцаря. Я не забыла, что в детстве немного боялась его. Он был слишком уж мрачным, везде видел зло.
     Неожиданно мне стало зябко. Я не видела Рэндалла несколько лет и почти позабыла о нем, а теперь ощутила тревогу.

     В тот день Стентон в первый раз вдруг заявил, что пойдет со мной в город смотреть на бродячих актеров.
     — Они из Лонгрофта, — сказал мне муж, — стоит на них взглянуть.
     На главной площади, где выступали актеры, уже было много народу. Для самых почетных гостей приготовили скамьи. Галида и Флоранс успели занять надлежащее место, а я с мужем и Гратуром встала под пестрый навес, где толпились зеваки.
Вообще-то Стентон хотел, чтобы мы тоже сели с наместником, но мне понравились трубочки, что продавались на площади. А пока мы покупали их, скамьи успели занять.
      Представление было забавным. Играли какую-то пьесу о глупом мальчишке, который решил стать волшебником. Зрители громко смеялись и бросали монеты в большую серую шляпу. Я тоже хотела достать деньги, но кошелек был у мужа, а он отошел.
     — Гратур, скажи, ты не видел, где Стентон? — спросила я.
     — Где-то в толпе, — отвечал он, и я обернулась, ища мужа.
     Взгляд... Взгляд холодных бесчувственных глаз на широком лице был знаком мне... Еще не успев осознать, с кем свела меня жизнь, я уже ощутила страх, липкой волной заливающий душу.
     Берольд! Он стоял среди пестрой толпы и смотрел на меня... Изумленно, как будто не веря глазам... Словно видел живой призрак...
      — Альдис?!
      Вопрос ожег мозг как огнем. Я могла бы поклясться: Берольд обратился ко мне, хотя он и молчал. Мне опять стало страшно, как в прошлый раз, в замке у деда. Как будто бы не было этих восьми лет, замужества и двух детей. Я сама на миг стала ребенком, который не знает, что делать.
      Гратур увидел, как я побледнела. Он что-то спросил, я не слышала. Я не заметила, что муж уже тоже рядом со мной.
     — Что случилось? — взволнованно спрашивал Стентон.
     — Не знаю, — ответил Гратур. — Альдис спросила, куда ты исчез, а потом побледнела и чуть не лишилась сознания.
      — Жарко, — сказала я мужу. — Наверное, я перегрелась на солнце. Вернемся домой.
      Мне поверили и ни о чем не спросили, а я не решилась сказать о негаданной встрече. Я знала, что муж меня бы не понял.
     — И что тебе сделал Берольд? Ничего. Так зачем же цепляться за глупый девчоночий страх, порожденный богатой фантазией? — спросил бы Стентон, и он был бы прав. — Даже если на миг допустить, что Берольд как-то связан со смертью Инджильда, то он помогал своему другу Вальдону. Тот получил часть земель и забыл о тебе. (Стентон знал про тот проклятый год, я ему рассказала все.)

[Dolores(9)]

      Я даже не знала, насколько мне нравятся те перемены, которые стали входить в мою жизнь. После нескольких лет, посвященных семье, я опять начала выходить. Круг наместника мало меня привлекал, а вот пьесы, которые в Гокстеде часто играли бродячие труппы, казались занятными, как и программы акробатических групп.
      Стентон не одобрял такой вкус, и Галида уже намекала, что это “не самый изысканный вид развлечений”, однако мне очень хотелось немного отвлечься от дома.
     — А так же побыть кое с кем! — ядовито бросала Флоранс, когда я уходила. Она не забыла, как я отказалась дать деньги на глупую прихоть.
     Флоранс ошибалась. Мне было немного неловко повсюду бывать вместе с Гратуром, хотя мой муж поощрял наши выходы. Он словно бы и не видел, что Гратур неравнодушен ко мне.
     — Раньше, позже, но ты все же станешь моей, Альдис, — однажды сказал Гратур.
     — А не боишься бросаться словами? Вдруг я обо всем расскажу мужу?
     — Стентон одобрит обмен!
     — Ты же знаешь, что я не люблю таких шуток, — с досадой обрезала я.
Я не знала, что думать о Гратуре и чего ждать от него. Были дни, когда я полагала, что он — мой единственный друг... Иногда я его ненавидела.

     — Значит, в тринадцать? — однажды спросил он, неведомо как побудив меня все рассказать о начале моей любви к Стентону. — И ты ждала с ним у Скал, куда он сам за-вез тебя, чтобы Стентону не было страшно? Достойный поступок... Потом вы с ним стали друзьями... И он уже знал, что ты будешь богатой наследницей?... Нет?... Он не спрашивал?... Да, очень трудно понять это, если гостишь целый месяц в огромном поместье, где только дед с внучкой! Нет, я не шучу... Подошел к тебе первым в Гокстеде? А Флоранс с Галидой бывали тогда на приемах? Ах, им было не в чем пойти...

     Все вопросы казались невинными, но оставляли не слишком приятный осадок.

     — Гратур не в силах поддаться порыву души. Для него любовь — это обычный зов плоти, а брак — неприкрытый расчет. Пока Гратур хотел Флоранс, он был готов отдать ей все... Но страсть улетучилась, и он теперь попрекает нас всех своим даром! Такой человек не способен понять, что бывает совсем по-другому, что Стентон всегда уважал меня. Что он ценил мои чувства, а не состояние деда! И Гратур надеется, что я смогу предать мужа? — разгневанно думала я после нашей беседы.

      Я честно сказала себе, что должна с ним порвать, но не сделала этого.
      — Альдис, ты хочешь в яичке найти два желтка,— с ироничной насмешкой однажды сказал Гратур. — Ты полагаешь, что ты любишь мужа и тут же мечтаешь о друге, который тебе помогал бы. Но я — не твой брат. Не бывает чужих бескорыстных мужчин.
      — Ошибаешься, — сразу ответила я. — Там, в поместье, со мной рядом был один мальчик, который пытался играть роль защитника. И, повзрослев, он остался моим другом. Он ничего не хотел от меня, но готов был отправиться на край земли, чтобы только помочь. Он мне верил, он мне помогал!
      — Значит, Альдис, ты просто не понимала его. Ты не видела тайную цель мальчугана, — спокойно ответил мне Гратур.
      — А ты отъявленный циник! — вспылила я.
      — Может, и так.
     Но слова о неведомой цели задели меня, всколыхнув память. Рэндалл и впрямь был не лучшим примером прекрасного рыцаря. Я не забыла, что в детстве немного боялась его. Он был слишком уж мрачным, везде видел зло.
     Неожиданно мне стало зябко. Я не видела Рэндалла несколько лет и почти позабыла о нем, а теперь ощутила тревогу.

