Роман "Дочь Хранителя" (три дневника).

[NNNika]

Бедная девушка, очень ей сочувствую. А вот к ее деду отношение неоднозначное. С одной стороны для настоящего хозяина  плодородная земля, заросшая бурьяном, - личное оскорбление. С другой стороны если каждый будет безнаказанно присваивать все, что плохо лежит в любой стране начнется кровавый хаос. Если есть в стране закон, что пустующая Х лет земля отчуждается у прежнего владельца - это одно дело, если такого закона нет - не зарься на соседские участки, или каким-то образом договаривайся с соседями.

[Dolores(9)]

Я же говорила, странные гости Что сделает Альдис? Будет бороться за земли деда? Вернется к родным?

Берольд с Вальдоном? Эти - да, странные  О том, что сделает Альдис будет рассказано дальше 

Бедная девушка, очень ей сочувствую. А вот к ее деду отношение неоднозначное. С одной стороны для настоящего хозяина  плодородная земля, заросшая бурьяном, - личное оскорбление. С другой стороны если каждый будет безнаказанно присваивать все, что плохо лежит в любой стране начнется кровавый хаос. Если есть в стране закон, что пустующая Х лет земля отчуждается у прежнего владельца - это одно дело, если такого закона нет - не зарься на соседские участки, или каким-то образом договаривайся с соседями.

Дед - обычный хозяин, посредственный. Насколько там хороша земля - вопрос спорный. Закона об отчуждении нет.  Стоял себе участок заброшенным, так как был особо не нужен. Владелец помнил, что в силу традиций он, вроде, в его территорию входит. Приехал сосед, посмотрел, решил в дело пустить. Дескать, местность пограничная, спорная, может, что-то выгорит. И пошло-поехало. Вальдон, кстати, и пробует договориться.

      Я была рядом с дедом всю ночь. Утром я попросила гостей поспешить к себе, и до полудня почти все разъехались. Орби с Ровеной решили остаться, чтобы меня поддержать, но мне было совсем не до них. Я не отходила от Инджильда. Временами дед словно бы начинал понимать, где он, и звал меня. Он как будто боялся остаться один. На другой день старушка сказала, что нет никаких улучшений.
     — Ещё два-три дня — и конец, — заявила она. — Как умрёт, три дня жги можжевельник в трёх комнатах: где совершилось убийство, где оно проявилось, и где лежал и скончался твой дед. А потом пойди в храм и молись, чтобы Святой защитил тебя!
      Я не хотела ей верить, я слишком привыкла, что Инджильд всегда рядом. Да и слова о трёх комнатах... Деда убил Вальдон, всыпав в бокал яд, и я подтвердила бы это и в храме, и на суде Чести, где разбирались все тяжбы высокородных.
      Старушка ушла, а я стала молиться Святому за деда, однако слова не шли, словно какая-то странная Сила мешала мне.
      Лёгкий стук в двери отвлёк. Было странным, что кто-то решился меня потревожить, однако я сразу открыла. Малена, моя нянька, мне протянула пергаментный свиток. Он был перевязан атласною лентой и склеен белым ароматическим воском, который доступен лишь тем, кто богат и бывает в Гокстеде, однако печати с гербом на нём не было.
      — Странно, — подумала я, беря свиток.
      — Его передали для деда? — спросила я няньку.
      — Нет, это письмо вам, — сказала Малена. — Мальчишка из ближней деревни при-нес его мне и сказал: “Передай свиток Альдис, внучке старого Инджильда.”
      Я сразу вскрыла послание. Почерк был мне незнаком:

      “Вальдон хочет обманом присвоить Ваши земли. Сейчас, когда Инджильд не в силах бороться, он сможет легко обобрать Вас. Однако, по воле Святого, мне в руки попал документ, позволяющий Вам защитить себя. В час, когда солнце коснётся вершины высокой скалы, жду вас на берегу реки, рядом со стволом Великана. Наденьте зелёный костюм для охоты и камни, которые Вам подарил Инджильд. И приезжайте одна.
      Ваш неведомый Друг.”

      Меня очень смутило письмо. Человек, написавший его, без сомнения, знал меня. Знал про зелёный костюм, знал про самый последний подарок Инджильда, и знал, что ребята зовут Великаном большой дуб, разбитый молнией. Но он не приехал ко мне в замок и не назвал себя.
     — Что же мне делать? — подумала я.
     — Позови сюда Орби, — попросила я няньку. — Письмо для неё. Один юноша... Ты понимаешь, о чем я?
      Малена была не в восторге от того, что услышала, но согласилась. Зачем я тогда солгала? Я сама не могла объяснить. Не хотела напрасно тревожить Малену? Боялась, что она просто отнимет письмо и запрёт меня в комнате? Глядя на деда, я собиралась  открыть людям правду о странной болезни, сказать, кто такой Вальдон. Но я пока ничего не могла доказать, а письмо незнакомого Друга давало надежду хоть как-то ему отплатить.

[Dolores(9)]

      — Нужно ехать! — сказала Орбекка, едва прочитав свиток.
      — Но почему Друг не хочет, чтобы со мной кто-то был? — осторожно спросила я.
      — Может, боится огласки? Не хочет, чтобы кто-то ещё знал, что он помогает тебе? А вдруг это один из его сыновей?
      — Чьих? Вальдона?
      — Ну да! Они оба сейчас влюблены в Ров. И может, кто-то из них совершенно случайно нашел документ у отца и решил передать тебе.
      — Но почему?
      — Потому что он честный и вовсе не хочет тебя обобрать. А еще он надеется, что Ров оценит его благородство.
      — Ты думаешь?
      — Да. Друг ни разу не видел тебя! — неожиданно выдала Орби. — Подумай, зачем он писал про костюм для охоты и камни? Он слышал про этот наряд и про брошку-кинжал, но не видел их. И он боится тебя перепутать с другой.
     — А откуда сын Вальдона знает, как мы зовем дуб?
     — От соседей.
     — А если это ловушка?
     Орбекка пожала плечами:
     — Ловушка? Когда солнце даже не село? У речки, где вечно толпа малышни? Где крестьянки стирают белье, а мальчишки ставят обрывки сетей?
     Было трудно с ней спорить, Орбекка меня убедила. Но тут Инджильд вдруг застонал.
     — Альдис! Альдис! — позвал он меня, и я бросилась к деду.
     — Он видит тебя? — осторожно спросила Орбекка.
     — Не знаю, — ответила я.
     — Ты не можешь оставить его одного, — с тихим вздохом сказала Орбекка. — Ведь если Инджильд очнется... Послушай! А если на встречу с неведомым Другом поеду я? — вдруг предложила она.
     — Ты?
     — Конечно! Ведь если ему описали тебя, то он знает, что Альдис — пятнадцатилетняя девушка. Смуглая, крепкая, очень высокая, с длинными черными косами. И у нее есть зелёный костюм для охоты и бархотка с брошью в форме кинжала. И пара серёг с голубыми камнями. Но если Орбекка возьмет у подруги наряд для охоты и украшения, то молодой человек нас легко перепутает! — быстро закончила Орби.
      — Но ты же ниже меня.
      — Ну и что? Все равно мы с тобой выше всех остальных!
      Неожиданно я поняла, что для Орби это только игра. Она вправду хотела помочь мне, однако здесь был и другой интерес. Она искренне верила в то, что придумала, и ей хотелось понравиться юноше, славшему письма Ровене.
      Ров встретила братьев во время прогулки в лесу. Зная про Орби и про меня со слов Ров, они нас с ней ни разу не видели.
      Я знала, что Орби в последнее время ревниво следила за бурным успехом кузины, считая, что тоже достойна любви. Ей казалось забавным отбить у Ровены кого-то из новых поклонников.
      — Альдис, ты дашь мне одежду и лошадь? — спросила Орбекка. — На случай, если ему описали твою Амри?

[Tany]

Пожалуй, для Орбекки такая поездка может стать роковой...

[Dolores(9)]

Пожалуй, для Орбекки такая поездка может стать роковой...

