Роман "Дочь Хранителя" (три дневника).

[Dolores(9)]

Глава 11.

      — Поднимайся!
      Пинок под ребро был довольно чувствительным. Я предпочел бы другой способ, чтобы очнуться, но выбора не было.
      — Эй, мы к тебе обращаемся, мразь!
      Приоткрыв глаза, я не поверил тому, что увидел. Пять наглых калек, окруживших меня, были мало похожи на нищих с дороги. Горбы, костыли, бородавки на сморщенных лицах сближали их с побирушками. А вот мечи, сапоги и плащи из сукна не могли просто так попасть к нищим, они наводили на мысль о разбойничьей шайке. Камзолы со вставками яркой парчи и отделкой из бархата лишь подтверждали догадку.
     Гляда на банду калек, я почувствовал страх. Я вдруг понял, что я лишился магической Силы. Крушение тайной пещеры в Фироде и перт измотали, до дна осушив весь запас моей Мощи. Я больше не мог защищаться. Ухмылочки мерзких уродов и злобные взгляды отнюдь не сулили добра.
      — Поднимайся, болван!
     Хотя я и не мог защитить себя с помощью Силы, я чувствовал, что Наделенный среди пятерых лишь один. Темнокожий горбун с косой белых, давно поседевших, волос, был у них самым главным. Сойдись мы с ним на поединке еще до того, как я разом утратил Мощь, я одолел бы его. Но сейчас я не мог ничего.
      Пришлось встать. Когда эти уроды погнали меня в Скалы, я догадался, что это гокстедская секта. И я пожалел, что явился к ним.
      Узкая щель, куда эти бандиты меня затолкнули, на вид не отличалась от всех остальных, но за ней был большой коридор. Идя с ними, я ощутил, что мой страх нарастает. Проход, по которому мы шли вперед, разветвлялся на части. Задумай разбойники скрыться, покинув меня, и я умер бы здесь. Выбрать правильный путь среди множества очень похожих ходов было трудно.
      Мы шли очень долго, и я, наконец, понял, что буду жить. Если бы эта банда уродов хотела убить меня, то они бы давно это сделали.

      Зала-пещера, в которой мы вдруг оказались, меня удивила. Она утопала во мраке, а несколько черных свечей освещало большой барельеф. Впрочем, с тем же успехом я мог бы назвать его броской мозаикой из драгоценных камней, покрывавших фигуру чудовища ярким сверкающим панцирем. Мощные лапы и длинное тело с хвостом подошло бы дракону из старых легенд.
      Монстр стоял во весь рост, вскинув лапы и выпустив когти. Лицо, в чем-то сходное с нашим, казалось довольно уродливым. Челюсти резко торчали вперед, глаза были расставлены в стороны, а приоткрытые зубы могли испугать не на шутку. Такой звероящер казался на редкость зловещим.
      — А ну, поклонись господину! — вдруг рявкнул один из уродов и резко толкнул меня вниз.
      Я упал.
     — На колени! Вставай на колени и громко скажи: “О Лайцерф-повелитель! Я славлю тебя! Поклоняюсь тебе! И клянусь, что я твой раб!” — велел мне один из уродов.
      “Дурной, отупевший кретин, не способный понять, кому он поклоняется! Это совсем не Лайцерф, это херпис,” — со злостью подумал я, но повторил, что они приказали.
Я знал, что ничем не рискую, восславив Врага, потому что такое смешение культов — бессмыслица. Текст — это ключ к Силе, что изменяет мир. Но прорываться к утраченной магии херписов с помощью служб в честь Лайцерфа почти то же самое, что открывать замок дома ключом от шкатулки.
      — Какой умный! — с жесткой издевкой сказал темнокожий горбун, прочитавший мою мысль.
      Другие, похоже, не поняли, что он имел ввиду, и загалдели:
      — А Мастер восславил Лайцерфа!
     — Еще бы! Он ведь хочет жить!
     — Хочет жить! — повторил низкорослый сморчок (рядом с ним я мог быть образцом красоты) и зашелся презрительным хохотом.
     — Но я не Мастер! Я точно такой же, как вы, я колдун. Я был в в секте у Седда, в Фироде. Потом бежал к вам, — крикнул я. — Я колдун!
     — Нам плевать на Фирод! — громко фыркнул хромой долговязый урод. — Ты наш пленник, и мы принесем тебя в жертву! Лайцерфу угодны владевшие Силой. Ведь так, Фраммер?
     Он обратился к седому, и я понял: этот горбун один может решить, что со мной делать.
     — В жертву сойдет и простой человек, — начал я, обращаясь к нему одному и стараясь не выдать свой страх, ледяным комом сжавший желудок. — Вам стоит лишь подождать на дороге прохожего. А я вам нужен живым!
     — Для чего? — спросил Фраммер.
     — Ты знаешь, что ваши обряды почти ничего не дают. Я тебя научу управлять Силой и получать все, чего ты захочешь. Заклятье, молитва, проклятие... Каждое слово, которое ты изречешь, принесет результат.
     — Я и так получаю достаточно, — с наглой усмешкой ответил горбун.
     — Я тебя научу, как сразиться с любым Наделенным и одолеть его. Маг, Мастер, сам Истребитель из Скерлинга... Ты победишь их всех!
     Я видел: Фраммер колеблется. Он не решался принять предложение, так как боялся меня, понимая, каким я был раньше, пока не лишился своей Силы.
     — Если ты мне навредишь, остальные убьют тебя, — с легкой угрозой сказал он мне.
     — Как я могу навредить, если я потерял мою Силу? К тому же ты можешь читать мои мысли, — ответил я Фраммеру.
     Я не солгал горбуну. Я готов был открыть ему все, что когда-то умел, и хотел одного: просто выжить, любой ценой.

     Фраммер поверил мне. Он запретил остальным убивать меня, но и признать равным не пожелал. Меня заперли в дальней пещере, где было множество крупных пластин из не то обожженной, не то пересушенной глины, покрытых сотнями знаков. (Я в первый раз видел такие.) Мастера никогда бы не сделали этого, так как они понимали: любой язык можно понять. Десять лет или сотня — без разницы для долгожителя, а незнакомая магия очень опасна. Но Фраммер читал по складам на родном языке и представить не мог, что я буду умнее него!
     Поселившись в пещере, я начал учить недоумка простейшим вещам. Он не мог рассчитать, сколько Силы разумно вложить в заклинание или магический знак, иногда осушая до дна свой исток и лишаясь сознания. Я показал, как использовать минимум, а достигать своей цели намного быстрее. Я так же открыл ему часть боевых практик Скерлинга.
     Я понимал, что я жив, пока нужен, и был осторожен. Уча горбуна, я старался внушить: овладение Силой — процесс очень долгий и сложный, а сам лихорадочно ждал, когда снова верну свою Мощь и разделаюсь с ними. А время текло и текло...

    Колдун начал мне верить. О том, чтобы я стал обычной жертвой для Лайцерфа, речь уже больше не шла. Фраммер стал допускать меня к многим обрядам, творимым в пещерах. Хотя я сам в них не участвовал, но часто мог подсказать, как из мерзкой толпы низших духов Коры выбрать тех, кого проще всего укротить. И пришел час, когда я рискнул попросить разрешение расшифровать плиты, чтобы пополнить запас своих Знаний. Я очень боялся, что Фраммер поймет, как я жажду понять язык херписов, и заподозрит неладное. Но горбун был слишком глуп, чтобы сразу почуять ловушку. Он мне разрешил.
     Когда я, взяв пергамент, списал на него все значки, разделив их на группы, я понял, что это совсем не иероглифы, как показалось сначала, а некий простой алфавит. Сделав это открытие, я испытал вспышку радости. Ведь куда проще иметь дело с четкой системой букв, чем с незнакомыми знаками, где закорючка на сложном рисунке способна менять смысл целого текста. Однако я рано поздравил себя. Понять текст, не имея аналога ни на одном языке из тех, что я учил, невозможно!
      Я несколько лет разбирал кучи старых таблиц, пока вдруг не наткнулся на семь плиток глины. Одна сторона их была разрисована теми же знаками, что остальные, а вот на другой... Я достаточно слабо знал древний язык Земель. (Мы изучали его, говоря о Гальдоре.) Но вспомнить я кое-что смог. Разобрав куски текста, я начал сличать их с рисунка-ми, очень надеясь, что это поможет. Года шли и шли...
     Я давно ощущал, что старею. Я видел, как резко меняется облик пятерки поклонников Лайцерфа. Из нас один только Фраммер пока оставался таким, каким я его помнил, и это пугало. Не раз размышляя о том, что со мной стало, я полагал, что проклятье Вираты лишило меня Силы и унесло с собой молодость. Но я не мог примириться, я верил, что я одолею его.