     В тот день Стентон в первый раз вдруг заявил, что пойдет со мной в город смотреть на бродячих актеров.
     — Они из Лонгрофта, — сказал мне муж, — стоит на них взглянуть.
     На главной площади, где выступали актеры, уже было много народу. Для самых почетных гостей приготовили скамьи. Галида и Флоранс успели занять надлежащее место, а я с мужем и Гратуром встала под пестрый навес, где толпились зеваки.
Вообще-то Стентон хотел, чтобы мы тоже сели с наместником, но мне понравились трубочки, что продавались на площади. А пока мы покупали их, скамьи успели занять.
      Представление было забавным. Играли какую-то пьесу о глупом мальчишке, который решил стать волшебником. Зрители громко смеялись и бросали монеты в большую серую шляпу. Я тоже хотела достать деньги, но кошелек был у мужа, а он отошел.
     — Гратур, скажи, ты не видел, где Стентон? — спросила я.
     — Где-то в толпе, — отвечал он, и я обернулась, ища мужа.
     Взгляд... Взгляд холодных бесчувственных глаз на широком лице был знаком мне... Еще не успев осознать, с кем свела меня жизнь, я уже ощутила страх, липкой волной заливающий душу.
     Берольд! Он стоял среди пестрой толпы и смотрел на меня... Изумленно, как будто не веря глазам... Словно видел живой призрак...
      — Альдис?!
      Вопрос ожег мозг как огнем. Я могла бы поклясться: Берольд обратился ко мне, хотя он и молчал. Мне опять стало страшно, как в прошлый раз, в замке у деда. Как будто бы не было этих восьми лет, замужества и двух детей. Я сама на миг стала ребенком, который не знает, что делать.
      Гратур увидел, как я побледнела. Он что-то спросил, я не слышала. Я не заметила, что муж уже тоже рядом со мной.
     — Что случилось? — взволнованно спрашивал Стентон.
     — Не знаю, — ответил Гратур. — Альдис спросила, куда ты исчез, а потом побледнела и чуть не лишилась сознания.
      — Жарко, — сказала я мужу. — Наверное, я перегрелась на солнце. Вернемся домой.
      Мне поверили и ни о чем не спросили, а я не решилась сказать о негаданной встрече. Я знала, что муж меня бы не понял.
     — И что тебе сделал Берольд? Ничего. Так зачем же цепляться за глупый девчоночий страх, порожденный богатой фантазией? — спросил бы Стентон, и он был бы прав. — Даже если на миг допустить, что Берольд как-то связан со смертью Инджильда, то он помогал своему другу Вальдону. Тот получил часть земель и забыл о тебе. (Стентон знал про тот проклятый год, я ему рассказала все.)

     К вечеру я убедила себя, что напрасно волнуюсь. Однако покой сгинул после того, как одна из служанок, придя с рынка, мне рассказала, что некий мужчина остановил ее и стал расспрашивать. Он хотел знать про меня, утверждая, что некогда знал моего деда Инджильда.
     — Странно, — сказал Стентон после того, как служанка ему повторила рассказ. — Незнакомцу проще пойти на прием и узнать у наместника Гокстеда все, что ему нужно. Эти расспросы прислуги не нравятся мне.
     Я старалась ответить вполне беззаботно:
     — Чего нам бояться? Ведь в доме достаточно слуг. Если кто-то замыслил дурное, то вряд ли он сможет войти в дом. Чужого не пустят.
     Наверное, было разумнее все рассказать, но мне вновь стало страшно. При мысли, что Стентон окажется втянут в историю, сходную с той, что случилась в поместье, я похолодела. По счастью, муж ничего не заметил.
   Когда через день незнакомый посыльный вручил для меня свиток, где было только три слова, написанных красными буквами, я испугалась по-настоящему.
    — ТЫ — ДОЧЬ ХРАНИТЕЛЯ, — было начертано на этом гладком листе.
    Я не смела показать свиток Стентону, так как за все годы брака так и не решилась сказать ему, кто мой отец. Но хранить дольше тайну в себе тоже не было сил.

[Tany]

Возможно Рэндалл стал Гратуром?

[Dolores(9)]

Возможно Рэндалл стал Гратуром?

Это как? 

      Поразмыслив, я все же открылась Гратуру.
      — Может, я зря опасаюсь, но после письма я боюсь за детей, — откровенно призналась я.
      Он сразу понял меня.
      — Для обычных людей твой отец — колдун?
      — Да. “Служба Магии” мирится с тем, что в Гальдоре живет Наделенный, но Сила пугает. Мой дед понимал, что в Гокстеде мне вряд ли простят мою кровь. Он всегда за-прещал мне о нем говорить. Все считали, что я сирота.
      — А твой муж?
      — Стентон тоже об этом не знает. Сама я — простой человек, и мои дети — тоже. Хранитель не может передать свою Силу потомкам, в Гальдоре об этом знает любой.
      — Если люди узнают твою тайну, то это может закончиться плохо, — серьезно сказал Гратур.
      — Да. Я хочу увезти детей. В нашем поместье, где меня знают с раннего детства, им безопаснее.
      — Ты сама тоже поедешь?
      — Нет, я не могу. Я боюсь, что сейчас представляю угрозу для них. И к тому же я совсем не хочу, чтобы Стентон знал правду, — ответила я. — Он не должен страдать из-за этой истории.
      — Я отвезу малышей, — предложил Гратур. — В твоем поместье найдется, кому присмотреть за детьми?
      — Да, конечно.
      — Доставив туда малышей, я вернусь, — обещал Гратур. — Будь осторожна, пока меня нет.
      Убедить мужа было непросто, но мне удалось настоять, что для мальчиков будет полезно пожить на природе.
      Когда Гратур уехал с детьми, в доме стало пустынно и очень тоскливо. И Стентон, и Фло, и Галида, как всегда, посещали балы и приемы. Я тоже могла ездить с ними, но мне не хотелось. К тому же я очень боялась столкнуться с Берольдом.

      Когда мать Стентона вдруг сообщила, что ее и Фло пригласили к себе погостить их друзья, я не стала удерживать их, хотя и попыталась спросить, не поехать ли с ними и мне. (Дом пустел на глазах, я боялась остаться одна.) Но Фло так изумленно взглянула, что я поняла: предложение было нелепым.
      — А как же твой муж? — очень кротко спросила она. — Неужели он будет один?
      И я ей не решилась сказать, что наместник еще за неделю предупредил нас, что он отправляется в Лонгрофт на несколько дней и берет с собой Стентона.
      — Ты не волнуйся, я скоро вернусь, — сказал муж на прощание.

      После отъезда Стентона в доме почти никого не осталось. Флоранс и Галида забрали служанок, которые им помогали, а Стентон — охранников. (Путь был опасен.) Конечно же, здесь оставались два конюха, а кроме них повариха, служанка и наш дворецкий, одна-ко дом был слишком большим. Я невольно подумала, что моя спальня вверху, а жилище прислуги — пристройка, дойти до которой средь ночи не слишком легко.
       Я велела служанке с кухаркой на время занять детскую комнату. Те удивилась, одна-ко не спорили. Мне после этого стало спокойнее.

       Звон стекла был таким резким, что разбудил меня. Порыв ветра поднял штору.
      — Кто здесь? — громко вскрикнула я, но никто не ответил.
      Страх мертвой петлей сжал мое горло. Встать и зажечь свечу не было сил, оставаться в кровати — тоже. Вокруг было очень темно. Сжав подушку, я все-таки встала, надеясь, что тот, кто вошел, тоже не может видеть во тьме.
      — Если он нападет, то он схватит и меня, и подушку. Пока он поймет, что к чему, я ее отпущу и попробую выскочить. Если захочет ударить кинжалом, подушка станет щи-том, — лихорадочно думала я, понимая, насколько нелепы мои планы самозащиты. Но просто стоять и ждать было намного страшнее.
      Я пыталась расслышать шаги, но вокруг было тихо. Тогда, приподнявшись на цы-почки, я осторожно пошла к двери.
      Я ощущала уже холод меди, когда странный запах, разлившийся в воздухе комнаты, вдруг вызвал спазм в горле. Я попыталась рвануть засов, но сразу чья-то рука с резко пах-нущей тканью, зажала мне рот. Все вокруг завертелось, пошло разноцветными пятнами...

[Dolores(9)]

Глава 6.

