Год некроманта, роман, темное фэнтези (осторожно: содержание 18+)

[Твиллайт]

   А потом что-то толкает меня посмотреть вперед и наверх, туда, где в высокий стрельчатый свод почти упирается огромная стрела, тускло блестящая позолотой. Сегодня солнце не балует светом, но скудные лучи все-таки сочатся сквозь ало-золотой витраж с изумрудными и лазоревыми вкраплениями. И отблески падают на ее платье, раскрашивая светлую ткань дивными узорами. Она сидит на высоком алтаре, прямо на узкой каменной спинке, прислонившись к золотому древку святой стрелы. Мы встречаемся взглядами – и мое сердце замирает, пропуская удар, а потом гулко стукает снова и начинает частить, как от долгого быстрого бега.
   Рядом охает Виннар. Но мне пока не до него. Я смотрю на нее, на темную деву, нелюдь-кровопийцу. Она же, вроде, должна быть в зеленом? Нет, это глейстиг носят изумрудные платья… Бред, не о том я думаю… Она прекрасна! Нет, тоже не то. Она смотрит на меня, и я не могу издалека разглядеть выражение ее глаз, но это, наверное, и к лучшему. Сердце тоскливо тянет, когда она улыбается мне сладко и зло.
   - Новые гости на моем празднике, вот как…
   Голос чист и нежен, как пение серебряной волынки, что подарили неудачливому музыканту. Только долгого счастья ему это не принесло. Подарки волшебного народа редко приносят счастье…
   Она смотрит на нас, склонив голову, и глаз невозможно оторвать от лица, белеющего в полумраке церкви нежнейшим полупрозрачным жемчугом. Я всегда думал, что темные девы исполнены неописуемой красоты. Те, кого показывал мне Керен, были именно такими: роскошные, полностью распустившиеся цветы, источающие ядовитый соблазн. Но то были глейстиг, и при Керене они бы никогда не посмели глянуть на меня, как на добычу…
   А она – девочка. Нежный тоненький стебелек с острым, едва набирающим цвет бутоном – вот она какая. Бледные, еле видные на маленьком личике губы, тусклое серебро гладких волос, крошечные ноги в светлых башмачках… Я же видел ее совсем другой! Там, в сознании мертвого бедолаги… Там была опасная и величественная ланон ши, но эту куда легче назвать Яблоневой девой – она вся, как тонкий легкий лепесток, что готов сорваться и улететь, несомый ветром…
   А потом сухие острые стебли больно впиваются мне в ладони под перчатками – я слишком сильно, оказывается, сжал кулаки, думая, что кто-то может прийти сюда и обидеть ее – такую хрупкую и беззащитную, смять в грубых лапищах яблоневый цвет… И я прихожу в себя.
   Мой поклон, как и положено, низок и учтив, а выпрямившись, я размыкаю пересохшие губы:
   - Мы рады приветствовать вас, прекрасная госпожа Дивного народа.
Как же я раньше не заметил, какие темные у нее глаза? Темно-зеленые, как мох, выросший в глубине леса без солнечных лучей. Только глаза и темнеют на бледном лице, озаренном ясной невинной улыбкой. Я никак не должен, просто не могу разглядеть ее глаза с такого расстояния, но вижу даже блики в зрачках. Они будто крючок, что впился в сердце и держит несильной тягучей болью. Что будет, если она потянет сильнее?
   - Речи твои учтивы, - звонко откликается она, - но железо на поясе холодно и сурово. Неужели ты боишься меня, юноша?
   - Да, госпожа, - бесстрастно говорю я. – Не столько боюсь, сколько опасаюсь. И разве я не прав?
   Она смеется так холодно и звонко, что у меня зубы ломит, как от родниковой воды. Смех рассыпается по церкви хрустальными бубенчиками - прозрачными, сияющими, лишенными тени жизни. Опирается подбородком на кисть руки, вглядываясь, и по моей спине ползет холод. Ее глаза безумны и пусты, а темно-зеленый мох растет на выбеленных временем костях, и стоит присмотреться - сквозь бархатистую нежность зияет остов.
   - Умный юноша, - повторяет она нараспев, покачивая ногой в маленьком башмачке. – Умный и учтивый… Не бойся: печати на твоей душе не снять даже мне. О, это тяжелые печати, куда тяжелее железа на поясе твоего спутника. Что же он не приветствует меня?
   Она переводит взгляд на Виннара, и мне даже дышать становится легче. Ну, и как снять ее оттуда? Ножом не докинуть, да и бесполезно: она его поймает легче, чем я – мяч, брошенный ребенком. Лука тоже нет, а пока сотворю заклятье… И где в этой свалке тел наемники и дама Изоль? Я обвожу взглядом застывшие тела, белые лица, колодцы взглядов.
   - Ясных звезд вам, госпожа, - хрипловато откликается из-за моего плеча северянин.
   - Неучтиво разговаривать, опустив глаза, - невинно улыбается она. – Или ты тоже опасаешься меня, большой воин из холодных земель?
   - Нет, госпожа. Я вас просто боюсь, - слышится усмешка в голосе Виннара. – Простите на неучтивом слове…