     Язык херписов был мной усвоен неплохо. Я смог обнаружить старинный текст, где говорилось о многих сокровищах, скрытых в далеких пещерах. Я тайно проверил их все, обнаружив такие богатства, которые людям не снились. Часть этих сокровищ я честно отдал колдунам, о других умолчал, понимая, что камни еще пригодятся. Открытие мне помогло, Фраммер стал относиться ко мне лучше, чем поначалу.  Потом я наткнулся на серию странных рисунков.
      - Гимнастика херписов? Или приемы каких-то особенных битв? — думал я, разбирая таблицы на плитах.
      Поняв старый текст, я не сразу поверил, что правильно все перевел. Упражнения были должны повернуть время вспять, возвратить юность и пробудить Силу в тех, кто утратил ее! Прежде, чем начинать, я подробно исследовал эти пластины, стремясь убедиться, что не упустил ничего. Ведь любая небрежность способна не только сгубить весь эффект от занятий, но и погубить Наделенного. Я помнил: смена энергии тела, к которой ведут упражнения, очень опасна!
     Желая избегнуть ненужных вопросов, я все рассказал колдуну, предложив испытать этот цикл на самом себе.
     — Это мой выбор, — сказал я ему, как когда-то Хранителю. — Риску подвергнусь я сам, тебе это ничем не грозит. Если практики ящеров будут губительны, значит, на то была воля Судьбы. — (Говорить о Святом я не мог, а ссылаться на Лайцерфа мне не хотелось.) — Но если я вдруг обрету что-то ценное, то, как всегда, поделюсь с тобой. Ты тоже сможет использовать Знание херписов, Фраммер!
     Колдун, уже привыкнув мне верить, не стал спорить даже для вида.
     Сначала мне было несладко, потом совсем худо. Меня то бросало в жар, то я лишался возможности двигаться, есть, говорить... Иногда я лежал пластом целыми днями... Но я ни на день не прервал упражнений. Я знал: перерыв — это смерть, это полный распад энергетики. В каждой таблице особая надпись гласила:

      — Однажды начав, не бросай! Если ты сомневаешься, что сможешь выдержать, то позабудь эти практики, так как назад пути нет. Прекратив заниматься, ты просто убьешь себя.

[Dolores(9)]

      Фраммер и вправду боялся, что я умру, так как успел привязаться ко мне. Он не раз предлагал бросить опыты и пожалеть себя, но я держался. Настал день, когда от меня пошел просто чудовищный запах, и все колдуны перестали общаться со мной. Они лишь дважды в день приносили мне несколько ведер воды. (Приказ Фраммера.)
      — Он разлагается прямо у нас на глазах! — уловил я вдруг мысль одного колдуна, уносившего грязную воду.
      Меня обдало волной сладкого жара. Сомнения, что отравляли в последнее время мою жизнь, лишая надежды, исчезли. Я понял, что не зря терпел эти муки. Моя Сила вновь возвращалась, даря шанс вернуть себе все, что мной было утрачено!
      — Ведьма не может лишить Наделенного Силы и долголетия! — зовом фанфар зазвучало в мозгу.
      Я почувствовал, что не боюсь ничего. Я опять победил. Я сумел уничтожить проклятие, что угнетало меня. Я всегда был сильнее Вираты. Она отравила мне пару десятков лет, но я вернул свое! Поняв это, я вновь испытал небывалый подъем. Жизнь манила своими дарами, суля небывалую власть, о которой я так давно грезил.
      — Спасибо вам, херписы-ящеры, — тихо шептал я, не в силах с собой совладать. — Вы вернете мне молодость и долголетие, и вы подарите мне целый Мир! Придет час, когда люди поймут, в чьих руках их Судьба. Что там люди... Весь Скерлинг поймет, кого он потерял, но уже будет поздно!
     Я вправду уверовал: все будет именно так. Результат был прекрасен, я начал меняться почти на глазах. Мое тело окрепло, а вечно короткие рыжие волосы, ставшие полуседыми, вдруг начали бурно расти. Я почувствовал бодрость, уверенность, жажду физических действий.

     Настал день, когда, придя к Фраммеру, я попросил разрешения принять участие в оргии с местными ведьмами. Эти девицы были обычными шлюхами, но полагали, что связь с колдунами им дарит способность менять жизнь.
     Я видел, что просьба его удивила. За все время, что я здесь жил, я ни разу ни с кем     не связался. (Мой опыт знакомства с Виратой убил все желания.)
     — А ты не зря себя мучил, — заметил горбун с грубоватой насмешкой. — Любой согласится терпеть неудобства, чтобы потом развлекаться!
     Я внутренне лишь усмехнулся над грязными мыслями Фраммера. Я мог легко обойтись без девиц, но последняя часть упражнений была невозможна без оргий. Для тех, кто хотел возвратить свою молодость, нужен был полный отказ от физических ласк, от желаний, которые связаны с ними. Энергия, данная плоти для продолжения рода, должна была стать той подпиткой, которая даст телу шанс вечно жить. Но разумный запрет не годился.
     — Решившись на это, вам нужно испробовать все, что дает тело. Нужно пресытиться так, чтобы женщины не вызывали эмоций. Вообще никаких. Страсть, желание, гнев, любопытство и отвращение к женщине равно губительны для тех, кто встанет на путь вечной жизни, — прочел я на плитке из глины.
      Я должен был все испытать и забыть. На таблицах был четко расписан порядок общения и все этапы.
      Сначала я вместе с другими включился в слепой хоровод развлечений и “служб” низшим духам. Девицам я нравился больше других колдунов. (Вероятно, инстинкт говорил им, что я много выше их всех.) Проклиная, Вирата грозила, что тот, кто рожден от меня, и погубит мою жизнь. Но шлюхи совсем не хотели детей. Перед оргией эти девицы старательно пили особый напиток, предотвращавший зачатие. Я мог спокойно идти к цели и не бояться последствий.
      Когда я прошел через все, что сумел породить развращенный мозг этих девиц, я почувствовал, что мне нет дела до них. Я открыл, что лишь только когда ты не можешь испробовать что-то, ты тянешься к этому. А испытав, ощущаешь одну только скуку. Моя связь с Виратой была слишком пресной. Она не смогла исчерпать весь запас любопытства, внутри где-то тлел интерес. А теперь я познал все и мог утверждать, что уже ничего не хочу.

     Оставался последний этап. Он был должен пополнить запас моей жизненной силы настолько, что я возвратил бы себе свою молодость. Я должен был взять энергию ведьм, не оставив им даже крупицы, вобрать в себя тайный огонь, порождающий жизнь.
Я знал, как приманить свою первую жертву. Из пестрой толпы потаскушек я выбрал одну молодую девчонку, недавно пришедшую в секту. За несколько месяцев девка еще не успела растратить себя.
     — Мне недавно был вещий сон, — как-то сказал я “избраннице”. — Ко мне явился Лайцерф и велел приобщить одного из участников секты к обряду, который дает Силу. Мой выбор пал на тебя.
     Она сразу поверила мне. Глядя, как заблестели глазенки у дурочки, я убедился, что сделал правильный ход.
     — Не говори никому о том, что я открыл тебе. Просто в положенный срок приходи. Но не в Скалы, а в заросли, что у подножья.
     — Зачем?
     — Призывать самого Господина в пещерах рискованно. Может случиться обвал, — сказал я. — Это Духи его свиты могут являться к нам.
     Ведьмочка сразу кивнула, как будто боясь, что я передумаю. И через несколько дней я впервые за долгие годы покинул пещеру. Спуститься к подножию скал было просто. Девчонка ждала в кустах, как я велел. На миг я пожалел ее. Мне захотелось использовать строки заклятий, которые сами ко мне приходили. Они бы могли усыпить ее разум, не дав осознать, что я сделаю с ней. Но слова не шли, я разучился творить.
     — Ничего, этот дар возвратится ко мне вместе с юностью, — тихо сказал я, пытаясь унять неприятную дрожь, охватившую тело.
     Я жадно смотрел на девчонку. Она была в самой поре, когда силы еще не растрачены. Крепкое тело, здоровый румянец, способность работать с зари до зари... Было трудно представить, что эта крестьяночка может входить в секту Фраммера.
      — Как и Вирата! — невольно пришло мне на ум.
     Мысль, случайно мелькнув, потушила нелепую вспышку бессмысленной жалости.
Девка, услышав, как я приближаюсь, сама повернулась навстречу.
     — Идем, — приказал я ей, и она сразу кивнула.
     Найти уголок, где никто не увидит нас, было легко.
     — Раздевайся, — велел я ей.
     Ведьма хихикнула. Она не раз отдавалась участникам секты, включая меня, и не видела в этом беды. Девке было забавно, она полагала, что нравится мне. А меня к ней толкала не похоть, а жажда живительной, мощной энергии. Только войдя в ее тело, я смог бы за счет характерных движений вобрать в себя то, что хотел.
      Страсть без разума и без контроля взрывает твою энергетику и распыляет заветный запас, низводя нас до уровня глупых скотов. Но те, кто сохраняет контроль над собой, может в самый последний момент не выплескивать то, что набрал, а втянуть, пополняя запас свежей силы за счет своей жертвы. Чем больше ты сможешь забрать, тем скорее вернешь себе молодость. И совершенно неважно, что женщина просто погибнет, лишившись энергии, данной Судьбой на всю жизнь...
      Главным чувством, которое я испытал, обнимая девицу, был страх, что она поймет, что происходит, и сможет мне воспрепятствовать. То, как она извивалась, на миг навело на безумную мысль: потаскушка сама знает, как пополнять запас жизненной силы, и хочет опустошить меня.
     Когда девица, устав, запросила пощады, я понял, что я победил. Страсть девчонки сменилась усталостью и безразличием, а потом душу наполнил тупой страх. Еще не умея понять, чего я добиваюсь, девчонка нутром ощутила тень смерти, крадущейся к ней. А я чувствовал гордость при мысли, как будут потом ломать головы, кто же убил ведьму. (Херписы действуют силой, инкубы — ложью, а Наделенные не прибегают к подобным вещам, беря Силу у равных.)
     Я даже не понял, когда ощутил, что добился поставленной цели. Девица еще оставалась жива, но я знал, что она не протянет до вечера.
     — Нужно бы спрятать ее, — пронеслось в голове. — Не хотелось бы, чтобы она рассказала о том, что я с ней сотворил.
     Я отнес ведьму в самую гущу кустов и засыпал листвой.
     — Здесь никто не найдет ее, — подумал я. — А самой разгрести листья и доползти до дороги ей просто не хватит сил.
     Я собирался уйти, но неясное чувство держало меня рядом с девкой, пока она не перестала дышать. То, что я испытал, было странным, не слишком привычным. Простые слова не могли передать моего состояния. Гордость? Довольство собой? Ликование? Вряд ли... Скорее уверенность, что я теперь сам хозяин своей жизни и не обязан считаться ни с кем.