      Мрак... Мрак и холод...
     Сначала я думала, что это бред, порожденный пахучим раствором, которым я надышалась помимо желания. Но холод был настоящим. Он шел от камней, окружавших меня.
      Поначалу я лежала как мертвая, так как боялась, что кто-то следит за мной. Но, когда холод пробрал до костей, шевельнула руками. Я думала, что они связаны, но руки были свободны. И ноги. Пошарив вокруг, я наткнулась на факел и огниво.
Пламя, немного прогнав темноту, осветило базальт. Осмотревшись, я поняла, что тюрьмой мне служила пещера. Однако узкий проход в глубину был открыт. Просто ждать было не безопасно. (Огонь мог потухнуть.) Поднявшись, я вошла в коридор.
Очень скоро он стал таким узким, что мне пришлось встать на колени. И вдруг он наполнился хохотом, стонами, визгом и завыванием. Было неясно, как звуки могли отдаваться в таком небольшом коридорчике, но они, словно лавина, обрушились со всех сторон.
      До сих пор не пойму, как я выжила. Мозг словно бы раскололся на части. Хотелось швырнуть факел и, зажав уши, упасть ничком. Но я не сделала этого. Словно неведомый голос шепнул:
     — Подчинившись порыву, ты найдешь смерть!
     Я не знаю, как смогла вынести это и как проползла часть тоннеля, сдирая в кровь руки об острые камни, торчавшие в стенах. Ночная рубашка, в которой меня унесли, превратилась в лохмотья, а я все ползла.
      Коридор начал вновь расширяться, спускаясь вниз круче и круче. Внезапно он раскрылся воронкой. Я чуть не упала вниз, но я успела заметить железную лестницу. Крепко вцепившись в нее, я повисла над бездной. Немного передохнув, я решила спуститься пониже. Однако ступени закончились быстро. Внизу была черная пропасть. На миг захотелось разжать руки и устремиться в нее, чтобы больше не мучиться. Вновь возвратиться в пещеру не было сил, впереди была лишь темнота смерти.
      Вытянув факел, я попыталась увидеть, насколько глубок этот колодец, но свет не достиг дна. Случайно подняв факел к стене колодца, я увидела в ней дыру.
     — Новый проход? — отрешенно подумала я.
     Лаз казался довольно широким, и мне померещилось, что внутри видны ступеньки. Однако, чтобы добраться до входа в стене, нужно было освободить руки.
      — Выбросить факел? Остаться во тьме?
      Эта мысль испугала до дрожи. Не зная, что ждет впереди, я боялась лишиться защиты огня. Древко факела было достаточно длинным, и я осторожно взяла его в зубы.
      — Надеюсь, что это поможет, — подумала я.
      Дотянувшись до лаза, я сжала ладонями камни у входа, и мне показалось, что кто-то нарочно их так обточил, чтобы было удобно держаться. Но, лишь увидев ступени, я смогла убедиться, что не ошиблась.
     Крутая лестница шла вверх. Взяв факел, я стала подниматься по ней. Вход, закрытый решеткой, на миг испугал. (Я боялась, что он заперт.) Однако решетка легко подалась, пропустив в небольшую пещеру.

     Сначала мне показалось, что я попала в волшебное царство. Тяжелые стены сверкали множеством ярких камней. Камни были разбросаны так, словно и родились в недрах этой пещеры, но все они были обточены. Каждый из них мог быть вставлен в корону, ко-лье, спинку трона. К тому же взгляд вскоре уже отмечал, что они составляют незнакомый, но четкий узор. Переливы их граней пленяли, влекли в себе и вызывали какое-то странно чувство. Мне вдруг показалось, что я воспаряю над полом...
      Понять, как в пещеру вошли существа, было трудно. Две темных фигурки со щеткой и мягкими тряпками явно хотели почистить прекрасный узор. Но, увидев меня, они обе упали на пол, закрываясь руками, как будто бы я собиралась напасть на них. Внешне во-шедшие были как люди, но я усомнилась в разумности этих существ. Когда я захотела приблизиться к ним, они начали тихо скулить, отползая вглубь.
     — Кто вы? — спросила я, но они не отвечали, а потом просто пропали в глубокой тени.
      Когда я подошла туда, то ничего не увидела кроме базальта. Их страх передался и мне. “Если здесь живут только такие, то как я смогу убедить их помочь мне?” — возник вопрос. К счастью, я вскоре увидела дверь. Она, как и решетка, открылась, едва я нажала на ручку.

     В той комнате был полумрак, разгоняемый светом блестящих ламп. Горный хрусталь, прикрывая огонь, сиял так ярко, что было больно смотреть. Огромные полки и сундуки, где навалены были какие-то свитки и старые книги, невольно напомнили дом-холм, где жил Норт, мой отец.
     Человек за столом, наклонившись над книгой, читал. Темно-русые пряди свободно спадали на плечи, в руке он держал перо. Я никогда не встречала таких тонких пальцев. Мужчина был очень худ. Правда, свободный покрой одеяния не позволял видеть тело, но профиль и пальцы сказали достаточно.
      Встреть я его в нашем городе, я бы сказала: “Какой необычный мужчина,” — а здесь, в подземелье, он вызвал испуг. Слишком узким уж было лицо, слишком тонкими губы, и слишком застывшим взгляд. Незнакомец казался надменным, холодным, безжизненным.
     Я кашлянула, и он поднял голову. Взгляд больших глаз, занимавших почти половину лица, неожиданно стал очень странным. Он вытянул руку и сделал охранный знак.
      — Уйди, призрак, тебе здесь не место, — сказал он мне. — Я не боюсь тебя, дух.
      — Я не дух, я обычная женщина, — громко ответила я.
      — Женщин здесь не бывает, — сказал он мне и нараспев прочитал заклинание против видений. Такие заклятия в Гокстеде знал почти каждый, хотя почиталось не слишком приличым использовать их.
      То, что я не растаяла, видно, смогло убедить незнакомца в том, что я живая.
     — Ты кто? Как ты здесь оказалась? — спросил он меня.
     — Я не знаю. Меня принесли в подземелье, и я, найдя факел, пошла. И пришла.
     — Точно так же, как я, — хрипловато сказал он, как будто не веря. — Мне было всего лишь двенадцать, когда я попал сюда. И с той поры я не видел людей.
     — А те двое из пещеры с камнями? — спросила я.
     — Их здесь не двое, их больше, но это не люди. Не стоит их так называть, — вздохнул он. — Существа только внешне похожи на нас. Они делают все: убирают, приносят еду, исполняют мои просьбы, но они очень боятся меня. Они просто не могут ощущать ничего, кроме страха. Мне трудно поверить, что есть еще те, кто способен нормально общаться и жить.
      Печаль в тоне мужчины должна была тронуть меня, но слова пробудили в душе холодок. Я пока не могла объяснить, что смущает меня. Внешний облик хозяина странных пещер был достаточно юн, а вот взгляд... Он казался мне слишком спокойным. Я вряд ли, прожив без людей много лет, так смотрела бы на незнакомца, которого мне посылал Святой.
      — Как твое имя? — спросил он.
      — Меня зовут Альдис, — ответила я.
      — Меня — Рамман, — сказал он, как будто уже потеряв интерес ко мне.
      — Рамман, я должна возвратиться домой!
      — Вряд ли это возможно, — ответил мне Рамман. — Сначала я тоже пытался найти выход, после смирился.
      — Но кто-то принес нас сюда!
      Он вздохнул:
      — Такова наша участь. Здесь много пещер, можешь выбрать себе ту, что нравится. Я прикажу существам обустроить ее. Ты, наверное, хочешь есть?
     — Да.
     — Здесь не наша еда, — сказал Рамман. — Сначала я очень боялся есть то, что дают, а потом примирился и даже привык.
     Тон был кроток, но мне померещилась фальшь. Дело, было, наверно, в его необычных глазах. Они жили своей, непонятной мне жизнью, их взгляд мало что выражал. Неожиданно мне пришло в голову, что Рамман — древний старик, силой чар возвративший себе юный облик. Мне стало опять страшно.
      — Пища — не яд, — не поняв, что во мне пробудило тревогу, сказал Рамман. — Я ее ем много лет.
      Существа появились внезапно, как будто возникнув из воздуха. Быстро поставив на стол два подноса, они удалились.
     — Мне можно поближе узнать их? — спросила я.
     — Как пожелаешь. Но вряд ли они захотят говорить с тобой. Думаю, им непонятна обычная речь.
     На подносах стояли тарелки со студнем и странная кашица в длинных прозрачных бокалах.
     — Я вот до сих пор не пойму, то ли это грибы, то ли это улитки, — вздохнул Рамман, взяв вилку и подцепив студень.
     Мне очень хотелось пить, но голубой сироп с множеством красных прожилок смущал больше студня и кашицы. Рамман, заметив мой взгляд, взял такой же бокал и отпил половину, потом начал есть.
     Прошел час или два, прежде чем я решилась попробовать блюда. Я съела немного, но вдруг ощутила, как все завертелось...