   - Кажется, кровь вашего племени стала холоднее железа и жидкой, словно морская вода, - презрительно говорит она и облизывает губы остреньким язычком. – Как мудро и трусливо… Зачем же вы пришли сюда?
   - Думается, госпожа, это нам стоит спросить, какая нужда привела вас на земли людей, - негромко говорю я. – Это дом чужого для вас бога, и здесь не рады тем, кто пришел с войной.
   - Война? – удивляется она, и брови на маленьком личике недоуменно изгибаются. – Кто говорит о войне, юный ведун? Я лишь пришла за своим. Или бог этих земель не знает закона долга и платежа? Или он благоволит клятвопреступникам? И какое дело тебе до бога, чьими путями ты не ходишь?
   - Никакого, госпожа, - подтверждаю я, надеясь, что Виннар осматривает церковь, а не любуется прелестями темной девы. – И мне здесь рады не больше, чем вам. Но кто из этих людей нанес вам обиду, достойную такой кары? Чем они провинились?
   - Своей кровью, ведун, - резко и холодно падают в темноту церкви звонкие слова. – Все вы проклятое племя трусов и клятвопреступников. Ваша кровь воняет страхом и жадностью, ваши души источают пропитавшую их грязь. Не вам ждать милосердия иного и большего, чем нож мясника, ибо вы скот богов и добыча сильного.
   - Так ли это, госпожа? – тихо спрашиваю я. – Не мне говорить вам, чье племя бежало от трусов и поныне прячется в холмах. И разве вы подарили свою любовь грязному скоту? Клятвопреступнику – может…
   Где же наемники и девчонка? Поднимать умертвия бесполезно, ни один труп не заберется по этой стреле достаточно высоко. Ударить ее чистой силой? Нельзя. Я знаю силу флейты, что сжимают маленькие пальчики: убью ланон ши – и все, кто в церкви, последуют за ней в смертный мрак, скованные силой ее песни. Проклятье… Нет смысла вытаскивать из церкви тела, пока души в чужой власти.
   - Как ты смеешь, - по-змеиному шипит она, сверкая темной зеленью зрачков. – Ты, ни в жизни, ни в смерти не владеющий клочьями собственной души.
   Рука Виннара ложится мне на плечо, слегка сжимая его, а потом северянин с силой проводит пальцами на себя. Ага, слева, значит. Не подавая вида, я тянусь туда силой. Один есть! Бывший весельчак Рори сидит у самой стены, пытаясь укрыть плащом скорчившуюся на его коленях девчонку в простом суконном платье: из-под полы плаща вьется тускло-русая коса. Где же второй?
   - Не вам судить меня, госпожа, - бесстрастно и скучно отзываюсь я кровопийце. – Говорите, что пришли за своим? Но кто здесь ваш? Кто дал вам клятву и не сдержал ее?
   Кто такой дурак? - хочется добавить мне. И неужели темная дева взглянула на одного из деревенских увальней? Мне нужно найти еще двоих. И уговорить ланон ши отпустить их. Как? За окном шум, в церкви темнеет, как в сумерки, но это вороны вьются вокруг, тучей поднявшись с голых веток, потом так же разом снова облепляют деревья. Ланон ши хмурится, но молчит. Почему она молчит?
   - Госпожа, - повторяю я, ухитряясь глядеть мимо темно-зеленых омутов глаз, - я вам не враг. Вы хотите забрать человека, одного человека, верно? Я найду его для вас. А вы отпустите этих людей.
   - Что тебе до них, ведун? – кривит губки прекрасная и нежная смерть. – Я голодна. Сила чужого бога гнетет меня, пьет мою душу. Они всего лишь пища для меня, но и тебе не свои. Волк не ходит дорогой овец.
   - Волк не режет овец больше нужного, чтобы в следующий раз найти их на том же месте, - отзываюсь я. – Хозяин этих земель заплатил мне, чтоб его отара снова принадлежала ему.
   - Так ты, значит, не волк, а сторожевой пес? – насмешливо тянет она.
   - Пусть пастух думает именно так, - с той же насмешкой склоняю голову я.
   Говори, что хочешь, маленькая дрянь. Смейся, издевайся, играй словами. Время работает против меня, но оно и тебе не друг. Если сюда подоспеют церковные овчарки, я-то уйду, а вот куда ты денешься со своих земель? Да и в церкви тебе не сладко. Где же второй? И где девчонка? Благородная леди – это не местные простушки, ланон ши не могла ее не заметить. А заметив… Что-то не так, и я пытаюсь понять – что.
   - Что ж, - говорит вдруг фейри. – Может, ты и прав. Но скажи мне, ведун, какой кары заслуживает клятвопреступник?
   Вопрос с подвохом, а иных у волшебного народа и не бывает. Я пожимаю плечами:
   - Смотря чем он клялся, госпожа. И о чем была клятва…
   Ответ, похоже, неверный – она презрительно качает головой, и носок туфельки покачивается в такт.
   - Нет клятв малых и больших, ведун, - в голосе звенит лед, разбивается на острые осколки. – Тебе ли этого не знать? Он клялся, что будет моим, телом и душой. Что не поднимет на другую взгляда любви, не коснется чужих рук и губ, не даст иных обетов, кроме данных мне. Он клялся – и взял в том же клятву с меня.