У вас прекрасная интуиция и понимание психологии подростков 

[Dolores(9)]

      Позже, не раз вспоминая тот день, я пыталась понять, почему так легко согласилась. Обычно предчувствия не подводили меня, но тревоги тогда в сердце не было. Я помогла ей одеться, сама застегнула проклятую брошь и велела кому-то из слуг проводить Орби и оседлать для неё мою верную Амри. Наверное, страх за жизнь деда и гнев на Вальдона совсем ослепили меня.
      Солнце уже давно село, и в чёрном небе зажглись звезды, а я не волновалась за Орби, не ведала страшной беды.
      — Альдис! Альдис! — стук в дверь и испуганный голос Малены прогнал сон, которым я забылась под утро.
      — Не смей так кричать! — зашипела я. — Инджильду плохо, а ты...
      — Ваша Амри вернулась! Без всадницы! — заговорила Малена, слегка сбавив тон. — И мы не знаем, где Орбекка!
      — У речки, у старого дуба, разбитого молнией, — сразу ответила я, ощутив странный холод. — Ступайте туда!
     “Что могло с ней случиться плохого? Скорее всего, Орби просто упала с лошади и подвернула себе ногу, как раньше Стентон, — как будто молитву твердила я. — Орби вернётся. Вернётся!”
      Почти машинально я подошла к небольшому столу, где стояла шкатулка, в которую я положила послание Друга, и замерла. Стол был пуст. Поначалу я не поверила этому. Кроме Малены и Орби сюда никто не входил. Даже если бы нянька или Орбекка решили взять свиток, они бы шкатулку не тронули. Им было проще открыть крышку и незаметно вынуть пергамент, чем брать мой резной сундучок, изукрашенный жемчугом и серебром.
Я пыталась внушить себе, что этой ночью, пока я спала, кто-то вынес шкатулку из комнаты, но не могла.
      — Где она? Где шкатулка? — опять повторяла я, словно это могло что-нибудь изменить.
      Непонятная кража шкатулки с письмом показалась мне очень плохим знаком. И, словно бы подтверждая догадку, Инджильд содрогнулся всем телом и захрипел. Лицо деда стало багровым, а руки, резко согнувшись в локтях, заскребли воздух, словно бы Инджильд боролся с кем-то невидимым, сжавшим его горло. Все это длилось какую-то долю секунды, потом он обмяк и затих.
      Когда я подбежала к нему, сердце деда не билось. Я стала звать слуг, но уже было поздно. Инджильд умер. Я позабыла про все, я рыдала, вцепившись в его руку. Позже Малена сказала, что им показалось, что я схожу с ума, но я не помнила, что говорила и делала.
      Слуги так испугались, что несколько дней не хотели мне ничего говорить про Орбекку. И только когда я сама, уже после его похорон, вдруг спросила о ней, мне сказали, что Орби бесследно исчезла.
      Орбекку искали еще две недели, однако следов не нашли. Я пыталась рассказать о пропавшем письме неизвестного “Друга”, но люди словно не слышали. А вот Малене, сказавшей, что Орби встречалась с каким-то тайным возлюбленным и вместе с ним убежала, поверили. И я напрасно пыталась напомнить своей няньке, что это я сочинила ту небылицу.
      — Да, вы мне и впрямь рассказали всю правду про эту девчонку, — кивала она. — Я прекрасно все помню: и как вы её наряжали в свое платье, и как отдали серёжки и бархотку...
      Видя бессмысленный взгляд моей няньки, я просто не знала, что делать.
      — Орбекку убили! Убили! — твердила я. — Вместо меня! Это сделал наш новый сосед, Вальдон! Сначала он высыпал яд в бокал деда, а после решил, что убьёт и меня. Он послал мне письмо, где назначил мне встречу с наемным убийцей из Гокстеда, а поплатилась Орбекка!
      Но слуги только вздыхали, считая, что я повредилась умом. “Да, ты очень любила Инджильда,” — не раз повторяли они, полагая, что этим все объясняется...

[Dolores(9)]

      — Альдис, ты совершенно права!
      Когда Рэндалл сказал это мне, я решила, что просто ослышалась.
     — Орбекку вправду убили. И я знаю, кто. Я могу доказать это.
     — Как?!
     Сунув руку в карман, Рэндалл что-то достал.
     — Вот, смотри.
     На ладони лежала серёжка с блестящим голубым камнем.
     — Где ты нашел её? — быстро спросила я Рэндалла.
     — Рядом со Скалами. Я сразу понял, кто за всем этим стоит. Странный приступ у Инджильда и потерявшийся свиток, пропажа шкатулки из комнаты... Ты же ведь знаешь: колдун, посылая заговорённую вещь, потом должен вернуть её. В каждой деревне расскажут про случай, когда незнакомый прохожий платил за ночлег драгоценным подарком, а он пропадал через несколько дней вместе с ларчиком, где его прятали.
     — Рэндалл, ты вправду считаешь, что Орби... — спросила я, но голос вдруг оборвался.
     — Ты ведь говорила, что Вальдон хотел отобрать ваши земли? А я помню, с кем он приехал на праздник. Как только я с ним столкнулся, то сразу почувствовал — это колдун.
     — Ты о Берольде? — снова спросила я, вдруг ощутив дурноту. Я ещё не забыла ужасного чувства, которое вызвал тот гость.
     — Я не знаю, как звали нарядного херписа, — жёстко ответил мне Рэндалл.
     Я была бы должна отчитать его за непочтительность к высокородному, но не могла. Он сказал то, что видел, ведь сходство Берольда с мифическим звероящером-херписом многим бросалось в глаза.
      — Это так просто, — тихо продолжил Рэндалл, — попросить колдуна убить Инджильда и забрать в скалы тебя... А потом делай, что хочешь, с поместьем и землями, так как наследников нет.
      — Ты уверен? — спросила я, зная, что сын управителя прав. — Почему же тогда остальные...
      — Им слишком уж страшно поверить, — ответил он. — Проще считать, что у Инджильда был приступ с сердцем, Орбекка сбежала с тайным возлюбленным, а в скалах водятся только большие ужи.
      — Почему же тогда Берольд все же забрал Орби в скалы? — спросила я. — Он не мог спутать нас, так как он видел обеих.
      — Возможно, Берольд не сам приезжал к дубу. А потом, видя ошибку, уже не рискнул отпустить её, — твёрдо сказал Рэндалл.
      — Значит, Берольд вернётся за мной?
      — Я не знаю, — ответил Рэндалл.
      — Я поеду к Вальдону, — сказала я. — И я скажу, что я знаю про всё. Если я не вернусь через сутки, скажи слугам то, что ты мне рассказал. А еще я оставлю письмо с изложением этих событий. Ты можешь мне обещать, что доставишь его в Гокстед? Дед говорил, что наместник — его старый друг, он попробует восстановить справедливость.
      Наверно, слова были слишком напыщенны, но Рэндалл весь подобрался.
     — Не только в Гокстед, — сказал он. — Составь два письма. Если нам не помогут, я поеду в Лонгрофт, в “Службу Магии”, но я добьюсь, чтобы их истребили. Всех. Всех колдунов, обитающих здесь.
      Рэндалл был со мной рядом весь день. Когда я запечатала свитки, он спрятал их. Рэндалл помог мне собраться и оседлать Амри. Он не пытался меня убедить пожалеть себя, не рисковать понапрасну, считая, что мой прямой долг отомстить за смерть деда и Орби.
      — Возьми, — сказал мне на прощание Рэндалл, давая большой охотничий нож. — Он не сможет помочь против чар колдунов, но ты сможешь себя защитить от людей.

[Tany]

Хорошо, хоть кто-то верит и понимает.  А не пора ли девочке вспомнить, кто ее отец?

[NNNika]

Большое спасибо за продолжение.
Жутковато развиваются события! И Инджильд погиб, и Орби забрали в скалы (если верить Рендаллу). Означает ли это, что девушка погибла или можно надеяться  на ее спасение?
А теперь Альдис собралась одна в логово врага. Рендалл ведет себя очень странно, не уговорил Альдис взять провожатых. Я заподозрила, что у сына управляющего какие-то свои планы.