[Dolores(9)]

      ...Я падала в странную бездну, в которой гулял пестрый вихрь... Он крутил меня, нес над землей, швырял вниз, распадался на яркие пятна, которые тут же сплетались в узор, пробиравший до дрожи. Страх? Или восторг? Я не знала, что со мной, но не могла отстраниться. Теперь я сама становилась насыщенным ярким пятном... Я вплеталась в узор, я вливалась в вихрь как его часть, я неслась...

Лишь то что есть теперь в цене!
Кривых кинжалов ночь минует,
и подсчитает каждый, с чем
он вышел и что ночь вернула!

Чтоб так пройти — чтоб не узнал —
звоня в холодный колокольчик
Обманывать и убегать...
И прятаться в ходах укромных —
такие правила!...
(Автор всех стихов, использованных в этом тексте О. Питосина)

     Я не понимала, откуда пришли ко мне эти стихи, что они значат, но ощущала: в них — ключ. Ключ к чему? К моей будущей жизни? К событиям прошлого? Властный, звенящий как светлая медь, звучал голос невидимой бездны, пленяя и ломая меня:

А ты — ловить!
Ты — должен сметь
идти за птицей без оглядки...
А после подсчитаем — что
в руках осталось...

Но я знаю:
лишь то — что есть — в цене...
Ну — что ?
Играем — ставка — жизнь —
Играем!

     Очнувшись, я обнаружила, что я лежу на постели, а Рамман сидит рядом.
    — Это пройдет, — говорил он. — Сначала я тоже лишался чувств от их еды, но потом разум стал ясным. Не стоит бояться видений, которые скоро исчезнут.
     И я поняла, что я верю Рамману. Мне было странно, что я опасалась его. Я уже не могла вспомнить, что же смущало меня, когда мы повстречались. Он жертва неведомых Сил, как и я. Он прошел через все, что пугало, сумев сохранить свою волю и разум, он смог выжить. И я смогу, он поможет мне...
     — Дети, мои дети! — я не поняла, почему вдруг сказала про них, но тревога нахлынула вновь. — Как они будут жить без меня?
     — У детей есть отец, он о них позаботится, — сразу ответил мне Рамман. — Не нужно мучить себя, если ты не способна пока ничего изменить.
     — Я не буду пить этот напиток, в пещерах должна быть вода, — раздраженно бросила я ему.
     — Если хочешь, то можешь ее попытаться собрать, — сказал Рамман.
     Потом он поднялся и вышел. Привыкнув жить в одиночестве, Рамман, как видно, не слишком дорожил моим обществом.

     День я кое-как продержалась. На ужин я съела лишь кашицу. Хотя голова поплыла, транса не было. Я проспала долго, но встала бодрой. Осмотр соседних пещер помог мне скоротать время. Кроме пещеры с камнями и библиотеки была спальня Раммана и две загадочных комнаты с множеством странных приборов.
     — Ты хочешь узнать, чем я здесь занимаюсь? — спросил Рамман.
     — Не откажусь, — согласилась я, так как мне стало тоскливо.
     — Присядь в кресло. Если ты вдруг испугаешься, то можешь встать и уйти, — сказал Рамман.
     Я села, и он погасил факел.

    ...Темный кусок камня или металла, который я перед тем осмотрела, стараясь понять, что же это такое, вдруг стал испускать лучи. Красный, желтый и голубой свет сплелись в необычную радугу и пошли рябью. Потом побелели, слились в одну нить и взлетелели под самый свод... Он стал прозрачным, однако открывшийся мир не был миром обыденной жизни.

    — Астральный свет ярче земного, — раздался жестковатый невидимый голос. — Обычное зрение слепо, увидеть способен лишь дух. Та материя, что порождает астрал, и тонка, текуча и всепроникающа. Все, чему суждено совершиться на этой земле, рождено изначально в астральном пространстве. Оно — колыбель волшебства, колыбель древней магии и колыбель вечной жизни... Лишь здесь мы способны избегнуть проклятия смерти, которое острым мечом тяготеет над миром людей, отравляя саму радость жизни... Воз-можно ли жить, зная, что нас всех ждет неизбежный конец?

Не правда ли, уже взошла полынь
и отравила воздух горечью?
И на губах слова любви
застыли непроизнесенными?

Как клясть себя или судьбу
и ждать, когда ж опять оттеплится?
Под смерти острою косу
ложатся все в полынной трезвости...

     И я узнала его, этот голос, который ко мне обращался в моем первом трансе...

     Должно быть, открытие вызвало слишком уж сильный выплеск эмоций. Виски сжал пылающий обруч мучительной боли, я чуть не лишилась сознания. Придя в себя, я увидела, что сижу в кресле, а Рамман стоит рядом, как в первый раз.
     — Альдис, ты слишком уж бурно восприняла путь Луча, — сказал он. — Нужно лучше владеть собой. Ты испугалась?
     — Нет, я не боюсь неизвестного. Я знаю, что есть не только наш мир, — очень ти-хо ответила я. — А вот голос-наставник мне вовсе не нравится. Он задает мне загадки, влечет, он ведет за собой, но не любит меня. Он вообще не способен любить.
     — В твоем мире любовь так важна? — спросил Рамман. — Ты можешь о ней рассказать?
     Удивленно взглянув на него, я ответила:
    — Ты говорил, что попал сюда в двенадцать лет. Разве ты рос один? Разве рядом с тобой тогда не было матери? Разве ты не играл с детьми? Я не умела еще говорить, когда я поняла, что меня любят.
     — Я о другом, — сказал он. — Я не раз думал, как же влечение двух людей может создать совершенно особую, новую жизнь? Как из клетки рождаются тело и дух? Что они забирают от нас, что приходит в младенца извне?
Задавая вопрос, он как будто смутился, и мне стало жаль его. Мне показалось, что я поняла, о чем он говорит. Оказавшись в двенадцать лет в одиночестве, Рамман помимо желания думал о страсти. Не смея открыто высказать вслух, что волнует его, он пытался уйти в рассуждения.
     Вдруг мое тело покрылось мурашками. Я ощутила, что Рамман взглянул на меня. Это был мертвый взгляд. Равнодушие... Холод... Покой... И ни тени желания или смущения. Взгляд старика!
     — Альдис, хочешь жить вечно? — спросил он меня.
     — Для чего?
     — Чтобы видеть и знать. И презреть горечь смерти. Полынь не отравит твой воздух мучительным запахом.
     — Нет, не хочу. Ведь бесмертие — это проклятие, — сразу ответила я. Не хочу пережить детей и не хочу потерять дорогих мне людей.
     — Мы могли бы с тобой породить необычную расу бессмертных, — сказал Рамман.
     — Я не хочу с тобой жить. Я люблю мужа. Если я и не вернусь к людям, я все равно не смогу быть твоей.
     — А я не предлагаю тебе мне отдаться. Зачем? И рожать тебе тоже не нужно. Мы можем создать существо, превзошедшее всех, кто рождался на этой планете, — бесстрастно ответил он.
      “Рамман безумен!” — огнем опалило мой мозг.
      — Нет, не бойся меня. Я клянусь, что я не причиню тебе зла. Делай все, что захочешь, живи, как решишь. А когда ты поймешь, как прекрасно мое предложение, ты сама скажешь об этом.
     “Безумец,” — опять повторила я мысленно, но постаралась ему улыбнуться.
    — Пусть все будет так, как ты мне предлагаешь. Мне трудно смириться, что я могу жить всегда. Но, может, после я и оценю этот дар. Не пытайся меня торопить, позволь мне хоть немного привыкнуть к такой мысли.
    — Ты совершенно свободна, — опять повторил Рамман. — Живи, как хочешь.
    — Ты знаешь, мне хочется ближе узнать необычную магию камня. Я женщина и переливы дорогих самоцветов мне ближе, чем пыль свитков и путь Луча. Ты не против? — спросила я.
    — Нет, — сказал Рамман, и мне стало легче дышать.
Я уже поняла, что мне нужно добиться доверия тех, кого Рамман прозвал существа-ми. Они приходили к нам из самоцветной пещеры, в которой потом растворялись.
    — Мне нужно понять, где они живут, как исчезают. Тогда я тоже смогу ускользнуть, — пришло в голову.
    Я постаралась протянуть время, чтобы Рамман не понял, как я рвусь в пещеру. Под вечер, сделав вид, что заскучала, я пошла к самоцветам.