    С того дня я открыл счет своим жертвам... Девки из секты, крестьянки, забредшие к Скалам, дочь мельника, что заблудилась...
     — Тебе их не жаль? — как-то раз спросил Фраммер. (Когда он узнал, почему исчезают девицы, то впал в гнев, но я успокоил его, пояснив, к чему это ведет.)
     Такой глупый вопрос удивил.
     — Разве важно, как ты достигаешь поставленной цели? — спросил я у Фраммера. — Главное, что я могу увеличить свой век.
     После пятой девицы я понял, что я молодею. Исчезла сеть мерзких морщин, покрывавших лицо, и набор бородавок, возникших на коже за годы, которые я жил в пещере. Я чувствовал, что становлюсь прежним Рамманом и возвращаю себе то, что я потерял.

[Tany]

Н-да, новый Гренуй объявился

[Dolores(9)]

Н-да, новый Гренуй объявился

По-моему, от Гренуя все-таки было меньше вреда, чем от Раммана.

А пока поздравляю всех с наступающим Новым Годом! Желаю всем счастья, здоровья, любви, успехов в творчестве!

[Dolores(9)]

      — Истребитель в Гокстеде!
      Когда я услышал такое, то даже не сразу поверил.
      — А чего ты ожидал, Рамман? — злобно спросил Фраммер. — После того, что ты начал творить, он не мог не явиться сюда. Мы же знаем, что все твои “игры” вне скал завершались одним: смертью женщин.
      — Как будто ты сам не слал порчу и гибель, — с досадой ответил я.
      — Слал! Но за деньги, по чьей-нибудь просьбе. И так, чтобы все полагали, что это простая болезнь! Но с десяток баб, высохших в несколько дней — перебор. Тут любой глупец вспомнит инкубов и херписов, и призовет Истребителя.
      — Вряд ли. Скорее всего, здесь Подручный, — ответил я. — И не спеши откупаться моей головой. Если я буду схвачен, то ты тоже вряд ли спасешься. Любой Наделенный для них — это “пища”.
     — Спасибо тебе за совет! — раздраженно сказал Фраммер.
     — Мы проведем “Службу Магии”.
     — Как?
     — Призовем из Коры дух инкуба, дадим ему тело мужчины, и выпустим прямо к      Подручному. Думаю, что он поверит, что нашел убийцу.
      Мой план оказался удачным. Подручный, убив тело, сразу загнал дух в Кору и уехал. Один только я знал, как сильно нам всем повезло. Будь на месте Подручного Мастер, я вряд ли бы смог провести его.

Глава 12.

      — А ты умеешь добиться того, чего хочешь, — уже через несколько дней сказал Фраммер, узнав, что Подручный уехал. — И выглядишь много моложе, чем раньше. Вряд ли тебе кто-то даст больше, чем двадцать пять...
      Я почувствовал зависть в словах. Фраммер тоже хотел повторить мой путь, чтобы вернуть себе молодость.
     — Каждый способен на это, вот только...
     — Что — только? — спросил он у меня.
     — Ты видел, как долго я шел к превращению, как тяжело мне далось это все. Был момент, когда я даже думал, что я умираю... К тому же ты сам говорил, как опасно привлечь к нам внимание “Службы”. Без женщин ты не повернешь время вспять!
      — Рамман, хочешь сберечь свой секрет для себя? — с долей легкой угрозы спросил Фраммер.
     — Нет. Не хочу, чтобы ты уничтожил меня, если что-то пойдет не так!
     — Мы будем делать все вместе. Вряд ли мне повредит то, что не повредило тебе. И я буду вполне осторожен, — ответил мне Фраммер.
     Я понял, что я победил. Фраммер был мне не нужен, пришло время стать самому во главе горной секты. Я очень охотно ему показал плиты и объяснил весь порядок. Я сам делал с ним упражнения. Но я “забыл” подчеркнуть, как опасно прервать цикл занятий. Я знал, что горбун не способен упорно идти к цели и сам погубит себя. Так и вышло.        Когда Фраммер понял, что он умирает, то он объявил, что я стану преемником, и колдуны согласились.

      Как раз в это время я вдруг обнаружил в пещерах одно необычное место. Во время обычного шабаша я понял, что стена залы, где мы всегда проводили свои службы Лайцерфу, стала блокировать Силу. При Фраммере этого не было! Ни колдуны, ни я сам, не могли понять, что с ней случилось. Загадка нежданно погибшей стены взволновала меня. (Пока в камне есть жизнь, он вибрирует и сохраняет в себе информацию об окружающем мире.) Я не знал, что погубило могучий базальт, и чем может грозить нам стена.
     Я решил осмотреть ее заново и нашел узкий проход, больше схожий с норой, чем с воротами. Он появился недавно! И я, отвалив кусок глыбы, скрывавшей дыру, заглянул в этот мертвый тоннель. То, что я обнаружил, не слишком понравилось. Целое плато камней, потерявших свою крепость, больше похожих на старый слежавшийся слой песка... Шаг, движение, звук разрушали их. Любой: колдун, Наделенный, простой человек, оказавшийся там, рисковали уже не вернуться назад. Каждый мог провалиться в щель или попасть под обвал.
     Я решил, что умнее всего прикрыть вход в дыру камнем и просто забыть о нем. Мертвое плато ничем не грозило.

     Созвав к себе колдунов, я велел им привлечь в секту группу подростков. Я видел: четыре тупых старика не годятся для долго лелеемых планов. Я твердо решил превратить эту жалкую секту в оплот против “Службы”.
     Я начал учить молодежь дисциплине и Магии, но вскоре понял, что лишь трачу время. Они не хотели бороться, им был нужен сиюминутный эффект. Деньги, выпивка, женщины... Жажда потешить свое самолюбие... Власть над соседом... И страх, не дающий шагнуть за пределы своей деревеньки!
     Я дал им все то, что они так хотели, взамен приказав принести мне в пещеры с десяток детей трех-пяти лет. Я думал, что выращу новых людей, ядро секты... Скоро пришлось притащить сюда и двух крестьянок, которые стали ухаживать за этим выводком. (Я не мог сам их кормить, одевать, умывать.) Я учил сопляков, как им жить и что делать, они поклонялись мне...
      Я получил девять преданных слуг. (Три ребенка не выжили.) Они были готовы исполнить любой мой приказ, но они не могли бросить вызов ни одному Наделенному. Я послал их в людской мир, чтобы девять созданий освоились в нем, помогли мне найти все, что нужно. Владея азами внушения, эти ребята добыли себе деньги и обрели власть в Гокстеде. Но этого было мне мало.
      — Нужны Наделенные! — думал я, каждый раз глядя на этот “отряд”, навещавший меня в нужный срок для обрядов во славу Лайцерфа. (Не слишком-то веря в него, я решил, что ребятам нужно божество.)