[Dolores(9)]

Хорошо, хоть кто-то верит и понимает.  А не пора ли девочке вспомнить, кто ее отец?

Вспомнить-то можно. Проблема в том, что Хранители из Гальдорхейма не имеют права  покидать свою территорию и вмешиваться в чужие разборки, связанные с магией, даже если речь идет о членах их семьи. Это внушают им с раннего детства. Любой Хранитель уверен, что нарушение этого правила приведет к мировой катастрофе, поскольку гальдорская нечисть, которую он контролирует, хлынет в другие области.

Большое спасибо за продолжение.
Жутковато развиваются события! И Инджильд погиб, и Орби забрали в скалы (если верить Рендаллу). Означает ли это, что девушка погибла или можно надеяться  на ее спасение?
А теперь Альдис собралась одна в логово врага. Рендалл ведет себя очень странно, не уговорил Альдис взять провожатых. Я заподозрила, что у сына управляющего какие-то свои планы.

О судьбе Орби мы узнаем из мемуаров 2 других героев романа.
У Рэндалла действительно собственный план. Но совсем не тот, про который можно подумать 

Глава 3.

      Подъезжая к поместью Вальдона, я не подумала, как попаду в замок. Две или три деревеньки, которые мне довелось миновать, мало чем отличались от наших. Поля, огороды, такие же серые домики и куча наглых дворовых собак, заливавшихся лаем при моем приближении. Что до крестьян, то они на меня не смотрели. Должно быть, им не было дела до всадницы. Позже, спустя годы, я поняла, как рискованно было поехать одной, но Святой сохранил меня и от разбойников, и от недобрых людей.
      Лишь когда впереди замаячили стены замка Вальдона, я вдруг подумала, что мост может быть поднят. Однако он был опущен, ворота не заперты, и я, пришпорив мою лошадь, сразу влетела во двор.
      — Где хозяин? — спросила я.
      — В замке, — ответила девушка с полной корзиной белья.
      Привязав Амри, я поднялась на крыльцо. Отправляясь сюда, я считала, что смело войду и скажу: “Я все знаю! И вы мне заплатите!” Но теперь мне стало страшно.
      — А ты кто такая? — раздался вдруг рядом густой низкий голос, заставив меня отшатнуться от темной громадной фигуры, закрывшей проход.
      — Мне нужно видеть хозяина, — громко сказала я.
      — Я здесь хозяин, — ответил мужчина, который ко мне обратился.
      — Неправда, — ответила я. — Я встречалась с Вальдоном.
      — А я Бефар, его сын, — отвечал незнакомец.
      Сначала я не поверила. Ров говорила, что сыновьям Вальдона, славшим ей письма, семнадцать и восемнадцать лет. Трудно было представить, что юноша может говорить таким басом, быть в два раза выше меня и спокойно закрыть спиной двери, в которые могут войти сразу трое. И только потом, присмотревшись к нему, можно было увидеть во взгляде великана, с которым свела меня жизнь, что-то детское.
      Тело, которым Бефара одарила природа, смущало его самого. Он не знал, куда деть руки, как ему встать, чтобы вдруг ненароком ничего не задеть, не сломать, не разбить. Было трудно понять, как сумел низкорослый Вальдон породить эту глыбу.
      — Я Альдис, — ответила я. — И мне нужно увидеть Вальдона.
      — Ты Альдис, подруга Ровены? — спросил Бефар, вдруг расплываясь в улыбке. — Скажи, ты давно её видела?
      И он тут же смутился.
      —  Прости! Я, конечно же, слышал о том, что твой дедушка умер. И эта история с Орби, кузиной Ровены, с которой вы были подругами... Я понимаю, сейчас тебе не до меня, но Ровена...
      Он снова смутился. Контраст необычной физической силы и робости очень меня удивил, как и чувство гиганта к Ровене, которую Бефар бы мог, как ребёнка, спокойно посадить на ладонь. То, как Бефар краснел, говоря её имя, казалось забавным. Я вдруг ощутила, что он симпатичен мне. Этот наивный влюблённый гигант не мог знать о чудовищных кознях отца.
      — Ров приятны твои письма, — честно ответила я, умолчав, что не он один пишет Ровене.
      — Она не такая, как все, — покраснев, очень тихо сказал Бефар. — Я никогда не встречал такой девушки.
      — Да, Ров действительно чудо. Я знаю её с детства и...
      Услышь Рэндалл, что я сейчас говорю, он, наверно, взбесился бы. Мне полагалось изобличить отца, а я болтала с его сыном о разных глупостях. Но дело было в том, что я только сейчас начала понимать, что затеяла. Мне стало страшно от собственной смелости. Гнев, ярость, месть отступили перед чисто животным инстинктом сохранения жизнь.
      — Зачем я приехала в замок? Вальдон меня убъет, как уже убил деда и Орби, — стучало в мозгу.
      — Скажи, ты передашь Ров письмо от меня? — спросил Бефар. — И ты ей расскажешь, как я восхищаюсь ей? Ты скажешь Ров, что я буду любить её до самой смерти? Что я никогда не смогу и взглянуть на другую?
      Мне стало немного неловко от этих признаний.
     — Бефар, напиши это сам.
     — Не могу. Я боюсь, что тогда она может вообще перестать мне писать. И она уже больше не будет встречаться со мной.
      — Хорошо, я скажу Ров, что ты её любишь, — кивнула я. — А сейчас мне...
      Я хотела сказать, что мне надо уехать.
      — Пусть Рэндалл везет обвинение против Вальдона и в Гокстед, и в “Службу Магии” Лонгрофта, а я дождусь Суда Чести в своём замке! — вдруг пришло в голову, и я решила, что это единственно правильный выход.
      Но тут появился сам Вальдон. Взглянув на меня, он сказал:
      — Я не думал, что наша нежданная гостья — сама Альдис.
      Этот приветливый тон, как и взгляд, преисполненный самодовольной радости, как и улыбка во все лицо, вновь оскорбили меня, пробудили утихнувший гнев. Он держал себя так, словно был невиновен!
      —Я знаю, кто вы на самом деле! Я знаю: вы...
      Позабыв осторожность, забыв, что сейчас я во власти Вальдона, я обвиняла его в преступлениях. Он должен был накричать на меня, попытаться заткнуть рот, но Вальдон молчал.
      — Скажи, девочка, ты вправду веришь всему, что сейчас говорила? — спросил он меня, когда я наконец-то замолкла. — Я очень хотел бы считать, что ты всё сочинила, но этот Берольд... Он и мне не понравился с первого взгляда, но я не мог отказать человеку, который прислал его к нам.
      — Тем не менее, вы привели его в наш замок! — гневно ответила я, не чинясь в выражениях.
      — И сожалею об этом не меньше тебя, — вздохнул Вальдон. — Альдис, поверь, я совсем не желал смерти Инджильду. Я бы и так доказал, что те земли мои. Ты понравилась мне, я от чистого сердца хотел познакомить тебя с сыновьями. И я согласен, что исчезновение девушки — очень плохой знак.
      — Сейчас-то вы скажете мне, что угодно, — ответила я, но уже сбавив тон.
      — Я хочу доказать, что я вовсе не враг тебе, Альдис. — заметив во мне перемену, сказал Вальдон. — Лучше побудь в моём замке, сама разберись, что к чему, просмотри документы. А если боишься, что я причиню тебе вред, пригласи сюда самых надежных слуг или друзей.
       — А вдруг я соглашусь? — осторожно спросила я Вальдона, тщетно пытаясь увидеть в его глазах страх, недовольство, сомнение...
       — Я буду рад! — улыбаясь, ответил мне Вальдон. — А что до Берольда и колдунов, то я прямо сейчас напишу в “Службу Магии”, чтобы прислали сюда Истребителя, Жрицу или кого-то ещё, кто способен распознать эту нечисть. Согласна?
       Казалось, слова прозвучали от чистого сердца, тон Вальдона был очень искренним.
      — Хочешь, я прямо сейчас пошлю в замок гонца, чтобы он привез тех, кого ты позовешь?
       «Если я откажусь, то потом буду долго терзаться, не зная, насколько Вальдон был правдив. Согласившись, я смогу узнать больше, чем он полагает,” — подумала я.
       — Хорошо, я побуду у вас.
       Вальдон весь просиял.
       — Я так рад! — сказал он. — Я люблю волевых и решительных девушек.