[Dolores(9)]

       Три дня я никак не могла уследить, где скрываются странные люди. Похоже, что Рамман сказал о них правду: любой жест, любая попытка приблизиться в них вызывала панический шок. Они просто лишались сознания. Мне удалось прикоснуться к руке одного из них во время ступора. Тело его было как у нормальных людей.
      — Он не может пройти через стену, — подумала я. — Значит, должен быть ход.
Страх, который во мне вызвал Рамман, вскоре утих. Он не трогал меня, не пытался внушить свои взгляды и как-то приобщить к тайной магии. Транс, вызываемый пищей, прошел без следа. А еще я открыла, что мне очень нравятся камни в пещере. Теперь я часами могла трогать их, любоваться загадочным блеском, искать, что они могут делать.
     Часть этих красивых камней принимала меня, одаряя теплом и энергией, часть опасалась, замкнув свои тайны. А были и те, кто меня не любил. Я знакомилась с ними, как будто бы камни действительно были живыми. (Мои украшения раньше не вызывали во мне таких чувств.)
      Но однажды я вновь испытала безумный страх. Гладя блестящую россыпь сапфиров, я вдруг ощутила: один из них выпал ко мне на ладонь. (В первый раз камень вышел из горной породы.) Решив рассмотреть его ближе, я поднесла камень к свету.
Я сразу узнала его, этот камень, который вдруг позеленел. Не будь в нем пузырька и царапинки на левой грани, я могла бы подумать, что он лишь похож на один из тех трех, что успел подарить мне Инджильд. А теперь я могла бы поклясться, что он был в сережке, пропавшей с Орбеккой.
      Я, к счастью, смогла удержать крик. Вернувшись обратно, я села за стол. Существо принесло мне сироп и еду. Я была рада, что Рамман занят, и стала есть. Все поплыло...

  — Как ты смел! Как посмел это сделать! Ты вызвал в ней Страх, уподобив другим, попадавшим сюда! Не пытайся меня убедить, что ты здесь не при чем!
     — А ты верил, что я разрешу породить существо, что поднимется выше меня?

      Первый голос всегда обращался ко мне в состоянии транса, второй тоже вдруг показался знакомым. Однако они говорили сейчас меж собой, словно бы и не зная, что я могу слышать их спор.

      — Я тебя сотворил, я же и уничтожу, когда пожелаю... Ты лишь оболочка, которая бродит по миру, давая мне шанс видеть то, что мне нужно. Ты раб!
      — Нет, ты больше не властен приказывать мне. Ты и вправду поверил, что кровь Хранителя даст тебе больше, чем то, из чего ты творил до сих пор?

      — Дело вовсе не в крови! Важна кодировка полей, мыслеформы, эмоции, что переходят в зародыш от матери. Кровь дает Силу, но разум и душу она не создаст. Ты сам видел, что я породил, убивая еще до того, как взять нужные клетки. Бессмысленный ужас погибших вошел в нерожденных. Теперь их вряд ли возможно назвать людьми! А порождения клеток, которые я забирал у живых, мне пришлось уничтожить, поскольку они бы-ли просто опасны. Гнев, ярость, агрессия, жажда убийства кипела в них. В третьей партии клеток, которые я отобрал у лишенных сознания, никто не выжил. А ты… Сколько лет я потратил на то, чтобы вдруг осознать: мать должна добровольно от-дать то, что станет плодом! Добровольно, спокойно и радостно. Только тогда и возник-нет младенец, который...

      Внезапно первый голос зашелся хрипением и смолк.

     — Глупец... Ты мечтал о бессмертии и полагал, что тебе покорится мир, — с гадким смешком сказал голос второго мужчины. — И ты не думал, что жалкий гомункул сильнее создателя... Но ты еще поживешь! Ты мне нужен живым..

     ...Все опять поплыло, закружилось, задвигалось... Яркие пятна кружили вокруг, совершенно лишая эмоций и сил. Я уже не могла ни бояться, ни гневаться, ни ненавидеть. Какой-то безумный, пустой хоровод... Вихрей? Духов? Теней? А потом все вокруг стало серым, безжизненным и равнодушным. Единственный образ, который возник перед внутренним взором, не вызвал во мне ничего, как и имя, негаданно всплывшее в памяти.
      — Это Берольд, — равнодушно подумала я. — Но откуда он здесь? И где Рамман? А впрочем, какая мне разница, кто сейчас рядом? Тот или другой... Все равно...

[Dolores(9)]

Глава 7.

      Приоткрыв глаза, я поначалу решила, что вижу сон. Желтый узор гобелена на стенке был очень знаком, как и полог кровати, украшенный длинной густой бахромой, как и пестрый ковер.
      — Моя спальня, — подумала я. — Очень странный сон...
      Вытянув руку, я прикоснулась к одной из мохнатых кистей на шнурах, укрепляющих полог. На ощупь она была мягкой и шелковистой. Я сжала ее в кулаке, потянула, и полог закрылся.
      — Так будет теплее, — подумала я.
     У меня мерзли ноги, а простынь была слишком влажной, как будто служанка забыла ее просушить после стирки.
      Взглянув на себя, я увидела, что я в какой-то грубой рубахе. В поместье из ткани, похожей на эту, обычно шили мешки для картофеля, а не одежду. Попробовав встать, я едва не упала. Плыла голова, тело не подчинялось рассудку. Я все же смогла соскользнуть на пол после того, как вцепилась в полог, пожалев, что закрыла его.
      Пятна крови на простыни были достаточно темными, но еще влажными. Тупо уставившись на побуревшую ткань, я пыталась понять, что бы это могло означать. Ничего не придумав, я все-таки выбралась из складок ткани и села на пестрый ковер. Все предметы казались настолько реальными, что было трудно поверить в сон.
      Передохнув, я смогла встать, цепляясь за стулья и стол. Мне хотелось пойти в коридор и увидеть кого-то живого, как будто от этого что-то зависело. Я добралась до двери и открыла ее...
     Дикий крик, звон разбитой посуды и ужас служанки, как будто увидевшей призрак, не слишком годились для сна. “Альдис! Альдис вернулась!” — кричала она диким голосом, словно забыв, как положено ей называть госпожу. Прислонившись к стене, я пыталась ей что-то сказать, но вокруг все опять поплыло. Я еще ощущала пронзительный холод стены, но уже не могла стоять...