      Я не помню, когда мне впервые пришла мысль создать детей в колбах, как в Скерлинге. Но воссоздать сеть Творца было трудно. Уже девять преданных слуг передали своим детям тайну пещер и покинули мир, а я лишь собирал (не без помощи древних сокровищ) все, что было нужно для первого опыта.
      Потом я выбрал пещеру и начал монтировать сеть для создания жизни. И вот пробил час!
      Я решил для начала проверить, насколько работает сеть, и способны ли колбы создать жизнь. Объект для попытки я выловил там же, где раньше. (На ближней дороге.) Один из моих слуг-мужчин дал мне семя... Я помню бессмысленный ужас в глазах своей пленницы... Помню жаркий, мучительный трепет, когда я иглой опускал ее клетки в сосуды... Я вновь стал подростком, который мечтает и ждет чуда. Я обрел то, о чем даже боялся подумать. Я сам стал Творцом, порождающим жизнь. Я поверил, что я совершаю вели-кое дело, что мне открывается новая грань мироздания... Как я любил эти капельки жизни! Как жаждал открыть им дорогу в наш мир, одарить их заботой. Мое сердце ныло от нежности к этим беспомощным крохам... Когда я касался хрустальных сосудов, я даже боялся дышать! Через месяц зародыши сдохли.
      Когда я увидел, как тухнут одна за другой драгоценные колбы, я чуть не лишился рассудка. Я плакал, кричал, проклинал неизвестно кого. Я пытался продлить жизнь зародышей с помощью собственной Силы. Потом, ощутив бесполезность попытки, готов был разрушить проклятую сеть трубок, что не смогла поддержать жизнь гомункулов.
      На моем месте другой отступил бы, но я не желал уступать! После пятой попытки я понял, что лучше не гнаться пока за количеством. Я переделал всю сеть, упростив ее, как только можно. Теперь я оставил лишь три грушевидные колбы. Творец, у которого я обучался уходу, не раз намекал, что он скрыл от меня одну тайну. Подумав, я твердо решил, что раскрою ее через практику Транса, которую мы изучали. Любой Мастер знает, что после большого поста, отключив свой рассудок, он может добиться ответа на важный вопрос. На четвертом пласте Мыслеформ — информация обо всех тайнах земель. Этот пласт воплощает любую мысль, и он хранит в себе образы, чувства, мечты, порожденные третьим пластом, где живут люди. Часть из них сразу нисходит в людской мир, другая уходит наверх, в Зазеркалье, а часть сохраняется в тонких пластах. Нужно только суметь подключиться к ним, чтобы добыть это знание. И очень важно войти в нужный пласт. Сбой, разрыв, перекос — и ответ будет ложным. Однако я верил, что справлюсь.
     Я долго готовился к выходу в пласт Мыслеформ, а ответ пришел раньше, чем я ожидал. И он был проще, чем я рассчитывал.

    — Творец из Скерлинга скрыл, что гомункулов можно родить, лишь отдав им часть Силы в момент сотворения капли!

[Dolores(9)]

      Я долго работал над колбами прежде, чем начал искать обьект новой попытки. Теперь я был очень спокоен. Ни страх новой жертвы, всегда раздражавший меня, ни волнение, ни предвкушение чуда уже не могли помешать мне использовать то, что открылось. Уже погрузив клетки в колбы, я честно прочел заклинание Жизненной Силы, которым любой Наделенный способен помочь тем, кто может погибнуть.
      — Не лучшая трата энергии, но иногда это нужно проделать для общего блага, — учил нас Наставник, когда пояснял, как нам нужно уметь управлять теми, кто наделен в человеческом мире реальною властью.
      Я бы предпочел поддержать эти клетки своим заклинанием, но дар исчез. Теперь, как и в тот день, когда я попал в Скалы, я вновь задавался вопросом, что его погубило. Проклятье Вираты? Всплеск Силы, ушедшей на взрыв и стремительный перт? И опять, как и раньше, не видел ответ. Упражнения херписов, как и откачка энергии женщин вернули мне юность и Силу, однако они не смогли возвратить навык мощных стихов, отличавших меня от других. Он угас. Навсегда?
      Золотой свет трех колб согревал душу... Глядя на сеть, я любовно ухаживал за новой Жизнью, которую создал. Боясь потерять ее, я каждый день два-три раза читал заклинание. Я знал, что трачу энергию и начинаю слабеть, но не думал об этом, хотя сомневался, что ряд упражнений вернет мне ее.
      Забирать силы женщин я больше не мог. Этот способ набора был временным. Ведь, повернув время вспять, я был должен отречься не только от плотских контактов, но даже от мыслей об этом особом источнике жизненной мощи. Желание, как и конкретный сброс семени, сразу пробили бы кокон энергии, выпустив Силу из тела, разрушив меня, уничтожив, сгубив.
     Когда три сердца стали стучать, возвещая, что дети-гомункулы живы, я был счастлив. После того, как я смог различить их тела, я уверовал, что победил... К дню рождения первых детей мои слуги уже отыскали кормилиц, которые были должны взрастить этих детей до того, как я их заберу к себе. (Я не хотел нянчить глупых младенцев, чей разум еще не проснулся.) И все же, когда их забрали, я вдруг ощутил пустоту. Чтобы скрасить свою жизнь, я начал опять заниматься, пытаясь вернуть себе Силу, которую я отдал, чтобы взрастить трех гомункулов. Только поняв, что вернул себе то, что утратил, я вновь привел колбы в порядок и выправил сеть... Но идти на дорогу еще до того, как узнаю, кого породил, не хотелось. Я должен был знать, чем младенцы из колб превосходят обычных людей...

     — Будет лучше их просто убить, — доложили мне. — Это не люди и не животные. Они боятся всего. Невозможно чему-нибудь их обучить, кроме самых простых вещей.

     Я, не поверив, велел мне доставить гомункулов. И, убедившись, что все так и есть, я решил их оставить в пещере. (Мне было их жаль убивать, потому что я слишком уж много потратил на них, и они были самыми первыми в длинной цепочке подобных детей.) Эти чучела стали прислуживать мне: убираться, готовить, стирать. Я, смирившись с открытием, даже доволен был слугами. Они вообще не могли говорить, не пытались со мной спорить и бунтовать, не мешали работать.
     Я вновь поймал женщину, вывел еще трех существ... Они были такими же, как предыдущие! Пять или шесть поколений трусливых гомункулов... Я начал их ненавидеть!
      — Зачем тратить Силу на этих кретинов! — не раз приходило на ум.
      Я уже не стремился беречь и лелеять зародыши, я оставлял их почти без присмотра, но колбы упорно рождали трусливых уродцев, не годных почти ни на что!
      Я не знал, когда понял: их страх — отражение ужаса женщин, из клеток которых я и создаю существа! Это паника, страх неизвестного и нестерпимая боль (Я их не убивал, извлекая из тел все то, что было нужно для опыта) и порождали структуру рассудка созданий, где ужас “съедал” все обычные чувства. Открытие обескуражило.
      — Может, я брал не тех женщин? Крестьянкам вообще не понять, что им выпала честь породить новый клан сверхсуществ! Лучше выбрать кого-то из секты, — решил я, готовясь прибегнуть к одной из попыток.
      Подумав, я отдал приказ прийти в Скалы одной из ведьм. Эта красивая женщина мне показалась вполне подходящей. Я точно не помнил, была она внучкой, а может, и правнучкой первых детей, приведенных ко мне в Скалы. (Я потерял счет годам, они мало меня волновали.) В ней не было Силы для боя, однако уже было нечто опасное. Она могла менять жизнь, создавать приворотные зелья, слать порчу, устраивать бури... Короче, владела стандартным запасом тех навыков, что полагались колдунье по мнению многих людей. Я не знаю, как так получилось, но дети и внуки, и правнуки тех девяти, кого я обучил, обретали все больше могущества над тонким планом, не обладая зачатками Силы.
       И я объяснил этой ведьме, какая ей выпала честь. Но она оказалась ничтожеством, ей не хотелось страдать за идею. Пришлось ее просто скрутить, как и всех остальных.
Привязав ее к креслу, я понял, что все-таки я не ошибся. Она не дрожала, не плакала и не молила о жалости. Как и Вирата, она проклинала меня. Я физически чувствовал мощный поток ее гнева и боли, но это мне нравилось. Ее атака не пробивала Защиту и не могла мне ничем повредить.
      — Она вряд ли родит трусов! — думал я, вновь наполняя мои драгоценные колбы. — Цепочка убожеств прервется, дав место достойным созданиям, преданным мне.
      Ведьма все же меня провела! Ни один из гомункулов не смог дожить до трех лет. Мне пришлось умертвить их. Агрессия ведьмы вошла в них еще до рождения. Эти младенцы, еще не имея зубов, уже ранили в кровь грудь кормилиц. Мне их возвратили еще до того, как они научились ходить. Их боялись не только обычные люди! Мой клан колдунов не мог вынести этих детей. И я сам понял, что должен их уничтожить еще до того, как они подрастут. Они были смертельно опасны!
     И я разуверился, что справлюсь. Сила Творца сохраняла жизнь в колбах, но разум гомункулов гас до того, как они повзрослеют. Попытка брать клетки у женщин, лишенных сознания, так же закончилась крахом. Создания не появились на свет. Моей Силы для них было мало, они не хотели жить.
     — Что же я должен понять, чтобы вырастить то, что мне нужно? — раздумывал я.