       За две недели, проведенные у Вальдона, я ничего не узнала. Хозяин был очень любезен, хозяйка немногословна, прислуга внимательна, а из пяти сыновей только Бефар старался быть рядом. Я даже устала от его разговоров о Ров. Каждый день он писал для неё длинный свиток и тайно вручал мне. Их стало так много, что я попросила холщовый мешочек.
       Похоже, что Вальдон считал: Бефар влюблен в меня. Я сказала ему о Ровене, но он отмахнулся.
      — Обычная блажь. Для чего ему дохлый цыпленок, который не сможет рожать и воспитывать крепких ребят?
       Вальдон в первый же день показал мне хранилище свитков.
      — История нашего рода и наших земель, — сказал он.
      Поначалу я даже была рада, что Вальдон не дал мне конкретные свитки, позволив самой изучить все бумаги. Однако на третий день я поняла: разобраться в больших сундуках с документами мне не по силам. Я честно старалась понять, что к чему, но старинные карты земель, попадавшие в руки, казались совсем незнакомыми. Да и пометки в них были сделаны на неизвестном мне языке.
      Ложный стыд помешал мне признать поражение и возвратиться к себе. Когда Вальдон спросил, отыскала ли я, что хотела, я лишь попросила его дать мне время. Он очень охотно исполнил мою просьбу.
      Как-то, когда я, отчаявшись что-то найти в сундуках, собиралась пойти отдохнуть, слуга мне передал, что хозяин хотел меня видеть.

[NNNika]

Но дело было в том, что я только сейчас начала понимать, что затеяла. Мне стало страшно от собственной смелости. Гнев, ярость, месть отступили перед чисто животным инстинктом сохранения жизни.

Поначалу я даже была рада, что Вальдон не дал мне конкретные свитки, позволив самой изучить все бумаги. Однако на третий день я поняла: разобраться в больших сундуках с документами мне не по силам.

Девушка загорается, перестает на некоторое время соображать, только потом начинает понимать, что делает что-то не то. Может быть это просто от юного возраста.

[Dolores(9)]

Девушка загорается, перестает на некоторое время соображать, только потом начинает понимать, что делает что-то не то. Может быть это просто от юного возраста.

Есть у Альдис такая особенность  Она часто бывает слишком категорична и вспыльчива. При этом сама себя считает очень правильной, сдержанной и рассудительной 


      — Вот все и закончилось, — сразу сказал Вальдон, протягивая свежий свиток. — Властитель признал моё право на север ваших земель.
      Я стояла, не в силах поверить тому, что услышала.
      — Я и не думал, что все обойдется так просто, — сказал Вальдон с легкой насмешкой, взглянув мне в глаза. — Ты могла после смерти Инджильда поехать в столицу и первой просить у Властителя помощи. Но ты решила приехать сюда, дав мне время добиться желаемой цели. Теперь указ издан, и нет человека, который посмеет нарушить его.
      — Вы мерзавец, — сказала я тихо, не в силах поверить тому, что услышала.
Вальдон опять улыбнулся:
      — Не стоит бросаться словами, я только вернул свое. Это хороший урок тебе, Альдис, для будущей жизни. Не верь тем, кто будет тебе обещать слишком многое, если вам есть, что делить.
      — Неужели вам мало ограбить меня? Для чего же ещё насмехаться? — спросила я Вальдона.
      — Я не смеюсь, я даю тебе добрый совет, — с непонятной усмешкой ответил хозяин. — Ты очень мне нравишься, девочка. Если сын надумает взять тебя в жёны, то я буду рад. Ты подходишь нам, очень подходишь...
      И я поняла: связи деда в Гокстеде и Лонгрофте, наше поместье, которое он не сумел захватить целиком, до сих пор привлекали его. А еще он искал сыновьям жен, способных родить им не меньше десятка детей. Не случайно он мне говорил, как его восхищают здоровье и сила, которые дал мне Святой.
      Мне хотелось заплакать от собственной глупости, но я сдержалась.
      — Я вас презираю, — сказала я. (Голос предательски дрогнул.) — Я больше сюда не вернусь.
      Вальдон мне поклонился, и я пошла прочь. Нужно было подняться в мою комнату, чтобы велеть собрать вещи. (Вальдон еще в первый день выслал гонца ко мне в замок, и он возвратился с тремя из охранников деда и горничной.) Но я туда не пошла, так как не хотела ни с кем говорить. Мне хотелось забрать Амри и ускакать. Пусть потом догоняют!

      В конюшне царил полумрак. Я, не глядя, прошла к Амри, мирно стоявшей в своем стойле неподалеку от входа, и только тогда поняла, что здесь кроме коней есть ещё кто-то...
      Эта возня двух фигур на соломе в углу удивила меня. Женский сдавленый смех, стоны, чье-то сопение были достаточно громкими.
      — Что там такое творится? — подумала я, и негаданно вспыхнула, вдруг осознав, чем те двое сейчас занимались в углу.
      Лишь подумав, что мне будет нужно взглянуть им в лицо, что они решат, будто я нарочно следила за ними, мне стало мучительно стыдно. Однако бесшумно уйти тоже было нельзя, пришлось ждать, прижимаясь лицом к шее Амри, когда они кончат.     
       Возможно, в другой ситуации сцена могла возбудить любопытство и вызвать волнение, (все мы в пятнадцать хотим узнать больше, чем нам дозволяется) но сейчас мне было не до любовных утех этой парочки...
       Когда девица, поправив шнуровку корсажа и мятый подол, вышла, я не задумалась, кто она. Длинные юбки, открытые кофточки, чёрный корсаж в этом замке носили почти все прислужницы. А вот Бефара, который поднялся с соломы, нельзя было спутать ни с кем. Когда он, застегнув ремень, вышел, мне стало действительно мерзко. Сын стоил отца.
      — Всюду ложь, — с неприязнью думала я, возвращаясь к себе.

      “Разожги очаг и собери мои вещи, — сказала я горничной. — Мы уезжаем.”
      — Зачем же очаг? — удивлённо спросила она.
      — Тебе велено — делай, — ответила я.
      Когда пламя уже разгорелось, я вынула письма Бефара к Ровене. Везти их после того, что я видела в тёмной конюшне, казалось предательством.
      — Это совсем не любовь, — повторяла я, глядя, как пламя съедает послания. — Это грязь...
      “Я ненавижу их: Вальдона, Бефара и остальных лжецов, так поэтично и искренне нам говорящих одно и творящих другое...” — думала я, возвращаясь назад.

      В моем замке все было по-прежнему, словно бы Инджильд был жив. И поездка к Вальдону в глазах слуг, похоже, не отличалась от моих путешествий к Орбекке и Ров. Если кто-то и думал иначе, то он ничего не сказал.
      Я прошла в свою спальню, и сердце вдруг замерло. Там, на столе, лежал жёлтенький свиток, письмо от отца. Я схватила его, боясь, что он исчезнет. Читая письмо Норта, я ощутила, что гнев и презрение вдруг отступили. Поездка к Вальдону уже не казалась концом света. Я не смогла достичь цели, но я узнала немало. Мне нужно усвоить урок и стараться быть осмотрительней. Каждый стремится добиться того, чего хочет, и нужно себя защищать!
      Позвонив, я велела служанке принести мне чернила, перо и пергамент. Отцу я тогда написала не всю правду, только про смерть деда и про потерю земель. “А могло быть и хуже,” — добавила я.
      Второй свиток, в котором я описала Берольда, смерть деда, исчезновение Орби и “помощь” Вальдона, был должен отправиться вместе с Рэндаллом в Лонгрофт.
      — Я доставлю его в “Службу Магии”. И я клянусь своей верой в Святого, что я помогу раскрыть и тайну смерти Инджильда, и похищения твоей подруги, — сказал Рэндалл.
      Мы попрощались, и он рано утром отправился в путь. Я надеялась: все разрешится достаточно быстро, но я ошибалась.