     — Это позор! Как она могла так поступить с нами?!
     Фло, несомненно, считала, что говорит очень тихо, но я ее слышала.
     — Выкидыш был где-то сутки назад. Удивляюсь, как она добралась сюда и как осталась жива, потеряв столько крови, — ответила ей повитуха Амеда. (Я сразу узнала ее голос, так как старушка принимала моих сыновей.)
     “О ком это они говорят?” — удивленно подумала я.
     — Это надо же: бросить детей, бросить Стентона, где-то прошляться больше трех месяцев и заявиться обратно в таком состоянии! — гневно заметила Фло.
     Я открыла глаза, и она осеклась, но взгляд Фло пылал гневом.
     — Зачем ты вернулась? — спросила она у меня, не стесняясь присутствия старой Амеды. — Ты хочешь нас всех осрамить? Погубить? Неужели в тебе не осталось ни капли стыда?
      — Помолчи! Упрекать будешь после, когда она сможет ответить, — вмешалась Амеда.
     — Уж лучше бы ей умереть, чем вернуться сюда! — перебила старушку Флоранс. — До отъезда в Лонгрофт оставалось два дня, а теперь все пойдет прахом!
     — За что ты так ненавидишь меня? — удивленно спросила я Фло. Было трудно понять, в чем она упрекала меня, но та злоба, с которой Флоранс обращалась ко мне, была искренней.
     — А чего ты ожидала, убегая с любовником? Ты полагала, что Стентон простит тебя и примет вновь, несмотря на скандал? Поломала нам жизнь, а теперь ждешь любви и сочувствия?
     — Я никого не бросала, — ответила я. — Меня выкрали...
     — Да? А зачем? — с ядовитой улыбкой спросила Флоранс. — Похититель у нас не просил выкуп, и “Орден Правды” не смог обнаружить твой след!
     — За такой срок немного успеешь найти, — очень тихо ответила я, полагая, что я пробыла в подземелье недолго.
     — Такой срок? — взбешенно спросила Флоранс. — Ты хотела сказать: за неполных четыре месяца?
     Я лишь вздохнула и снова закрыла глаза. Слова Флоранс казались нелепыми. Как я могла провести в подземелье у Раммана так много времени, если была там всего лишь три дня? Даже если поверить, что мои “видения” были намного длиннее, чем я полагала, то все равно больше недели не вышло бы.
     — Хватит кричать, — прервала Фло Амеда. — Она еще очень слаба после кровопотери.
     — Спасибо еще, что она потеряла ублюдка, которого там прижила, — усмехнулась Флоранс.
     Обвинение было таким же нелепым, как и предыдущее. Я знала, что я не могла забеременеть. Рамман не трогал меня.
     — Но откуда взялось столько крови? — спросил меня внутренний голос, и я ощутила неведомый холод.
     Наверно, я снова лишилась чувств, так как очнулась одна. И Флоранс, и Амеда ушли.
     — Где же Стентон? — подумала я. — Почему он ко мне не зашел, не спросил, что случилось, и где я была?
     — Я прошу вас сейчас выпить это, — раздался рядом со мной ровный голос одной из прислужниц. — Отвар вам поможет поправиться.
     — Стентон? Где Стентон?!
     — Хозяин сейчас у наместника, — ровно ответила девушка. — Выпейте.
     попыталась оттолкнуть ее руку, но чаша коснулась моих губ…

[NNNika]

Большое спасибо за продолжение.
Мне очень понравилось поведение Альдис в пещерах - отважное, разумное и любознательное. Только закончилось все скверно.  Надеюсь Альдис не даст себя сожрать милому муженьку и его наглой родне.

[Dolores(9)]

Большое спасибо за продолжение.
Мне очень понравилось поведение Альдис в пещерах - отважное, разумное и любознательное. Только закончилось все скверно.  Надеюсь Альдис не даст себя сожрать милому муженьку и его наглой родне.

Ну, от муженька и родни много чего можно ждать  

      Когда я проснулась, то был уже день. Солнце било в окно, его яркие пятна блестели на столике, мягко скользили по светлой обшивке кресла, стоявшего рядом с кроватью.
     — Откуда оно появилось? — подумала я. — Его раньше здесь не было.
     Взгляд задержался на узком подсвечнике. Белый расплавленный воск от сгоревшей свечи покрывал завитки. Ночью кто-то сидел у кровати. Служанка? Однако доска из рифленого дерева и перламутр пестрых шариков, вставленных в пазы, сказали, что я не права. Эти модные “игры умнейших” в Гокстеде считались типично мужским развлечением. Стентон потратил немало часов, занимаясь головоломными “играми”.
      — Стентон! — опять позвала я, надеясь, что муж где-то рядом.
      — Я рад, что ты снова очнулась, — ответил Гратур.
      Наверное, мне полагалось смутиться, что он в моей комнате, но я об этом не думала.
      — А где же Стентон? — спросила я.
      — Занят. Сейчас у него много дел.
      — Почему он до сих пор не зашел ко мне?
      Гратур не стал отвечать. Он, как будто не слыша вопроса, завел разговор о том, как рад увидеть меня. Он держал себя так, словно мы с ним расстались вчера, будто не было ни подземелья, ни гневных речей Фло, ни странных догадок Амеды.
      — А где мои дети? — спросила я, помня, что Гратур отвез их в имение.
      — Здесь, в замке. Едва зашла речь об этой поездке в Лонгрофт, Стентон сразу велел их вернуть.
      — О поездке? — спросила я, смутно припомнив: Флоранс поминала Лонгрофт.
      — Наш наместник был вызван в столицу, и Стентон отправился с ним, — пояснил Гратур. — Он приглянулся Властителю и получил дозволение переселиться в Лонгрофт.
      — Я не знала об этом...
      — Когда Стентон, вернувшись, узнал, что тебя в замке нет, он едва не лишился рассудка. Он сразу поехал в Лонгрофт, в “Орден Правды”. Потом перевез детей в Гокстед, надеясь, что это смягчит ситуацию...
       От этих слов Гратура стало тепло. Я всегда знала: муж меня любит. Хотя он стеснял-ся открыто проявлять свои чувства, хотя не всегда мог понять, как мне трудно, но он дорожил нашим браком. Разлука ему помогла осознать, что я значу в его жизни.
      — Стентон безумно боялся, что эта история станет известна в столице, и он потеряет свой шанс, — очень ровно продолжил Гратур.
      — Шанс? Какой шанс?
      — Переехать в Лонгрофт. Ведь побег жены может испортить карьеру придворного. Если мужчина не может устроить свою жизнь, то как он сумеет вести чужие дела?
      — Какой побег? Неужели Стентон вправду поверил, что я добровольно ушла?
      — Не поверил. Сначала Стентон честно пытался тебя разыскать через “Орден”. Однако, едва он узнал, чья ты дочь, как слегка перетрусил, и был даже рад, когда “Орден” не смог отыскать след. Он думал, что в деле замешана “Служба”.
      Гратур со мной говорил совершенно бесстрастно, однако я знала, что это спокойствие — маска.
      — Он лжет! Гратур снова стремится разрушить мою любовь к мужу... Но я не поддамся на ложь, не позволю ему провести меня! — бешеной птицей забилась мысль.    — Все это ложь!
      Изумленный взгляд Гратура мне подсказал, что я что-то сказала вслух.
     — Ложь! — повторила я. — Ведь даже если бы Стентон и впрямь думал лишь о карьере, он искал бы меня до конца! Как он смог бы поехать в Лонгрофт без жены?
      — Он хотел распустить слух, что ты заболела в поместье. В Лонгрофте он всем объявил бы, что ты умерла, и женился на Флоранс “для блага детей”. Вряд ли кто-то посмел бы его упрекнуть в чем-нибудь.
      — Гратур, за что ты меня ненавидишь? Что я тебе сделала? — прямо спросила я. (Выдумать то, что он мне рассказал, мог лишь враг.) — Неужели ты мне не простил тот отказ?
      Гратур только вздохнул.
      — Я хочу видеть мужа! Он должен мне сам рассказать, что случилось здесь за это время!
      — Боюсь, что тебе не удастся, — сказал Гратур. — После того, как Амеда в присутствии Фло заявила, что ты потеряла ребенка, Стентон покинул замок. Он верит: единственный выход — развод.
      — Здесь, наверное, все помешались! Я мужу не изменяла ни с кем! Неужели разумные люди поверят Амеде, что за ту неделю, которую я пробыла в подземелье, возможно и забеременеть, и потерять малыша? Да еще так, что это бы было заметно стороннему глазу.
      Теперь изумился Гратур.
     — За неделю? Прошло уже больше трех месяцев после того, как хватились тебя. И Амеда не стала бы лгать. Но ты можешь сказать, что ты — жертва насилия. Это позволит тебе сохранить детей.
      — Что?!
      — Я не стал бы тревожить тебя разговором, но судьи, к которым попало ходатайство Стентона, могут явиться сюда очень скоро. Тебе нужно знать, чего ждать от них и как тебе защищаться, — сказал Гратур.
      — Я не боюсь судей. Я не обязана им ничего объяснять! Я хочу видеть мужа! Он должен прийти ко мне!
      — Стентон не станет встречаться с тобой. Он не хочет проблем.
      — Я не верю! Не верю!
     Гратур взял бокал со стола.
     — Выпей, Альдис, — сказал он мне. — Это поможет тебе успокоиться.
     Я оттолкнула его руку и расплескала напиток.
     — Не буду! Не буду! — твердила я.
      Мне было страшно. Амеда... Флоранс... Гратур... Раньше я все-таки верила им, а теперь поняла, что они мне готовят ловушку. Они собирались разлучить нас со Стентоном!
      — Если они так решили, то смогут добиться своей цели! Стентон не знает, что я здесь... Что было в бокале? Лекарство? Яд?... Я беззащитна... — стучало в мозгу.
      — Тише, тише, — твердил Гратур. — Альдис, нельзя же так. Ты не ребенок. Пойми...
Этот дружеский тон обманул бы любого, но я ему больше не верила. Выплеск эмоций лишил меня сил, захотелось спать. Гратур, видя, что я закрываю глаза, должен был бы уйти, но он сел в свое кресло. Мне было обидно и больно, что он так со мной обошелся. Мне очень хотелось остаться одной.
      — Уходи, — прошептала я, но Гратур словно не слышал.
     И вновь... Полуобморок? Сон?