[Твиллайт]

     Темно безумие ее глаз, как самый темный и глубокий омут, и от ее слов меня пробирает мороз, потому что я понимаю, о чем она говорит. Я сказал, что изменивший ланон ши – дурак? О, нет! Трижды три раза глупец, да слов не хватит описать его глупость. Он связал ее клятвой. Это не сила Истинного Света пьет ее душу, а данная клятва, которую попытался разорвать… кто? Покажите мне его – сам преподнесу темной деве, своими руками. За плечом сопит Виннар, а вокруг что-то течет, меняется, скользит почти неуловимо, так что если не прислушаться…
     - Госпожа, - подает вдруг голос северянин. – Простите, если мои слова неучтивы, но зачем карать невиновных? Здесь мои люди, они уж точно вас ничем не оскорбили, да им бы в голову не пришло оскорбить столь прекрасную леди, чья красота ярче солнца и нежнее звезд…
    Что он несет? Я набираю воздуха в грудь, чтобы рявкнуть на этого болвана, но замираю и медленно выдыхаю, закрыв уже открытый было рот. Это не Виннар болван, а я. Девчонка на коленях у Рори! Это не подавальщица, это вообще не деревенская девица… Морок плывет и тает, вот под серым суконным платьем просвечивает нежно-голубая ткань, вьется по краю подола золотая тесьма… Проклятого ради! Изоль? Дама Изоль, неслучившаяся монашка? Колдунья?
     Виннар несет что-то несуразное, восхищенно-почтительное, будто ручного медведя научили говорить, и вот он порыкивает, переминаясь с ноги на ногу, почти слышно, как мозги скрипят… Ах ты ж, зараза! Раньше меня увидел, что делает эта паршивка – а все поленом прикидывался!
    Плечи Изоль под наброшенным плащом дрожат, и я поспешно отвожу взгляд, чтоб и ланон ши не взбрело в голову глянуть туда. Давай, девочка… Может, выберешься под мороком? Вряд ли… Но если ты ведьмочка, понятно, почему фейри тебя не опутала своей песней смерти. Ты, значит, затаилась, а теперь услышала, что за чужаками-наемниками пришли – и решила проскользнуть к выходу? Нет, все равно что-то не сходится, не складывается узор… Хватит, Виннар, только хуже будет!
    Я чуть не успеваю. Северянин замолкает, будто поперхнувшись очередной неуклюжей похвалой, хрипит, поднимая руки к горлу.
   - Нет, - бросаю я, шагая в сторону так, чтоб закрыть его. – Нет, госпожа. Над нами не ваша власть…
   - Моя власть над каждым, кто слышит меня, - журчит ручеек черной, как смола, воды, медленно льется между камней.
   Это не черная вода – я ошибся – это кровь…
   - Нет, - выплевываю я, поднимая руку с травой в перчатке и сжимая ладонь в кулак, чтобы сухие стебли снова вонзились в кожу. –  Не твоя земля. Не твой человек.  И наша кровь тоже не твоя.
   Сдавленно хрипит Виннар, но пока еще держится, а слева – нельзя туда глядеть, нельзя… - слева еле слышно шуршит серенькое суконное платье, падает с худеньких острых плечиков теплый плащ северянина Рори… Маленькая мышка крадется к выходу. Маленькая, серенькая, совсем не заметная… Кому нужна мышка? Ни-ко-му…
   Я собираю силу и бью наотмашь – глупо, отчаянно, наугад… Веришь мне, что глупо и наугад, правда? Вот он я – человеческий ведун! Моя кровь сладка, слаще всего, что ты пробовала, девочка-яблоневый цвет. Смотри на меня! Что тебе за дело, крадется ли к выходу, укутавшись ветошью морока, маленькая мышка? Виннар за моей спиной падает на колени, пытается отвести невидимые руки от горла – мне не нужно его видеть, чтобы знать это. Холодным острым бликом играет солнце на тонкой серебряной дудочке у губ ланон ши.