[Dolores(9)]

Глава 4.

      Прошло больше трёх лет с того дня, когда Рэндалл уехал в Лонгрофт. В моей жизни всё было как прежде. Сначала я очень ждала, когда Рэндалл вернется сюда с Истребителем, и он, открыв тайну смерти Инджильда и Орби, мгновенно накажет виновных. Однако пришло лишь письмо. В нём меня известили, что “Служба” не станет расследовать гибель Инджильда.
      “Здесь нет колдовства, здесь холодный расчет человека, который решил завладеть вашей спорной землёй, — сообщалось в письме. — Это дело для “Ордена Правды”, который способен раскрыть преступление. Но в вашем случае “Орден” не возьмется за дело, прошло много времени. Что до Берольда, то здесь недостаток веры в Святого подвел вас, заставив увидеть в простом человеке волшебника.”
      Кроме письма мне прислали небольшой амулет и молитву, которые были должны охранить меня от суеверного страха. Но я не стала носить амулет. Почему-то он казался мне слишком холодным. Надев его, я начинала дрожать.
      Рэндалл больше в Гокстед не вернулся. Он мне написал, что кого-то сумел убедить взять его в керхи. Слово меня испугало. Отец говорил, что в Лонгрофте так называют убийц, выполняющих “волю Святого” среди обычных людей.
      — И пусть я не могу принять бой с колдуном, но зато научусь узнавать тех, кто только встает на запретный путь. И я смогу их карать до того, как они сами смогут понять, что готовы свершить, — написал Рэндалл.
       Горький осадок, который вызвало это письмо, прошел очень нескоро. Я знала, что Рэндалл обрел тот единственный путь, о котором мечтал, но мне было непросто смириться. Представить, что мальчик, с которым я вместе росла, вдруг начнет убивать тех, к кому не питает вражды, по приказу, мне было непросто.
       Я все-таки съездила в Лонгрофт, нашла “Орден Правды”, однако они отказались рас-следовать то, что случилось.
      — Три месяца — крайний срок. Если с момента убийства прошло больше времени, мы не берёмся за дело, — ответили мне.

      Возвратившись обратно в поместье, я стала жить дальше. Хотя внешне жизнь и казалась счастливой и мирной, мне было тоскливо. Лишившись двух самых близких людей, я осталась одна.
      Мы встречались с Ровеной, мы были дружны, но мы с ней были разными. Мне не хватало Орбекки, ее оптимизма, задора, напора. Те мелочи, что раздражали меня за последние месяцы дружбы, забылись.
      Инджильд так устроил поместье, что каждый в нём знал свое дело. Мне было не нужно учить слуг, что делать и как. Всем казалось, что он еще жив и незримо следит, что творится здесь. Часто дед снился мне...
      За те четыре неполные года, что я прожила без него, мне три раза предлагали и руку, и сердце. Но я отказала, считая, что это выбор родителей, а не самих женихов. Ни один из них и не пытался ухаживать. Просто они приходили ко мне в замок и говорили, что были бы рады жениться. За путаной речью о будущем браке читалось все то, что во мне оценил Вальдон. Он через год после гибели деда пытался сосватать меня за старшего сына, но я не могла даже слышать об этой семье.
      Пришел день, когда я обнаружила, что из знакомых мне девушек были не замужем двое: я и, как ни странно, Ровена. Ей много писали, её возносили в стихах, посвящали ей песни, однако при этом никто не решался просить её стать женой.

       Все случилось внезапно. К родителям Орби приехала гостья из Гокстеда. Эта Эльвина и мать Орби в юности были подругами, но их пути разошлись. И теперь, спустя годы, Эльвина решила заехать в поместье.
      Едва увидев Ровену, она заявила, что грех загубить красоту “в этой богом забытой деревне.” Эльвина смогла убедить мать Орбекки отправить племянницу в город.
      Когда Ров предложила мне ехать с ней, я растерялась. Эльвина меня не звала. Но и оставаться в поместье казалось бессмысленным, и я, немного подумав, ответила: “Да.”

      Гокстед мне не понравился. Тесные улочки, множество каменных стен и с десяток зачахших деревьев, попавшихся нам по дороге к высокому дому Эльвины, не вызвали бурных восторгов, которых от нас ждали. Наша наставница сделала всё, чтобы мы оцени-ли удачу, которая выпала нам, но эффект был обратным.
      Прогулка по лавкам с заморскими тканями нас утомила. Ровена, любившая новые платья, призналась, что лучше останется в старой одежде, чем снова выйдет на улицу.
      — Там такой гвалт! Все куда-то спешат, все толкаются... Мне здесь не нравится, — честно сказала она, но Эльвина сделала вид, что не слышит.
      Неделя, которую нам отвели, чтобы мы хоть немного освоили новые танцы и правила светской беседы, запомнилась нам как какой-то бесцветный, бесцельный и муторный вихрь суеты. Все чего-то от нас добивались, на что-то сердились...
      — Ваш первый прием у наместника! — громко твердила Эльвина. — Решается ваша судьба!
      Но нам с Ров это было без разницы. Мы так устали, что были готовы бежать на край света. Впервые за несколько лет мы опять ощутили, что стали родными, как раньше, при жизни Орбекки.
      Настал распроклятый прием. Нарядив нас в парчовые узкие платья с дурацкими шлейфами, жадно цеплявшими каждый торчащий в полу гвоздь, Эльвина поморщилась.
     — Альдис, держаться в нем нужно не так, словно ты проглотила огромный осиновый кол. Проще, мягче, изящнее... Ты ведь из благородной семьи, а не с рыночной площади!
      Ценный совет был некстати. Я и без него ощущала себя в этом платье коровой, зачем-то надевшей уздечку с седлом. Да и модный в Гокстеде фасон был рассчитан скорее на некий предмет для протирки полов, чем на взрослую девушку.
      В тряской карете, везущей нас, я про себя проклинала и платье, и Гокстед, и “тетю Эльвину”, и милое общество, где нам с Ровеной придется “блистать”.
      Оказавшись в большой зале, я осмотрелась вокруг. Было много гостей, в том числе молодых, но они не смотрели на нас. Почему-то мне вспомнился день, когда Инджильд созвал на мой праздник своих друзей. Я и Ровена там были совсем не нужны. Сейчас я ощутила почти то же самое...
      — Альдис? Ровена? — услышала я.
     Обернувшись на голос, мы сразу узнали “прекрасного принца”, хотя Стентон вырос и возмужал. И по-прежнему был нереально красив. Стентон мог бы забыть двух девчонок из сельских поместий, с которыми был знаком в детстве, но Стентон был рад этой встрече, и я ощутила, что больше уже не жалею о нашей поездке в Гокстед...