     ...Подземелье, где я была с Рамманом, но его нет. И я знаю, что Рамман ко мне не вернется, хотя он и жив... Мрак... Бессилие... Страх... Не пронзительный ужас, а странно-тупая тревога. Все смутно, неясно, расплывчато...
      И человек... Или нет! Это ящер из сказок Гокстеда, тот херпис, которым пугали нас в детстве... Нет, все-таки это Берольд! Но зачем он в моем сне? Мне кажется, он со мной рядом почти вечность...
      Комната... Странный сосуд с золотистым сиянием...
     — Больно не будет, не бойся... Я просто нажму здесь и здесь... Ты сама мне отдашь то, что нужно. Потом ты забудешь про все, что случилось с тобой в подземелье, а ей будет очень уютно в ее новом домике!... Да... Кровь Хранителя — редкая кровь древних Магов, и с ней опасно шутить... Твой отец может больше, чем нужно, он ищет тебя! Так иди в мир людей... А мне дай то, о чем я просил!
      Была боль, была кровь... Было можно бы перетерпеть, но когда Берольд взял странный сгусток, который отторгло мое тело, и опустил в золотой сосуд, душу пронзил дикий ужас... Я вспомнила все, что случилось со мною в подземной пещере, но тут...
      Волна боли пронзила меня, унося в неизвестность, ломая, стирая все то, что я только что вспомнила и поняла. Осталась одна только черная бездна... Я больше не помнила, не понимала, не знала о том, что на миг приоткрылось... Остались лишь боль и мой страх перед ней...

      — Альдис! Альдис, очнись! Это просто дурной сон!
      — Еще бы! Подземелье, сосуд... И какая-то кровь... Да она сумасшедшая, — жестко заметила женщина.
      — Нет, она просто напугана тем, что пришлось пережить, — оборвал Гратур. — Лучше, Флоранс, выйди вон.
      — Стентон прав, ей нельзя доверять детей.
      — Как и тебе. Ты вообще не способна любить и сочувствовать...
      — Ха! Этой шлюхе? — внезапно Флоранс поперхнулась и взвизгнула. — Не прикасайся ко мне!
       Громко хлопнула дверь, тихо лязгнул засов.
      — Извини, что впустил ее. Я полагал, что Флоранс помнит правила, но я ошибся, — сказал Гратур, вновь садясь в кресло.
       — Я что-то кричала?
       — Да, но я не понял почти ничего. Может быть, ты расскажешь мне, Альдис, где ты провела это время и что так пугает тебя? — спросил Гратур.
      — Боль... Только боль... Я не знаю, откуда она возникает и что за ней скрыто, — ответила я. — Я стараюсь припомнить, что было, но я не могу...
       Я ответила честно, хотя опасалась ловушки. Нелепая ссора с Флоранс могла быть просто трюком, которым Гратур хотел убедить в своей дружбе. Когда-то я всем доверяла, теперь же могла верить лишь одному человеку, которого не было рядом, с которым меня разлучили.
       — Я все расскажу, когда Стентон придет сюда.
       — Альдис, он никогда не придет. Сделав выбор, кузен не отступит. Ему нужна должность в Лонгрофте, карьера и светская жизнь. До побега он все же хотел удержать тебя рядом, теперь ты мешаешь ему.
        Гратур ждал, что я отвечу, но я промолчала.
       — Доверься мне, Альдис, позволь мне помочь тебе. Я знаю, что происходит, и я подскажу, как вести себя с судьями.
      — Я не могу. Я не знаю, что было со мной, — равнодушно ответила я, но в душе была рада тому, что мне не в чем открыться ему.
       — Жаль, что я отказала Флоранс в ее просьбе, когда ей хотелось узнать, кто такой этот Гратур. Тогда я ему доверяла... Напрасно! — пронеслось в голове.

      

[Dolores(9)]

      Трое в светло-коричневых мантиях переступили порог моей комнаты. Мне было трудно поверить в реальность пришедших. Однако когда старший, вытащив лист, объявил, что они хотят выслушать правду и вынести свой приговор, мне пришлось убедиться, что это не шутка.
        Хитрить мне совсем не хотелось. Я честно сказала о том, что меня просто выкрали, о необычной дороге к пещерам, о Раммане, о возвращении в замок.
       — Примерно неделя? А где остальные тринадцать? — спросили меня.
       Я не знала, что им отвечать.
       — Ваша сказка не слишком забавна. Вас не было больше трех месяцев. Вы изменили супругу, о чем есть свидетельство. Вы отослали детей, чтобы вам было легче сбежать. Вы нарушили и долг жены, и долг матери. Вам полагается кара. Обитель Святого — прекрасное место для грешниц. Отныне поместье, доходы и замок — владения вашего мужа. Отныне вам запрещается видеть детей, дабы не подавать им примера беспутства. У вас есть пять дней, чтобы вы соблюли все формальности перед уходом в Обитель.
      Сначала я им не поверила. Их приговор был нелеп, незаслужен, жесток.
      — Если Стентон узнает об этом, он вас не простит. Вы еще пожалеете, что согласились нарушить закон ради тех, кто вам платит, — сказала я.
Старший из трех улыбнулся.
       — Закон соблюден. Ваш муж вправе не соглашаться с решением. Он его может обжаловать и настоять, чтобы вас поселили в каком-нибудь дальнем имении. Только мужья провинившихся жен редко так поступают.