Плодоносит земля, расцветает сад
Оттого лишь среди могил,
Что народ мой, как дерево в листопад,
Своей плотью ее кормил…

   Мир вокруг бледнеет и тает, сереет обморочным сумраком, качается, стынет метельчатой круговертью в глазах… То ли шумят снаружи церкви вороньи крылья, то ли кровь бьет в голову, но сквозь жуткий немолчный шелест, затмевающий мир вокруг, пробиваются, льются  холодно и чисто слова, которые некому сказать:

И что новые люди пришли сюда,
Понастроили крепостей,
Не отменит ни пахотного труда,
Ни зарытых в нее костей…

   Вороны охотятся за мышкой, за маленькой мышкой Изоль, за змейкой Изоль, если уж совсем начистоту… Почему за змейкой? А потому что у мышки нет ядовитых зубов. Слушай, Ворон Грель, слушай, что поет тебе темная дева, пока кружатся яблоневые лепестки, не позволяя ни вдохнуть, ни поднять руки.. Песня ланон ши – как смерть, у каждого своя, собственная. Интересно, что сейчас слышит Виннар? И что – Изоль?

И под корень сведенный старинный род,
Как крестьяне корчуют пни,
И пустеющий замок, приют невзгод
Ждет гостей в эти злые дни…

   Хватит! Не смей, тварь! Не тебе говорить… об этом… Это морок! Просто морок, лично для тебя, Грель, наверняка северянин слышит совсем другое. Северянин… как же его зовут? И девчонка. И наемники… Я пришел сюда за ними. И плевать, что тонкие алые проколы на запястьях сочатся кровью, которая сразу исчезает, будто слизанная острым шершавым язычком…
   - Тяжелы печати на твоей душе, ведун, - издевательски звенит битый хрусталь, ломкий, острый, прозрачный хрусталь… - Но ты же сам хотел снять их, верно? Я могу. Правда, вместе с кровью, но ты же так долго молил о смерти. Звал ее, просил освободить… Что ж теперь отказываешь ей?
   Не ей, а тебе, - вертится на языке, но я не трачу сил на разговоры. Печати? Значит, она видит их. И что? Как это можно использовать? Отец отдал мою жизнь Керену, но когда в опустевший замок ломились церковники, он заключил еще один договор – на мое посмертие. Никогда Воронье гнездо не станет добычей Бринаров, а я все равно отрезанный ломоть, брошенный адским псам. Тебе не взять мою душу, госпожа диких яблонь, но я и тело отдавать не собираюсь.
   - Отказываю, - шепчу я все-таки, собирая уплывающую куда-то силу. – Хорошо поешь, детка, но до нее тебе далеко. Госпожа Смерть поет слаще, я слышал не раз…
Перчатка на моей руке тлеет, потом рассыпается сухим прахом – это выделанная телячья кожа-то! В окровавленной ладони сухие стебельки бессмертника, хрупкие соцветия рассыпаются пылью, лезут в ноздри и горло, но от этой горькой пыли легче дышать, и в глазах уже не так темнеет, а невидимые клыки отпускают запястья.
   - Хорошо поешь, - повторяю я. – Теперь послушай мою песню. Убей меня – и никогда не вернешься к своим лесным яблоням. Ты, связавшая себя клятвой с человеческим отродьем, не узнавшая даже его имени… Как это было, дева? Он украл твое сердце песней? Поймал, словно птицу ладонью, в хмельных огнях Бельтайна, когда фейри ходят среди людей? Как могла ты, темная госпожа…
   - Замолчи! – пронзительно кричит она - витражи наверху осыпаются разноцветным дождем на пол церкви и склоненные головы, а в проемы окон врывается ледяной ветер.
   - Хотел бы я глянуть на него, - усмехаюсь я, чувствуя, как теплая струйка крови течет по губам. – На того, кто растоптал твое сердце, как кислое дикое яблочко, попавшее под сапог.