      Амалиора приехала в город из Лонгрофта. Светловолосая гибкая девушка с плавной походкой и гордой осанкой могла бы считаться красивой, не будь она слишком надменной. По слухам, отец ее чем-то прогневал Властителя, и тот сослал его в Гокстед.
       Амалиора и два ее брата уже в первый день показали, что мнение общества их не заботит. Они осмеяли наряды, угощение, танцы и разговоры собравшихся. Стентон сначала молчал, как и все остальные, не слишком желая ссориться с этим семейством, однако потом не сдержался.
       Когда Амалиора опять начала насмехаться над “глупыми клушками, что нацепили чужой пух в надежде привлечь петуха”, намекая на несколько платьев, отделанных лебяжьим пухом, в которые были одеты девушки, Стентон небрежно сказал:
      — Змею укрась хоть бриллиантами, а ни один не позарится.
Амалиора лишь рассмеялась в ответ, но запомнила выпад “красавчика”, как она стала с издевкой звать Стентона, и отыгралась.
      Свобода нравов Лонгрофта в Гокстеде была не в чести. Здесь, конечно, хватало доступных девиц, но такие истории принято было скрывать, а огласка не делала чести участникам. Братья Амалиоры, которым было без разницы, что о них думают, часто ходили к “подружкам”.
       Когда они вдруг завели разговор, что “красавчик” отнюдь не безгрешен и после светских приемов спешит навестить “любовь с улицы”, это вызвало бурный протест. А еще через несколько дней разразился скандал.
      Братья Амалиоры, собрав молодых людей, вдруг предложили открыть им “забавную тайну”. Они, не забыв пригласить еще нескольких взрослых мужчин, в чьих словах бы ни-кто не посмел усомниться, свели всю компанию в некий трактир, где в одной комнатенке застали девицу и Стентона.
      Стентон не то перепил, не то спал. А девица при всех подтвердила, что это её частый гость, “Хотя толку с него и немного,” — сказала она.
       Мы узнали про эту историю, так как Амалиора сама написала записки всем девушкам, зная: другие нам ничего не расскажут.
       Сначала никто не поверил, но Стентон на бал не пришел, а родители прямо сказали своим дочерям, чтобы те позабыли о нём.
       Ров, услышав об этой истории, сразу замкнулась. Она не пыталась узнать, где здесь правда, где ложь. Она просто сказала, что хочет уехать в поместье. Меня удивило такое решение.
       Я поначалу тоже была ошарашена. Память невольно вернула меня к той картине в конюшне, которую я наблюдала помимо желания, вызвав чувство брезгливости. Мне было трудно представить, что Стентон способен вот так, неизвестно с кем, бог знает где... Слишком уж не вязался тот образ, который я долго хранила в своем сердце, с гнусной картинкой! В душе шевельнулось сомнение.
      — Ров, я не верю тому, что о нём говорят, — наконец откровенно призналась я. — Может, зайдем к нему, и сами спросим, почему он исчез?
      В глазах Ров мелькнул ужас.
      — К нему?! Разве можно?
     Но страх показался мне глупым.
     — Ведь мы, когда жили в поместье, не раз навещали своих друзей-юношей. Помнишь? Тогда почему же здесь, в городе, нам нельзя так поступить?
      Но Ровена как будто не слышала то, что я ей говорила.
      — Сейчас? После этой истории?
      — Ты там была? — вдруг вспылила я. — Видела? Так почему ты поверила тем, кто его обвинил, не спросив у него самого?
      — Может, ты и права, но Эльвина мне вряд ли позволит поехать, — печально ответила Ров, опуская глаза. (Ров всегда была очень послушной.)
      — Ты боишься Эльвину? — спросила я.
      — Нет. Но я не хочу доставлять неприятности тем, кто в ответе за нас, — покраснев, отвечала она, и я вдруг уловила какую-то еле заметную фальшь.
      Было ясно, что Ров верит сплетне.
      — Как хочешь, — сказала я ей на прощание.
      Будь рядом кто-то из старших, он мне запретил бы идти одной к Стентону в дом. Но Эльвина, устав от “нелепых капризов дикарки”, тревожилась только за Ров, я могла поступать, как хочу.

[Dolores(9)]

      Найти Стентона было труднее, чем я полагала. Я думала, что он живёт в своем собственном доме, однако слуга из дворца управителя, что разносил приглашения, мне объяснил, что “изгнанник” живёт у одной вдовы.
     — Те, за кого платят из городской казны, селятся в розовом домике с садом, — сказал он.
     Я не поняла ничего, но пошла с провожатым, которого он мне нашёл.
     — Я не думал, что снова увижу тебя, — сказал Стентон. — Ты очень рискуешь, придя сюда.
     — Чем? — удивленно спросила я.
     — Трудно поверить, что ты ничего не слыхала, — сарказм его слов удивил, я отчетливо слышала горечь и злость в тоне Стентона. — Да, они все просчитали... Они понимали, что делали!
     — Братья Амалиоры? — спросила я.
     — Да. Мне теперь остаётся одно: навсегда позабыть про Гокстед и уехать в поместье, — сказал Стентон, словно не видя меня.
     — Почему?
      Поначалу он мне не хотел ничего объяснять, но потом рассказал то, о чем я не знала.
     Дед Стентона был старым другом Инджильда, хотя и совсем небогатым. Никто не знал, где дед Стентона брал деньги, чтобы жить в Гокстеде.
     — После его смерти чуть не пришлось возвратиться в поместье. Вернее, в одну деревеньку, где груда камней называлась господским жилищем, а двадцать крестьянских дворов — плодородной землей, приносящей “огромный” доход, — с горьковатой усмешкой сказал Стентон.
     Но при жизни деда юноша смог заручиться поддержкой наместника. Тот пожелал, чтобы Стентон остался в Гокстеде. Наместник, учтя “ряд заслуг его предков”, назначил Стентону “милость” — особую выплату денег из городской казны. Денег хватало, чтобы жить в этом доме и часто бывать при дворе, пока юноша сам не устроит свою жизнь.
     — Нас трое, трое тех, кто живет этой “милостью”: я, моя мать и кузина Флоранс, — почти гневно сказал он, и было заметно, что Стентон стыдится того, в чем сейчас признаётся, однако не может молчать.
      Но она, эта “милость”, давалась лишь тем, кого было нельзя упрекнуть в нарушении правил. Хватало свидетельства двух или трех приближённых к наместнику, что они видели, как молодой человек начал драку, включился в одну из игр, что поначалу приносят барыш, а потом разоряют, напился, пошел за девицей, как он терял этот доход.
      — А как мне доказать, что все было подстроено? — прямо спросил он меня.
      — Ты там не был? Все слухи — неправда?
      Стентон странно взглянул на меня:
      — Неужели я, зная, как быстро расходятся сплетни, остался бы с этой девицей? На всю ночь? — слова покоробили, хотя я и поняла: Стентон просто не думал о том, с кем сейчас говорит. — Я зашел туда, чтобы поесть, но едва выпил эль, как лишился чувств. Я полагаю, они заплатили трактирщику, чтобы он мне подмешал что-то, и разыграли дурацкую сцену.
     Я сразу поверила Стентону. Разве возможно представить, что принц детских сказок по собственной воле шагнет в грязь?
     — Скажи, Альдис, а почему ты пришла? — вдруг спросил он меня.
     — Потому что я знала, что ты не способен на то, в чем тебя обвиняют.
     Он вновь как-то странно взглянул на меня, а потом усмехнулся.
     — Ты думаешь?
     — Да.
     — Твоя вера не знает границ. Мало кто из знакомых мне девушек смог бы решиться прийти сюда после того, что услышал. Так сильно рисковать репутацией...
     — Но я ведь знаю тебя, — простодушно ответила я.
     — Да, конечно. В тринадцать лет ты оставалась со мной у скалы, хотя очень боялась... В четырнадцать стала мне другом, который всегда понимал... А сейчас ты опять пришла, чтобы помочь... Ты одна?
     — Я звала Ров, однако она не пошла. Она верит той сплетне и хочет уехать в поместье, — ответила я, ощущая, как вдруг запылали мои щеки.
     — Жаль... — после паузы тихо сказал Стентон.
     — Жаль? — повторила я.
     — Да... Я считал, что мы с ней... Но, как видно, ошибся. А ты не боишься общаться со мной? Если кто-то узнает, что ты была здесь, от тебя отвернутся!
     — И что? — удивленно спросила я. — Мне безразлично, что скажут. Я вовсе сюда не рвалась. Я приехала с Ров, но уеду, когда захочу. И я знаю, как больно бывает, когда понимаешь, что тебя провели, обманули, заставили делать то, что ты совсем не хотел...
     — Тебя впрямь не волнует, что скажут? — спросил Стентон. — Знаешь, я мечтал встретить добрую девушку... Чтобы она понимала меня, принимала таким, какой я есть... Ведь я полюбил бы её! Я бы стал ей надежным и преданным мужем... Когда я опять тебя встретил в Гокстеде, то понял, почувствовал: ты — та, кого я искал.
     Он сказал это просто, без всякой патетики, и я поверила. Мне постоянно казалось, что Стентон меня выделяет из пёстрой толпы. Он не мог постоянно быть рядом, но взгляд или полуулыбка во время общего танца говорили достаточно.
     — Альдис, ты станешь моей женой? — тихо спросил Стентон, и я ответила:
     — Да.
    Я была очень счастлива. Мы договорились, что вместе пойдём на бал и всем объявим о нашем решении. Если они пожелают забыть о скандале, то мы, поженившись, останемся в Гокстеде. Если нас отвергнут, то мы уедем в моё поместье.
    — Ты, я, мама и моя кузина Флоранс. Я не могу бросить их, — сказал Стентон.
Я согласилась, мне было приятно, что Стентон заботится так о семье. На прощание он меня в первый раз обнял, и я поневоле подумала, как глубоко его чувство и как не похоже оно на простой флирт. Ведь он никогда не пытался во время танцев и наших игр со-вершенно случайно прикасаться ко мне, обнимать, целовать. И теперь, уже зная, что мы будем вместе, он словно боялся смутить меня или обидеть своей лаской.
     — Жаль! — вдруг подумала я, уходя. — Он, конечно, не мог поступить по-иному. Он мне показал, что я вправе ему доверять. После сплетни он должен был быть осторожным, но... Мы ведь должны пожениться! Ужели нельзя было поцеловать меня? Лишь один раз! Или два? Или...