      Когда они вышли, я тупо уставилась в стену. В один час лишиться свободы, детей и имущества...
       — Я должна выбраться и найти Стентона. Он защитит меня, — думала я.
       Через день я смогла убедиться в своей правоте. Старший снова пришел ко мне.
       — Я понимаю, что вы побоялись сказать нам всю правду, — с ехидной улыбкой заметил он. — К счастью, вам все же хватило ума открыть мужу, что с вами случилось. Учтя обстоятельства, мы заменяем Обитель изгнанием. И, хотя брак сохранен быть не может, ваш бывший муж дозволяет вам жить в том поместье, где вы росли. Он сумел настоять, чтобы вам отменили Признание и разрешили общаться с детьми, пока им не исполнится по десять лет. А Очами Добра он избрал свою мать и кузена Гратура.
       — Я не поняла ничего из того, что вы здесь говорили, — ответила я. — Что такое Признание, Очи, при чем здесь Гратур с Галидой...
        — Я вам поясняю: Признание — знак совершенной, хотя и невольной измены. В поместье бы вам полагалось повсюду ходить в черном платье и темно-зеленом плаще, чтобы каждый мог сразу понять, что вы сделали. Очи Добра — это люди, чей долг наблюдать, чтобы вы не свершили повторной ошибки, заботиться о вашем нравственном облике. После падения трудно держаться стези добродетели. Их назначают из судей, однако ваш муж смог добиться особенной льготы. Поистине, и сам Святой не сумел бы быть к вам милосердней!
       Наверно, он ждал, что я стану рыдать от восторга, а я начала хохотать. Этот фарс был настолько нелеп, что сдержать себя не было сил. Он ушел оскорбленным, а я уяснила одно: Стентон все же узнал, что я здесь, что меня обвиняют неведомо в чем, и вступился. Фло и Гратур не смогли ничего сделать! Мы с мужем уедем в поместье и будем там жить, несмотря на уловки врагов. Гратур смог провести его, чтобы быть рядом? Не страшно. Я все расскажу мужу, и он сумеет его осадить. Жаль, что Стентон ко мне не пришел сам, но, может, его не пускают?
       
       Мы встретились через два дня. Я услышала знакомый голос и вышла в большой коридор. Вероятно, мой вид испугал мужа. Он побледнел, вздрогнул и отшатнулся.
       — Ты все же пришел! — прошептала я.
       — Мне говорили, что ты не встаешь, что ты очень слаба, — сказал Стентон, немного опомнившись.
       — Да. Но когда я услышала твой голос, то поднялась. Я ждала тебя, Стентон, ждала, хотя мне говорили, что ты не придешь!
       — Тебе нужно прилечь, отдохнуть. Все плохое уже позади. Я тебя провожу в твою комнату, — быстро сказал он. — Не нужно тебе выходить!
       Мне хотелось обнять его, крепко прижаться, коснуться губами его золотистых кудрей, ощутить его нежность, поддержку, но Стентон не двигался. Он был какой-то чужой, отстраненный, и я ощутила неловкость.
        — Ты словно не рад нашей встрече? — спросила я.
       — Нет, я действительно рад, что с тобой все в порядке, — ответил он. — Я не подлец. Я не смог бы спокойно жить, зная, что ты очутилась в Обители. К счастью, у меня есть друзья. Они могут достаточно много.
       — О чем ты?
       — Не бойся, все будет законно. Поместье я записал на детей. Я сумел доказать, что Признание будет излишним. А мама с Гратуром не будут строги к тебе. Жаль, что все так получилось, но нужно смириться с разлукой. Судьба!
      — Разве ты не поедешь со мной?
       — Может быть, через год или два я заеду тебя навестить, а сейчас... Ты сама понимаешь, что если Властитель узнает об этой истории, то мне конец. Я надеюсь, огласки не будет. Судейские мне обещали молчать, как и эта Амеда. Флоранс мне не захочет вредить, как и мама. И Гратур... Надеюсь, что этот развод будет тайной. Для всех ты должна была срочно уехать в поместье к больной тетке, а твой гонец пал от рук некой шайки бандитов. Вот я и не знал, где искать тебя. А теперь моя мама как будто бы занемогла, и ты едешь с ней и с сыновьями. Все просто, достойно и мило! А там — как рассудит Святой.
      — А не проще ли будет поехать в Лонгрофт вместе? — тут же спросила я.
      — Я не подлец, но я и не герой, — оборвал меня Стентон. — Как я смогу жить с тобой, зная всю правду?
      — Ты веришь, что я изменила тебе?
      — Нет, не верю. Я знаю, что ты меня очень любила, но как мы сумеем жить дальше, когда между нами всегда будет третий? Насильник, который похитил тебя?
      — Его не было, Стентон! Клянусь, ты единственный с кем я была!
      Он поморщился.
      — Хватит, не надо! Скажи еще, что тот ребенок был мой!
      — Я не знаю ни про какого ребенка! Я помню лишь то, что сказала судейским!
      Муж вновь побледнел. Он шагнул ко мне и, сжав плечо, зашептал:
      — Это хуже, чем я полагал. Твоя сказочка, если поверить в нее, пахнет чарами. Лучше забудь обо всем, а не то “Служба Магии” сразу потащит в застенок!
      Наверно, он был прав, но я не могла примириться с решением Стентона.
       — Ты вправду хочешь оставить меня? После этих лет...
      — Я не подлец, — повторил в третий раз Стентон. — Я помню, как ты не раз выручала меня. Я тебе благодарен за наших детей. И я сделал почти невозможное, чтобы тебе разрешили растить их. Ты просто не смеешь меня упрекать!
       — Я и не упрекаю, — ответила я. — Я пытаюсь понять, почему ты так быстро забыл наши чувства. Карьера придворного в Лонгрофте стоит убитой любви?
       Стентон сжал зубы.
      — Дело совсем не в карьере. Я тебе объяснил, что мы просто не сможем быть вместе, а ты начинаешь опять!
       — Хорошо. Я не стану тебя упрекать. Я поеду в поместье. Я буду там жить, — очень ровно ответила я, вызвав вздох облегчения.
      — Я всегда знал, что ты редкая женщина, Альдис, и я благодарен тебе.
       Что-то в этой немного фальшивой улыбке, в словах было очень знакомым. И я почему-то вдруг вспомнила день, когда Стентон сделал мне предложение. Он тогда тоже сказал что-то очень похожее.
       — Словно замкнулось кольцо, — прошептала я, вдруг ощутив очень сильную тяжесть в груди.
      — Что? — спросил Стентон.
      — Да так, ничего. Прощай, Стентон.
      — Прощай, — сказал он.
      Возвратившись к себе, я опять прилегла.

      ... Темно-красный свет, вязкий, как будто кисель... Золотистый сосуд... И стук сердца... Он шел изнутри... Золотистая жидкость скрывала того, кто лежал в этой колбе, похо-жей на огромную каплю... И я начала понимать, что я вижу...
      Вновь жуткая боль, пронизавшая мозг раскаленной стрелой... Боль, гасящая разум и память, которую просто не вынести... Боль...

      — Альдис! Альдис! Не надо так сильно кричать. Я понимаю, тебе нелегко примириться с решением Стентона, но он всегда был таким. Ты давала, он брал, потому что так было удобно. Но он никогда не любил тебя, Альдис.
       — Любил! Он любил меня!
       — Ладно, любил. Как умел.
       — Замолчи, Гратур!
       — Ладно, как хочешь.
       — Прости. Ты хороший друг, я благодарна тебе за поддержку. Мне снова нужна твоя помощь. Скажи, я смогла бы уехать с детьми?
      — А куда?
      — В Гальдорхейм, повидать отца с матерью.
      — Думаю, да. Если взять неплохую охрану, то можно добраться туда. Пока я занимаюсь бумагами, ты можешь там погостить. Обещаю тебе затянуть оформление, чтобы ты успела вернуться в поместье еще до того, как Галида, мать Стентона, будет там. С ней надо быть осторожной!
      — С Галидой? Она меня любит и вряд ли захочет хоть чем-нибудь мне навредить.
      — Ты напрасно ей так доверяешь. Она — мать, и сын ей дороже всего.
      — Если слушать тебя, так весь мир состоит из врагов, — отшутилась я, но шутка вышла печальной.
      Гратур быстро нашел охранников, и я, взяв сыновей, поспешила в Гальдор.

[Tory]

Мда, Альдис попала в то еще змеиное гнездо. И никак не поймет, кто действительно на ее стороне.
Очень интересно, эрэа  Dolores(9). Захватывающе. Жду продолжения.
И спасибо вам!