Глава 13.

      Сон был странным. Уже само место, где он охватил меня, очень смущало.
     — Заснуть в зале херписа? Без медитации? После простой символической жертвы? — раздумывал я.
     За прошедшие годы я начал чтить этот погибший народ, подаривший мне вечную жизнь. Понимая, что службы Лайцерфа, которые здесь проводили, вряд ли годятся для ящеров, я попытался включить в них и часть ритуалов, описанных в старых табличках. Сначала мне нравилась эта игра, потом мне показалось, что я пробудил непонятную Силу в пещерах, однако догадка не подтвердилась.
     Читая таблички, я долго мечтал, что народ звероящеров даст мне ключи к постижению новых просторов, но, кроме продления века, не получил ничего. Позабытая магия херписов так и осталась загадочной тайной, сокрытой от разума.
      — Сон? Грезы? Или подсказка, что я отступаю от правил, которым решил подчинить свою жизнь?
     Я не мог дать ответ на вопросы, смутившие дух.

     Золотая скала... Ярко-красное солнце... Водопад цвета жухлой осенней листвы... И тропа... Необычное желтое небо, которого нет в нашем мире... И гибкая ящерка...
Она казалась не больше ладони с крутой высоты, где я был. Ее цепкие лапки легко позволяли взбираться по гладкой поверхности камня... Она поднялась на один из уступов, легла и вдруг стала расти...
      Темно-алые бусины выпуклых глаз... (Я ни разу не видел такого наивно-бесстыдного взгляда.) Большой рот... Округлые щечки... Корона со множеством длинных блестящих зубцов, окружавшая странное личико... Тонкий змеиный язык с двойным жалом, скользнув изо рта, прикоснулся к короткому носику... Спрятался, словно дразня... (До его появления лик незнакомки казался вполне человеческим.)
     Хрупкое тельце ребенка, еще без намека на женские формы, прогнулось игривой дугой, серебрясь в золотистых лучах... (Чешуя отражала свет.)
     — На, посмотри! — словно бы приглашала она. — Посмотри, как я греюсь на солнышке, и подойди! Поиграй со мной, маг!
     Я отпрянул... Хотя непонятная девочка-ящерка была ребенком, я чувствовал в ней скрытый зов. Существо взволновало намного сильнее, чем наши обычные женщины. Даже мое чувство к Лее, которое я считал истинным, вдруг показалось никчемным и тусклым.
     — Да что со мной?! Я запретил себе думать о женщинах. Я знаю, чем все закончится, если я вдруг оступлюсь, — повторял я себе, отступая назад.

     — Плохой сон, — решил я, вспоминая свои чувства. Практика херписов, давшая мне шанс вернуться назад, в свою молодость — штука опасная. В ней, без сомнения, скрыта ловушка. Мой сон — подтверждение этому. Ящерка — способ сломать меня, чтобы за-брать мою Силу и жизнь, уничтожить меня!
     Я решил, что открыл тайну херписов: они позволили мне прикоснуться к их магии, чтобы я сам стал их “пищей”, отдав им энергию, взятую у простых женщин. Хотя народ сгинул, их Мощь еще сохранилась в пещерах, рождая видения и пожирая других.
     — Может быть, и гомункулы из колб такие, поскольку воссозданы здесь? — думал я.

     Скала... Солнце... Тропа... Сон опять повторился... А ящерка вдруг подросла. Глаза стали как темные вишенки и удлинились, а взгляд... В нем теперь появилась смущенная робость, застенчивость, томность... Прозрачные веки, которыми ящерка их прикрывала, могли взволновать даже камень. Их трепет уже обещал очень многое...
      Ее тело стало почти человеческим, а чешуя была словно блестящий наряд, обтянувший худую фигурку. Стыдливо прикрыв рукой полупрозрачную грудь без единой чешуйки, она распласталась на камне...
      — Такая же погань, как ведьмы, которых я раньше встречал, — пронеслось в голове. — Как ее обозвать, эту ящерку? Херпа? Херпинья? Я ведь никогда не слыхал про таких...
Неожиданно я ощутил, что я к ней подошел ближе, чем собирался.
     — Взгляни, маг, как я хороша! Неужели тебя не влечет ко мне? — робко спрашивал темно-вишневый глазок полуящерки. — Ты мне так нравишься... Ну, подойди еще ближе...
     — Нет, я не хочу! Не хочу, чтобы ты сожрала меня, Херпа! Запомни: здесь ты ничего не получишь!
      Ее язычок с двумя жалами, резко метнувшись меж сомкнутых губ, задрожал, дразня и издеваясь.
     — Какой нехороший волшебник...

[Dolores(9)]

      — Еще один сон — и я труп, — отирая холодный пот, с ужасом думал я.
      Это видение девушки-Херпы разбередило инстинкты, которые я презирал, от которых отрекся.
      — Пещеры возьмут свое! Они разрушат меня! — повторял я, пытаясь прогнать образ девушки-ящерки.

      — Нужно поймать ее, как остальных. И использовать клетки для новых гомункулов, — мне показалось, что это подумал не я, а другой. — Тебе нужно или убить ее, или использовать...

      Мысль была дикой. Я знал, что она, полуящерка — призрак, а не существо из реального мира.
      — Как можно поймать пустоту? — промелькнула взбешенная мысль. — Призрак — это лишь призрак. Его не посадишь на цепь, не скуешь заклинанием и не убьешь. Ты бессилен ему отомстить за свое унижение, и все же...

     Мы опять встретились. Женщина-ящерка мирно лежала на выступе, грея на солнце блестящую спинку. Услышав шаги, она медленно вскинула голову и, опираясь локтями о камень, взглянула вбок.
     — Ты только сон, — сказал я этой гибкой серебряной херпе. — Во сне я могу с то-бой сделать все, что захочу. Если ты не покинешь меня, я тебя задушу. Или просто сожгу заклинанием. Или разрежу на мелкие части и суну их в колбы. Понятно?
      Она не понимала. Увидев, что я приближаюсь к ней, Херпа перекатилась на бок и, упершись ладонью в скалу, села. В ней ничего не осталось от девушки, что робко ждет первой ласки. Глаза ее стали теперь совсем черными. Она так жадно смотрела, что я ощутил страх. Впервые охотник стал жертвой, готовой бежать...
     Впрочем, нет. Те крестьянки, которых я брал, были в ужасе, я же не знал, чего больше хочу: скрыться или остаться.
      — Убью! Убью нечисть! — огнем опалило мозг, и я шагнул, ища горло сверкающей твари. — Во сне я могу все!
      Я думал, что руки сожмут пустоту, но почувствовал жар живой кожи, нагретой неведомым солнцем. (Лицо, горло, грудь этой ящерки были открытыми, без чешуи, покрывавшей ее тело до самых пят.) То, что было потом, вспоминалось, как сладкий кошмар. Херпа резко отпрянула и, опрокинувшись навзничь, лозой обвила мое тело. Я должен был вырваться, встать, но не мог. Я вошел в нее прежде, чем понял, что делаю. Бешеный ритм, взятый ею, не дал осознать, что со мной происходит, я просто лишился контроля над чувствами.
     Выплеск был очень силен. Я знал, что с ним ушла моя жизнь, но не мог изменить ничего. Я узрел лицо Смерти... Оно было очень знакомым.
    — Вирата! — невольно слетело с губ полузабытое имя.
     Мне вдруг показалось, что ящерка очень похожа на ведьму, погибшую в Гокстеде. Я позабыл о ней очень давно. Почему же теперь мне привиделось это лицо? Лицо, ставшее символом смерти, проклятия?

     — Каждый, рожденный тобой, будет жаждать твоих мук... Как ты убил сына, так я убиваю любовь в сердцах всех, кого ты породишь. До седьмого колена! И дети, и внуки, и правнуки... Род страшных монстров, чудовищ, которых никто не полюбит на этой земле...