Свадьба заставила двор позабыть ту историю, и мы остались в Гокстеде. Доходов поместья хватало, чтобы нормально жить в городе, “милость” была нам теперь не нужна. Мы купили дом, где поселились все вместе. Сначала я очень боялась, что скажет Гали-да, мать Стентона.
— А вдруг Галида не примет меня? — размышляла я. (В обществе мне рассказали достаточно сплетен о ней.)
Но сомнения были напрасны, Галида нас горячо поддержала.
— Я рада за сына, ты будешь хорошей женой, — улыбаясь, сказала она.
А вот встреча с Флоранс не доставила радости. Хрупкая девушка с узеньким личи-ком, чем-то похожим на мордочку умненькой мышки, надменно бросила несколько фраз и ушла в свою комнату. Позже Галида сказала, что Флоранс с раннего детства была влюб-лена в её сына и верила, что он ответит ей тем же.
— Фло трудно смириться с крушением тайной мечты, — сообщила она. — Нужно просто ее пожалеть.
После свадьбы пришло письмо Ров. В нем она сообщала, что приняла предложение Бефара.
— Он меня любит, — писала она, — мы еще будем счастливы.
Глядя на ровные строчки, я ощутила неясную горечь. На память опять пришла сцена в конюшне. Ровену шокировал слух, оказавшийся ложью, однако она, не колеблясь, ре-шила связать свою жизнь с человеком, который себе позволял много больше. Ровена дос-тойна была лучшей участи, чем жизнь с Бефаром.

     Жить с чужими людьми оказалась сложнее, чем я полагала. Галида старалась быть ласковой и понимающей, а вот Флоранс постоянно стремилась хоть как-то задеть меня. Целыми днями она умудрялась быть рядом. Мне стало казаться: везде, даже в собственной спальне, я вижу копну её пепельно-серых кудряшек и гневный взгляд глазок, похожих на спелые чёрные ягоды.
     Я бы намного спокойнее переживала нападки и колкости Фло, если Стентон поменьше общался бы с ней. Но мой муж после свадьбы как будто забыл обо мне, а ее постоянно водил с собой.
     — Глупо так ревновать! Ты замужняя женщина, Альдис, а Флоранс — невеста. Ей нужно повсюду бывать. Как иначе она найдет мужа? — сказала Галида, когда я открылась ей. — У бедной Фло нет никого, кроме Стентона. Он, как брат, должен заботиться о её будущем.
     После таких слов Галиды я уже не посмела сказать, что тревожит меня в нашем браке со Стентоном... Я почему-то считала, что свадьба — начало открытой любви, когда двое стремятся быть вместе. Но Стентон решил, что у нас будут разные комнаты.
     — Общую спальню придумали те, кто не мог найти лишнего места в лачужке, — со смехом сказал он мне после того, как я робко спросила, зачем это нам.
     Упрекнуть мужа в том, что он “не исполняет супружеский долг”, было трудно, он меня навещал почти каждую ночь. Мне сначала хотелось не просто физической близости с мужем, а ласки. Хотелось обнять его и растрепать золотистые кудри, которые были всегда в идеальном порядке... Слегка подурачиться и поиграть... А потом, крепко прижавшись всем телом, заснуть и проснуться от поцелуя...
     — Ты слишком восторженна, Альдис, — сказал Стентон после того, как я все же решилась сказать, чего жду. — Мы супруги, а не вертопрахи-любовники!
     Мне стало очень неловко.

     Когда я сказала ему, что беременна, муж перестал навещать меня.
    — Я лишь забочусь о нашем ребёнке. Ведь ты же не хочешь ему причинить вред? — сказал Стентон после того, как я все же ему намекнула на то, что мне очень тоскливо одной.
     После этого было мучительно стыдно.
     — Наверно, я просто развратная женщина, — в ужасе думала я, не решаясь ни с кем поделиться своей болью.
     Меня встревожило то, что отец стал писать чаще. Норт словно бы ощутил: со мной что-то не так. Я совсем не хотела расстроить его и старалась писать в Гальдор лишь о хорошем. Я знала: Норт может считать много больше, чем я захочу рассказать, и бралась отвечать лишь тогда, когда мне было радостно и хорошо. Его свитки я сразу сжигала, боясь, что муж их обнаружит. Ведь я не открылась ему, не сказала, что я дочь Хранителя. Я опасалась, что Стентон тогда не захочет жениться на мне.

     Когда я наконец родила Линга, первого сына, муж был рад. Малыш оказался похож на него, и Флоранс пожелала помочь мне растить Линга.
     — Не отвергай её дружбу, — сказала Галида, и Стентон поддержал мать:
     — Неприязнь, что когда-то возникла меж вами, исчезнет, когда вы начнете ухаживать вместе за этим ребенком.
     И я постаралась смириться с желанием мужа и сблизиться с Фло.
     Адрит, мой второй сын, пошел в деда, Инджильда. Когда он родился, я очень хотела назвать его так же, но Стентон, которому я рассказала про странную смерть, запретил.
     — Говорят, что ребенок берет вместе с именем и часть судьбы человека, в честь которого назван, — сказал мне муж. — Лучше не надо.
     — Не думала, что ты во всё это веришь, — ответила я, но не стала настаивать.
     Мальчики были здоровыми, крепкими, шустрыми. Мы ими очень гордились.

[Dolores(9)]

Глава 5.

      Однажды, когда Флоранс не было дома, муж вошёл ко мне в комнату.
      — Альдис, — сказал он. — Сюда приезжает нежданный гость. Это Гратур, мой двоюродный брат и жених Флоранс.
      — Я и не знала, что у Фло есть жених, удивленно ответила я.
      — Мы считали, что Гратур погиб, — сказал муж. — Ведь прошло уже больше семи лет с того дня, как он ушёл в военный поход. Командир сообщил, что его застрелили, а он тогда был только ранен! Потом попал в плен, но сумел убежать. Гратур долго скитался в чужих землях, но, наконец, возвращается.
      — Фло очень рада? — спросила я.
      — Кто её знает, — ответил мне Стентон. — Гратур и Флоранс раньше очень любили друг друга. Он даже отписал ей поместье на случай своей смерти. А Фло ему поклялась, что не станет женою другого.
      — Фло с раннего детства была влюблена в моего сына... Трудно смириться с крушением тайной мечты! — неожиданно вспомнила я чуть насмешливый голос Галиды.
       И вот Стентон мне говорит о каком-то Гратуре, которому Фло, постоянно бывая на светских приемах, хранит верность... Странно!
       — Все так необычно, — сказала я. — Хочется верить, что двое влюбленных найдут свое счастье и тут же уедут в поместье!
      Наверное, я была слишком резка, но я очень устала. В последнее время Флоранс раздражала меня хуже, чем в первый год нашей жизни в одном доме. Линг мне сказал по секрету, что тетя Фло просит его называть себя мамой. Я очень тогда рассердилась, а Стентон с Галидой не приняли это всерьез.
      — Бедной Фло одиноко! Она тоже хочет ребеночка! — с сентиментальной улыбкой сказала Галида, а мне стало тошно.
      Я просто не знала, как мне дальше жить рядом с ней. Флоранс то без всякой причины могла замолчать и надуться на целый день, то, безутешно рыдая, твердить, что её здесь не любят, она никому не нужна.
      Флоранс часто бывала с Галидой и Стентоном в обществе, но полагала, что “светская жизнь не заменит семьи и любви”, и смотрела на Стентона так выразительно, что мне хотелось влепить ей пощечину.