   Люди у стены, что ближе ко мне,  мягко оседают на пол: не падают, остаются сидеть, просто совсем иначе опускаются плечи, расплывается лицо, обмякает тело... Но я не собирался спасать всех. Эти и так слишком далеко ушли по темной дороге, если поддались первыми. Зато Изоль, серая мышка Изоль уже почти у выхода…
   - Ты пришел за своими людьми, человек с севера, - говорит вдруг ланон ши почти спокойно, глядя мимо меня. – Так увидишь их смерть.
   - Тварь, - рычит сзади Виннар. – Спустись вниз, на тебя у меня хватит крови.
   Длинный охотничий нож летит вверх – хорош замах у северянина, аж завидно – почти касается белого облачка платья… Застывает в хрупких пальчиках, подрагивая. Ланон ши держит его за роговую рукоятку, морщится брезгливо от близости железа, но не бросает, ждет чего-то. В одной руке – нож, в другой – дудочка, вот, еще немного, наклонись вперед… Выбивая последние стеклянные лоскуты, с тугим ударом ветра влетают под купол черные комки перьев и мрака. Вскрик! Острые когти, мощные клювы – в лицо! В руки! Есть! Летит вниз серебряная искорка, падает на пол у подножия алтаря и тут же, будто в насмешку, раздается от двери срывающийся на фальцет голос рыцаренка:
   - Изоль!
   - Болва-а-ан, - выдыхает Виннар, и прибавить тут нечего.
   Я бы все равно не успел. Легко скользит вниз бело-розовый лепесток яблони, но быстро – я и шевельнуться не успеваю, как она уже стоит внизу, крутя в руках свою дудочку. А из-под купола падают, кружась и осыпая нас черным снегом, клочья перьев – и сердце давит глухая тоска. В нем, в сердце, прочно сидит острый крючок, потяни – и пойду на край света, поползу, ломая ногти и кусая губы… Я не твоя добыча, темная дева, но и мне не сорваться с крючка.
   - Изоль! Изо-оль…
   Юный дурачок нашел свою невесту. И плевать ему, что дверь церкви глухо и тяжело хлопает за его спиной, а в глазах ланон ши, стоящей всего-то шагах в пяти от меня, разгорается такая сумасшедшая радость, что мне – мне! – жутко на это смотреть.
   - Так-так-так, - отбивает носок туфельки по каменному полу. – И впрямь радостный день…
   Фьюить-фью-фьюи, - отзывается флейта в ее пальчиках, не смущаясь тем, что не    поднесена к губам. Склоненная набок головка, две серебряные косы вьются по плечам, тонкая легкая девочка глядит на рыцаря, обнимающего девушку в голубом. И плечи этой девушки дрожат, пока она прячет лицо на груди рыцаря.
   - Радостна встреча сердец, что долго тянулись друг к другу, - то ли флейта высвистывает, то ли все же звучит нараспев нежный девичий голосок. – Если же встреча нежданна, то радостна будет вдвойне… Обернись, посмотри на меня, возлюбленный мой…
   Кольстан. Это все-таки Кольстан. Я выдыхаю, выталкиваю из легких ставший густым и тягучим воздух, хрипло шепчу:
   - Виннар, где второй?
   - За алтарем, - отзывается северянин. – Так это все же он? Сопляк?
   - Похоже… Ай да девочка… Мышка-Изоль.
   Рыцаренок медленно поднимает голову от потерянной и обретенной невесты, в ясных голубых глазах плещется чистое, незамутненное удивление.
   - Возлюбленный? Ваш?
   И тут же поправляется, краснея от возмущения:
   - Твой? Да как ты смеешь, богомерзкая нечисть! Я не знаю тебя, клянусь Единым!