     — Очень горький финал, — приходя в себя, думал я. — Вот что бывает с болванами, если они прибегают к чужой, незнакомой им магии, веря, что это спасение...
Я был уверен, что я постарел, поседел и стал полной развалиной после объятий с видением. Но мое тело по-прежнему было достаточно сильным.
      Уже через месяц я думать забыл про свой сон, полагая, что это последний искус для тех, кто постигает особые практики херписов. (После объятий с блистающей херпой я больше уже не хотел и не мог ничего.) С новой силой я принялся за свои колбы, уверовав, что получу результат.

     ... Взрыв, потрясший пещеру, буквально швырнул меня на пол. Вскочив, я помчался к гомункулам. Сеть была целой, но колбы разбиты на сотни осколков. Особая жидкость, кровь, множество мелких стекляшек усеяли пол.
      — Как такое могло получиться? — подумал я, с ужасом глядя на странный разгром.
      Легкий шорох в углу испугал. Я не знал, кого я ждал увидеть, когда обернулся, но блеск чешуи поразил. Моя женщина-ящерка, стоя в углу, поднимала прозрачный сосуд с темным сгустком, отторгнутым телом.

      — Возьми! Он заменит их всех!

      Я шагнул к стене, но пальцы ткнулись в скалу. Призрак сгинул.
     — Мерещится, — тихо вздохнул я и вздрогнул.
Мой взгляд натолкнулся на чашу. Кровавый зародыш лежал в ней, как ядрышко в тонкой скорлупке. И я мог его уничтожить, а мог поместить в колбу, чтобы узнать, во что он сформируется.
     — Если гомункул дозреет, то в нем будет Сила, которая так мне нужна. Сила херписов и Мастеров... Такой шанс выпадает нечасто, — подумал я, глядя на сгусток. — Но в нем моя кровь...
     Я не мог позабыть о Вирате и гневном проклятье, которое ведьма швырнула мне в час своей смерти:

     [i]— Рожденный тобой будет жаждать твоих мук![/i]

      Я помнил, что именно эти слова померещились мне, когда я обнимал херпу-ящерку.
      — Но разве может гомункул считаться рожденным? Он создан моей властью, я для него — сам Творец, а не особь, которую он называет отцом. Или все-таки особь?
      Когда я смотрел на ребенка Вираты, я знал, что младенец — соперник, в котором скрывается Зло. Если мне бы пришлось повторить то, что я сделал, я бы не медлил. Но странный кровавый комок в чаше не был ребенком, он был мягкой глиной, которую можно лепить по своей воле. Он был ничем, и я мог даровать ему жизнь или смерть.
      — Это не человек и не маг... И не херпис... Тот сгусток из чаши — лишь глина, живой реактив Силы, материал для заветной работы... — внушал я себе, а секунды текли.
      Я терял драгоценное время, не смея решить, что мне сделать с зародышем.
      — Ладно, посмотрим, как ты сформируешься, ящер, — сказал я себе наконец, поднимая сосуд.
      Когда я помещал сгусток в колбу, я чуть не разбил ее. Руки вдруг стали дрожать, а дыхание оборвалось. В грудь холодной волной хлынул страх. Я не знал, что пугает меня. То, что я слишком медлил и жалкий зародыш уже мертв? То, что я посмел сохранить ему жизнь?
      Тот период, пока он зрел в колбе, был страшным. За всю мою жизнь я не мучился так. Были и дни, и часы, когда я был готов, схватив первый попавшийся камень, разбить золотистый сосуд. А иногда я не спал две-три ночи, боясь, что гомункул угаснет, пока меня нет рядом.
      Странный младенец и впрямь стал проклятием. Я ненавидел его, и я страстно желал знать, каким он родится. Боялся особенной Силы, которая в нем, и мечтал, как он мне подчинит весь мир. Я готов был денно и нощно учить его магии, и просыпался в холодном поту от одной мысли, что он меня превзойдет.
      — Херпис? Маг? Человек? — вопрошал я сосуд, словно он мог открыть мне, кого он взрастит, перед тем, как отторгнет готовое тельце.

[Dolores(9)]

      Я понял, что я ненавижу младенца еще до того, как он вышел на свет. Родись он в срок, и я бы бесился не так сильно. Но распроклятый гомункул сидел в колбе целых четырнадцать месяцев! Когда я понял, что он не желает ко мне выходить, я почувствовал страх. Человеку и магу не нужен такой срок. В сосуде зрел херпис!
      Сквозь плотные стенки, покрытые желтым блестящим раствором, мне было не вид-но, каков он, но я легко мог воссоздать мерзкий облик: лицо человека, когтистые лапы, бугристая кожа с чешуйками, гадкий пупырчатый хвост... И при мысли, что некогда я обнимал звероящерку, меня тошнило. Теперь я был просто не в силах понять, как пошел на такое, как смог породить существо в колбе.
      Миг, когда свет вдруг потух, а сосуд начал трескаться, вызвал во мне ужас. (Прежние дети ни разу еще не ломали его стенок.) Плод, раскрошив хрусталь, выскользнул на пол...
     Я даже не знал, что почувствовал, глядя на мальчика. В проклятой колбе, был самый обычный гомункул! В два раза крупнее других, но с руками, ногами и гладкой, как будто бы отполированной, кожей. Хвоста, чешуи и когтей на нем не было. Правда, глаза существа были слишком уж выпуклы, нос срезан, рот широк, но я сам был не красавец. Встречались черты и похуже!
     Я поднял мальчишку из лужи с осколками колбы. Обычно к рождению новых гомункулов одна из ведьм моей секты всегда была рядом. Она принимала младенцев, купала, кормила из соски и отвозила в деревню к одной из кормилиц, которым неважно, кого им доверили.
     — Лишь бы исправно платили! — таков был девиз женщин, взявших к себе существа.
Для младенца от херпы я выбрал кормилицу сам. Я, не зная, когда и каким он родится, нашел одну грубую бабу. Сказав, что в богатой семье завели себе редкого зверя, младенцы которого жрут молоко женщин, я предложил взять ей монстра-детеныша года на два-три. Другая могла бы спросить, не опасно ли это чудовище, и не кощунством ли будет вскормить существо неизвестной породы, когда “Служба Магии” борется с нечистью. Но я умел выбирать! Узнав, сколько я ей заплачу за “зверюшку”, она согласилась на все.
     А теперь я не знал, как мне быть. Тот мальчишка, который противно орал, не похож был на монстра. Сдай я его той самой бабе, она сразу бы поняла, что здесь дело нечисто. Одно дело — зверь, а другое — младенец, который похож на других, но в котором скрывается «нечто». Ему нет названия, но оно может проснуться в любой момент. Кроме корысти в душе этой темной крестьянки жил страх. Она, как и другие, боялась волшебников, магов и “злых колдунов, живших в скалах.” (Я знал, что о нас говорят люди.) Но и оста-вить гомункула рядом с собой я не мог.
     Я отвез его в дальний поселок Гокстеда и сдал первой встречной крестьянке, имевшей младенца, который сосал грудь. Ухоженный дом, огород с кучей ровненьких грядок и пять ее старших детей вызывали доверие.
     — Этот ребенок рожден в результате насилия над одной девушкой. Она из важной семьи. Ее отец, не желая огласки, велел мне спрятать младенца, — сказал я крестьянке. — Они будут щедро платить вам, пока не найдут благовидный предлог забрать мальчика в город. Хотя молодая мамаша не хочет и слышать о нем, дед надеется, что они смогут помочь малышу.
    Я использовал эту легенду, поскольку не знал, каким вырастет крупный гомункул. Она объяснила бы многие странности “ящера”.
     — А как зовут малыша? — вдруг спросила крестьянка.
Я даже опешил. Пока я придумывал глупую сказочку, я позабыл выбрать имя. Для сгустка из колбы оно было лишним. Потом он был звероящером, херписом и существом. “Его имя должно быть привычным и звучным, — мелькнуло в мозгу. — И оно не должно быть похожим на имена колдунов.
     — Как зовут малыша? — повторила крестьянка.
     И я ей назвал совершенно обычное имя, которое часто встречалось в Гокстеде:
     — Берольд.

[NNNika]

Новое продолжение и- просто жесть! Какой накал страстей! Рамман, конечно, -  урод редкий, но читать о его метаниях интересно.

мечтал, как он мне подчинит весь мир

Наверное в этом случае мечтать было вредно.

[Tany]

Похоже, наш антигерой сам породил свою погибель

[Dolores(9)]

Новое продолжение и- просто жесть! Какой накал страстей! Рамман, конечно, -  урод редкий, но читать о его метаниях интересно.