       — Гратур? Живой? — изумленно вскричала Галида, услышав нежданную новость.
Флоранс побледнела и вздрогнула.
       — Нет, я не верю... Прошло столько лет! — прошептала она, выразительно глядя на тетю. (В ее круглых чёрных глаза блестел страх.)
       — Да, непросто поверить, что Гратур воскрес, но ты вскоре привыкнешь к нему, — с очень сильным нажимом сказала Галида.
       — Но семь лет разлуки! В плену он, наверное, стал совершенно другим. Я боюсь не узнать его, — тихо сказала Флоранс, заливаясь румянцем до самых ушей.
       — Пустяки, Фло, ведь вы так любили друг друга, — вмешался мой муж.
      Я была благодарна ему за такие слова, но невольно подумала, что Галида понимала Флоранс лучше, чем Стентон. Гратур, возможно, любил молодую невесту. Для Фло же помолвка была только поводом, чтобы гнать всех остальных женихов, оставаясь со Стентоном.
      — Разве можно его не любить? — вновь вмешалась Галида. — Такой милый мальчик... Воспитанный, искренний, пылкий. А как прекрасно он пел! Сам Властитель, однажды услышав его, сказал брату, что Гратур будет пажом при Дворе. — Гратур был сыном брата Галиды. — Жаль, что этот мальчик ушёл на войну. Но он очень хотел славы, чтобы Флоранс им гордилась. Она подарила ему свою ленточку, чтобы Гратур помнил о ней, — продолжала Галида, как будто не видя, как нервно Флоранс мнёт платок.

      Гратур мне не понравился. Этот брюнет с дерзким взглядом больших черных глаз и трехдневной щетиной совсем не похож был на образ, описанный матерью Стентона. Рваный шрам стягивал левую щеку, уродуя Гратура, а большой светло-лиловый синяк, начи-навший желтеть, говорил, что недавно он был в потасовке. Столкнись я с подобным муж-чиной в проулке, я сразу решила бы, что он обычный бандит.
     Войдя в дом, Гратур мельком взглянул на собравшихся и, шагнув к Флоранс, сразу же бесцеремонно облапал её.
     — Не ждала? — с откровенным сарказмом спросил он, когда Флоранс вырвалась. — Ясно. Одно дело — ленточка, и совершенно другое — любовь?
      — Ты её испугал, Гратур. Разве так можно вести себя с девушкой? — тут же вмешалась Галида.
       — В поместье она не была недотрогой. И вы, тетя, не возмущались, когда мы с ней там ворковали в соломе. А кстати, когда будет ужин? Я голоден.
      И Гратур тут же уселся за стол, не сочтя нужным даже умыться. Галида, Фло, Стентон стояли, не в силах сказать ничего. Вероятно, они не опомнились после того, что услышали.
      — Даже в таверне никто не садится за стол, не помыв рук, — спокойно сказала я Гратуру, хотя мне очень хотелось отправить его за порог.
      То бесстыдство, с каким он повёл себя с Флоранс, меня оскорбило. Мужчина, который посмел объявить всей семье о своих отношениях с девушкой, был недостоин доверия.
     Гратур обернулся ко мне, словно только сейчас обнаружив, что я стою рядом.
     — Другая “приемная дочка”? — с циничной насмешкой спросил он Галиду. — “Утеха семьи”, как и наша Флоранс?
     Намек Гратура был непонятен мне, но он задел. За ним крылся какой-то не слишком хороший подтекст.
     — Это моя жена, Альдис, — ответил за мать Стентон. — И я прошу уважать ее.
     — Как и других, если ты входишь к ним в дом, — достаточно жёстко добавила я.
     — На войне я забыл, чему нас обучали в поместье, — небрежно заметил Гратур.
     — Постарайтесь слегка освежить вашу память, — ответила я, но он лишь рассмеялся в ответ.
      Гратур словно нарочно стремился шокировать всех. Видя, как Флоранс жмется к Галиде, боясь поднять взгляд, он спросил:
      — Что, не нравлюсь? Конечно, до Стентона мне далеко!
      — Здесь вы правы. Мой муж никогда не позволит себе обижать тех, кто рядом, — вмешалась я, так как Фло вновь промолчала. — Он вряд ли так грубо напомнит о прежней любви... И вряд ли он придет в дом в таком виде, как раз после уличной драки!
     Громкий хохот прервал мою речь, поневоле заставив меня вспыхнуть. Я полагала, что кто-то поддержит мой выпад. Однако Стентон, Флоранс и Галида молчали, как будто считая, что Гратуру здесь дозволяется всё.
    Но моя последняя фраза, как видно, задела его. Выпив два-три бокала, Гратур вдруг начал рассказ о том, как он добрался до города. Гратур сказал, что присел в придорожном трактире за стол с одиноким бродягой, а тот оказался грабителем.       Стража схватила разбойника.
       — А я, припомнив законы Святого, решил поучить их, что нужно быть милосерднее, — с насмешкой сказал Гратур, глядя мне прямо в глаза. — Это им не понравилось, и они мне пояснили, кто прав.
      — Кто же был прав? — спросил Стентон, словно почувствовав: этот рассказ не случаен.
      — А прав, разумеется, тот, у кого сила, — сразу ответил Гратур. — В этом очень легко убедиться.
      — И вы не стыдитесь сказать, что готовы признать превосходство нахальных и грубых солдат городской стражи? — тихо спросила Галида.
      Гратур опять усмехнулся:
     — Непросто внушить пятерым, исполняющим долг, что они ошибаются...

      — Гратур вас унижает, как хочет, — сказала я мужу уже через день, — а вы даже не спорите с ним. Почему?
      — Гратур не виноват, — прозвучал очень жёсткий ответ. — Лишь Святой знает, что он успел повидать в своей жизни.
      — Но это не повод оскорблять тех, кто жил по-другому, — ответила я. — Вы как будто боитесь его!
     — Я прошу тебя, Альдис, веди себя смирно. Не надо его раздражать, — сказал Стентон. — Мы перед ним виноваты.
     — В чём?
      Если бы Стентон сказал, что Гратур побывал на войне, а мы мирно и счастливо жили, то я рассердилась бы. Самый великий герой не имел права так презирать людей. Но ответ Стентона был прям и прост:
     — Мы его должники. Когда мы получили письмо, что он мёртв, Флоранс продала его земли. Сейчас мы не можем вернуть ни поместья, ни денег, а значит, должны угождать, потому что закон на его стороне.
     — Почему? Разве вы виноваты в ошибке, допущенной кем-то в походе? Здесь не было умысла!
     — Да. Но Гратур по закону теперь вправе требовать, чтобы Флоранс возвратила ему деньги или сдержала своё слово, стала его женой.
     — Но почему?
     — Это воля Властителя. Если сражавшийся в войске лишится того, что имел, то род-ные должны возместить ущерб. Если Гратур поедет в Лонгрофт, нам придется несладко.
     — Ну что же... — вздохнула я. — Значит, придется вернуть ему деньги. Надеюсь, что осенью, после уборки плодов...
     — Нет, не стоит спешить, Альдис, лучше чуть-чуть подождать, — перебил меня Стентон.
     — Зачем?
     Стентон не объяснил ничего. Но его откровенный рассказ о проблемах, возникших в семье, оказался весьма кстати.