мечтал, как он мне подчинит весь мир

Наверное в этом случае мечтать было вредно.

Радует, что интересно 
Что до мечтаний, то Рамману пользу могли бы принести лишь мечты о палате с мягкими стенками 

Похоже, наш антигерой сам породил свою погибель

Кто знает, что именно он породил? 

[Dolores(9)]

Глава 14.

      Возвращаясь назад, я едва не столкнулся с ним, но интуиция не подвела. Прежде чем я увидел фигуру, одетую в серый большой балахон и почувствовал, что в скалах кто-то чужой, я поставил одну из Защит, “невидимку”.
      Сначала я думал, что это один из Подручных, явившихся к скалам по вызову местных. (Хотя я в последнее время ничем не вредил людям, кто-то мог вызвать его для борьбы с мелкой нечистью, что покидала Кору после шабашей.) Но темный диск на шнурке, сжатый твердой рукой незнакомца, открыл правду: в Гокстед пришел Истребитель, который искал вход в пещеры. Зачем? Я не знал.
      — Может, “Служба” схватила кого-то из секты, и он рассказал про убежище, где я скрываюсь? — ожгла, как удар хлыста, страшная мысль.
      За прошедшие годы, среди колдунов, я утратил способность сражаться с противни-ком-магом.
     — Сойтись в поединке с врагом-Истребителем — верная смерть! — лихорадочно думал я, не представляя, что делать и куда бежать. (“Невидимка” могла ослабеть в любой миг и раскрыть меня.)
      Темный диск вдруг шелохнулся в руке Истребителя, резко накренился и повел к щели в скале, за которой скрывался проход внутрь пещер.
      — Если он попадет в коридор, он найдет и алтарь, и рисунки, и груды таблиц... А потом обнаружит гомункулов-слуг и пещеру, в которой я вырастил их. И тогда он обшарит здесь все! Он разыщет меня и убьет...
      Эти мысли неслись как стремительный бурный поток, разбивающий все, не дающий пловцу передышки. Но я ведь не даром так долго корпел над таблицами херписов!
Я не пошел внутрь скал, я поднялся наверх. Я протиснулся в узкий проход, позволявший проникнуть в одну из пещер, не имеющих выхода внутрь. Гора крупных обломков внутри помогла заложить этот лаз. Человек или зверь не сумел бы проникнуть ко мне. Истребитель нашел бы меня через диск, если бы я сидел и дрожал, ожидая его. Но старинная практика херписов, мне позволяла, войдя в транс, замедлить процессы в моем теле и погрузиться в сон, сходный со смертью. В таком состоянии он, Истребитель, не смог бы почуять меня.
     — На какой срок мне нужно остаться бесчувственным трупом? На месяц? На три? — пронеслось в голове.
      Я не знал, но тянуть, дожидаясь прихода врага, было страшно. Я начал читать заклинание Мертвого кокона и погрузился во тьму...
      Я не помню, как долго блуждал между жизнью и смертью, что именно видел, но только, очнувшись, не мог очень долго прийти в себя. Я позабыл, кто я, как я попал сюда и для чего. Мои ногти теперь отрасли, закрутившись в спирали, а волосы и борода покрывали меня до колен... Когда я, обломав эти мерзкие когти, разгреб проход, то поначалу едва не ослеп от лучей солнца.
       Память потом прояснилась, я вспомнил, кем был и зачем я скрывался. Вернувшись в пещеры спустя семь лет, я не нашел там гомункулов, созданных мной. (Истребитель убил их.) Он так же сломал все, что смог, но до тайной пещеры, где я создал сеть, он пройти не сумел.
      За год я вновь вернул себе часть Силы с помощью практик, нашел всех, кто раньше служил мне и создал несколько новых гомункулов-трусов для службы, которых отдал колдунам. О Берольде я все это время старался не думать.
     — Скорее всего, он потерян. А может, погиб. Кому нужно держать при себе сопляка, за которого больше не платят? — внушал я себе, вспоминая о нем.
Я не знал, что с ним стало. Не знал, хочу или боюсь вновь увидеть его. Но однажды я взял кошелек с серебром и поехал в деревню, где я его бросил.
      Въезжая во двор, я почти что желал, чтобы эта крестьянка сказала мне:
     — Его здесь нет. Он погиб. Утонул... А, быть может, свалился в овраг и сломал шею...
     Или:
     — Он просто сбежал. Сбежал очень давно...
     Или:
     — Мне наплевать, что с ним стало. Вы мне не платили, и я его выгнала...
     Но Берольд был жив.
     — Я даже не требую платы. Прошу об одном: заберите его, и как можно скорее, — сказала крестьянка. — Пока не случилось беды.
     За прошедшие девять лет женщина стала другой. Она очень состарилась и ослабела. Я отдал ей деньги и попросил привести мне Берольда.
     Не знаю, что я испытал, посмотрев на него. Может быть, я считал, что за годы, которые он провел здесь, звероящер начнет проступать через облик ребенка. Однако мальчишка был точно таким же, как все. Только выглядел старше ровесников. И еще в нем было что-то такое, чего я не мог передать. При нормальном физическом облике этот мальчишка внушал окружающим страх. Все семейство крестьянки боялось его, как и жители этой деревни. А я понял, что не хочу забирать его. Будь он чудовищем, я бы воспринял Берольда как редкого зверя, которого нужно использовать. Но человеческий облик пугал и отталкивал. Я вдруг почувствовал, понял, что это мой сын, и он может исполнить проклятие ведьмы.
      — Свести его в лес и убить! — пронеслось в голове.
      Берольд вздрогнул.
     — А он — Наделенный, — подумал я, чувствуя, как удушающий страх пополз в разные стороны от сопляка. Он его постарался прикрыть, но я понял: мальчишка, читая мои мысли, тоже боится меня.

      — Страх — хороший рычаг управления, — раньше учил нас Наставник. — Кто бо-ится тебя, тот в твоей власти.

     — Жаль просто так уничтожить Берольда. Такой экземпляр Силы! — думал я, глядя на мальчика.
      “Следуй за мной,” — приказал я ему.
      — Хорошо, — согласился Берольд.
      — Хорошо... Это слово оставь для других! Мне ты должен всегда отвечать: “Как велите, Наставник!” Запомнил?
      Мальчишка, кивнув, повторил. Добираясь до скал, я купил по дороге хорошую плеть. Ящер должен был знать свое место и твердо усвоить: проступок влечет наказание.

     Первое время я даже жалел, что забрал звероящера. Он оказался строптивым мальчишкой, хотя и способным. Однако я брался за плеть каждый день и сумел приучить его слушаться.
     Я приобрел для занятий с Берольдом ряд новых приборов, стремясь овладеть его Силой, направить ее должным образом. Кроме того, я нашел для него человека, который су-мел научить сопляка, как вести себя в обществе. Я не хотел оставлять звероящера в темных пещерах, он нужен был мне в человеческом мире.
      Когда ящер чуть обтесался, я отдал его колдуну своей секты, который владел землей. Он должен был научиться держать себя в обществе, чтобы потом занять должное место. Представив Берольда как сына далекой родни, колдун ввел его в гокстедский круг.
       Чисто внешне Берольд был таким, как и все, но природа брала свое. Люди каким-то чутьем ощущали, что он — звероящер, и в страхе шарахались прочь. Я не думал, что их интуиция может быть так сильна.

      Два раза в год я его забирал к себе, чтобы проверить, как ящер учится магии. Хуже всего обстояли дела со Слиянием. Этот прием позволяет Наставнику на расстоянии войти в контакт с подчиненным, чье тело становится в нужный момент оболочкой, дающей возможность увидеть, почувствовать и сообщить то, что он пожелает. (Среди колдунов ни один не годился для этого опыта.)
      Я полагал, что Берольд, проживая в людском мире, станет моими глазами, ушами и голосом. Он мне позволит, не покидая пещер, наблюдать за тем, что происходит в Гокстеде, Лонгрофте, а может, и Скерлинге, не раскрывая себя.
      Риск попасться, конечно же, был, но не слишком большой. Зная жизнь высших кланов, я смог сделать несколько хитрых ловушек для Мастеров из Лонгрофта, поставив их перед пугающим выбором: или опала и смерть, или помощь моим колдунам и Берольду.
     Я думал, что в этой борьбе звероящер поддержит меня, но Берольд заупрямился. И дело было не в принципах! Просто сопляк не хотел подчиняться мне. Внешне смирившись, он до сих пор не желал допускать меня в свой разум, а для Слияния нужен полнейший контакт.
     Звероящер меня удивлял и пугал. Искра разума если и тлела в нем, то подавлялась инстинктом. В нем странно смешались звериная злоба, готовность напасть, разорвать, подчинить, и слюнявая приторность. Он то кидался волчонком, то пробовал ластиться, словно дворовый пес.

[NNNika]

Жутковатым существом получился Бертольд, но все-таки его жаль - уж такой папенька ему достался! Интересно возникнет ли вновь в повествовании мама-звероящерка?

[Dolores(9)]

Жутковатым существом получился Бертольд, но все-таки его жаль - уж такой папенька ему достался! Интересно возникнет ли вновь в повествовании мама-звероящерка?

Папенька действительно эксклюзивный. Что до мамы, то на вопрос: "Появится ли она?" каждый читатель отвечает для себя сам. С ней вообще ситуация сложная, загадочная и непонятная 

      Когда Берольду исполнилось тринадцать лет, я заметил, что он привез в скалы какую-то книжицу. Я бы, наверно, не стал и смотреть на нее, если бы звероящер не прятал так тщательно эти листы.
      — А вдруг херпис сумел раздобыть сборник редких магических практик, неведомых мне? — поневоле подумал я, видя, как он, вздрогнув, в пятый раз прячет книжонку.
      Я мог бы потребовать книгу, однако не стал. Злобный взгляд странно выпуклых глаз подсказал, что мальчишка способен ослушаться, а мне совсем не хотелось использовать плеть, не поняв, чем он может ответить. Однажды Берольд, неизвестно откуда узнав прием Пут, попытался его применить. Я достойно его наказал. Звероящер потом выл почти целый день, умоляя простить его.
     Вечером, зная, что херпис в пещере Камней, я вошел в его комнату. Книжка была под подушкой. Вообще-то я чувствовал, что это должен быть или дешевый набор заклинаний для тех, кто не смыслит в волшбе, или яркий альбомчик похабных рисунков, которых полно на лотках у торговцев подобным товаром.
      Однако, взглянув на обложку, я был ошарашен. Смазливое личико с глупой улыбкой и кучей блестящих кудряшек, умильно взиравшее с яркой обложки, и жуткая морда с клыками сказали, что в книжке одна из слюнявых историй, которые так популярны среди дураков. Не умея понять, для чего им дана эта жизнь, не имея возможности думать о чем-то другом, кроме хлеба и жалких грошей, эти люди, читая подобную дрянь, отключаются от своих бед. Они искренне верят всему, что написано в пестрых книжонках.
     — Вот «это» читает Берольд? — изумленно подумал я. (Мне было трудно представить, что херпис, в котором есть Сила, способен увлечься лубком.)
     Завитые блестящие буквы обложки, покрытые слоем сусального золота, броско гласили: “Монстр и Херувимчик. История редкой любви.” Я не стал читать сказку, я лишь просмотрел часть листов.
     Рассказ о “беззаветной и редкий любви Херувимчика к доброму Монстру” был попросту глуп. Меня чуть не стошнило от приторной смеси соплей и слащавых сентенций.
     — Мой ящер читает такой бред? Несчастный Берольд... Эта кара похуже моей плети, — вдруг пронеслось в голове, когда я убирал глупый опус на прежнее место.

     Однако чем дольше я думал над мерзкой книжонкой, тем больше испытывал гнев. Что-то в сказке задело меня, оскорбив в лучших чувствах. Будь книжка о том, как девица, которую за красоту стали звать Херувимчиком, встретив чудовище, вдруг испытала прилив мощной страсти к уроду, который сумел пробудить в ней дремавший инстинкт, я бы понял. Я сам, встретив херпу, как будто лишился рассудка. Потом я не мог вспоминать нашу краткую связь, не почувствовав, что я противен себе самому, но когда-то я все же желал эту мерзкую тварь в чешуе!
     Любви нет, есть лишь голый инстинкт, иногда подчиняющий разум. Попытка украсить животное чувство гирляндами пошлых цветов-слов, скрывающих суть, показалась бы жалкой, не будь идиотов, считавших, что так и должно быть. При мысли, что мой звероящер действительно верит в возможность подобной истории, я испытал прилив бешенства.
     — Потратить столько лет на того, кто способен купиться на жалкую сказку? — твердил я себе, чтобы как-то суметь оправдать алогичную вспышку. — С такими задатками херпис легко станет жертвой любой девки... Он позабудет, зачем я его создал, чтобы остаться с той, в ком он увидит лицо Херувимчика... Именно это и бесит меня! Да, конечно же, это...
     Однако слова не могли передать чувство, что я испытывал. Разум давал объяснение гневу, но что-то внутри продолжало жечь странно-холодным огнем. Я хотел одного: изорвать в клочья эту книжонку, взять плеть и отделать гомункула так, чтобы херпис забыл обо всем...
    Но я знал, что подобным поступком усилил бы веру Берольда в историю Монстра. Гомункул, увидев мой гнев, еще больше бы начал цепляться за мерзкую сказку. Берольд был неглуп, он уже понимал: только то, что действительно важно, способно будить во мне сильные чувства. Открыв звероящеру, как я задет, я его подтолкнул бы уверовать в то, что история Монстра правдива. И я усмирил гнев, заставил себя побороть ярость, переполнявшую душу.

     Взяв книжку, я пошел в пещеру Камней. Ящер был там. Увидев, что я несу, он подобрался.
     — Чудесная сказка, не так ли? — с издевкой спросил я его.
Звероящер молчал. Было видно, что он готов броситься, но не решается.
     — А почему из всех сказок ты выбрал ее? Тебе нравится Монстр? Ты считаешь, что вы с ним похожи? Ты ждешь Херувимчика, чтобы стать Принцем? — продолжил я.
Херпис рванулся вперед и попробовал выхватить книжку, но я, ожидая какой-нибудь выходки, сразу поставил Барьер. Берольд, въехав в него, отлетел и упал. Я не трогал его, но мне было приятно увидеть, что ящер, упав, прикусил губу так, что пошла кровь.
    — Скажи мне, Берольд, как давно ты брал зеркало в руки? — с нежнейшей улыбкой спросил я его. — У тебя нет клыков, нет рогов, нет когтей... Даже нет чешуи! По людским меркам ты не урод. Но любой, кто подходит к тебе, убегает в испуге. Ведь так? Они чувствуют, что в тебе скрыто такое, чего им не вынести. Ты звероящер, Берольд! Херпис! А любой знает, что ящер не может любить. Он не может быть добрым. Он должен убить, пожрать ту, что посмеет приблизиться! И Херувимчик почувствует это еще до того, как поймет, что пугает ее. Ты не Монстр. Помни это, Берольд! Не пытайся ломать себя, чтобы избегнуть пути, на который ты встал от рождения. Херпис не ждет, он берет себе все, что желает. Красавицы — просто добыча, не больше. Придет день, когда ты поймешь это. Можешь забрать свою книжку, она не нужна мне. Она безнадежно глупа и нелепа. История Монстра не может помочь тебе, так как ты херпис, Берольд!
    Я швырнул ему книжку и вышел. Я знал, что Берольд не поверит мне. Сила воздействия слов была слишком слаба, чтобы в миг перестроить сознание ящера. Но и забыть то, что я говорил, он не сможет.
     — Как жаль, что мой дар заклинаний исчез. Мне тогда не пришлось бы внушать ему то, что понятно любому, — подумал я.
     Гнев постепенно утих. Я знал, что мой урок не пройдет без следа. Раньше, позже, но ящер поймет, кто он, и перестанет метаться. Почувствовав, что не способен собой управлять, он решит добровольно принять роль, которую я отвожу ему в собственных планах...

    Я выслал Берольда из скал в тот же день. Через полгода он, возвратившись ко мне, не привез ничего. За то время, которое он провел в скалах, гомункул достаточно много дерзил, но учился прилежно.
    — Он хочет меня превзойти, а потом отомстить, — понял я.
    Схожесть мыслей Берольда с моими, когда я уехал из Скерлинга, не испугала. Гомункул был слишком зависим от секты и от меня самого. Он привык, что его опекают, дают деньги и водят в общество. Тот, кто не знал, как живет низший клан, может думать, что там приживется. (Ошибка, которая и погубила мою жизнь.) Однако Берольд рос в деревне, где был откровенным изгоем. Он вряд ли захочет рискнуть возвратиться туда!
    Раздражало одно: звероящер опять избегал подготовки к Слиянию. А без нее он не мог быть полезным. Открыто сказать, для чего я стремлюсь подчинить его разум, казалось опасным. Внушения, что он не может собой управлять и способен наделать ошибок, Берольд слушал молча. Я мог бы поклясться, что он пропускает их мимо ушей, но надеялся, что семена дадут всходы. И я не ошибся!

[Dolores(9)]

И пара фотографий к данному эпизоду из спектакля "Звероящер" 

 
Рамман: Полтавский Илья; Берольд: Селищев Михаил (2008-2009 год)