[Твиллайт]

   Одно радует, в руках у этого дурня обнаженный меч. Тот, благословленный епископом, и, что сейчас важнее, железный. Может, и обойдется?
   - Нечисть? – ломким непонимающим голосом переспрашивает ланон ши. – Не-чисть…
   Фьюить-фюить-фью, - высвистывает сама по себе флейта. Вороны, усевшиеся было на алтаре, заполошно взмывают в воздух и мечутся по церкви, прежде чем вылететь наружу с последними осколками стекла. Как я их понимаю – сам бы сейчас куда-нибудь подальше.
   Виннар неожиданно тихо для такой громадины шагает вперед, еще раз и еще, пробираясь к алтарю… А воздух церкви заполняют, кружась теплой душистой метелью, лепестки.
   - Я нечисть? – слышу сквозь нарастающую белую круговерть. – Я?
   Он не сказал ей своего имени, - четко и ясно думаю я, пока пальцы плетут ловчую сеть заклятия. – Иначе она давным-давно призвала бы его, потянув за крючок. Но какова серая мышка!
   Мышка Изоль стоит, обернувшись к нам лицом, опираясь спиной на неширокую, но гордо выпяченную грудь мессира Кольстана. И вправду, не красавица. Тоненькая, блекло-светленькая, с худеньким остроносым личиком… А ведь они похожи! Только ланон ши – нежный бутон, а эта – невзрачный сорнячок. Умненький сорнячок, цепкий, вон как сверкают серые глазки. И на личике ни тени страха… Что там Виннар тянет? Я бросаю единственный взгляд к алтарю, не глядя на свои руки – два паука, вяжущих сеть из чужой смерти и ужаса. И того, и другого здесь хватает, но чаровать тяжело, нити скользят, как живые, выворачиваются из пальцев, каждое движение надо повторять по несколько раз…
   - Так ты не знаешь меня? – с пугающей тихой нежностью говорит ланон ши. – Ты, наверное, знаешь только ту, что сейчас стоит рядом? Тогда я спрошу ее. Скажи, девочка, сладка ли краденая любовь?
   - Тебе виднее, - ясно и четко отзывается Изоль. – Разве не ты приворожила мессира рыцаря, опутав подлыми чарами?
   Умница, не зовет его по имени. Виннар выходит из-за алтаря, лицо застыло так, что я все понимаю без слов. Жаль. Но на одного меньше вытаскивать, если что. Рори сидит в стороне, он слишком близко к темной деве, в руках у северянина блестит еще один нож. Нет, слишком опасно, и Виннар понимает это сам, колеблется – и упускает момент. Ланон ши скользит вперед, еще ближе к рыцарю с ведьмочкой – и сидящему у стены Рори.
   - Ча-ра-ми, - нараспев повторяет ланон ши. – О, насчет чар тебе виднее, конечно…
   Мы тут явно лишние. Виннар боком подбирается к Рори, шумя не больше, чем крадущийся кот. У меня в ладони дрожит заклятие – нехорошее заклятие, сплетенное не наспех, старательно, и все-таки, словно клубок тонких змей пытаюсь удержать, а они вырываются, ползут между пальцами каждая в свою сторону и вот-вот ужалят меня же.
   - Значит, это я его зачаровала, да? Тогда скажи мне, девочка, - голос ланон ши так сладок и мил, что меня снова пробирает мороз. – Почему он помнит тебя, а не меня? Расскажи нам про подлые чары, дитя… Стой на месте, воин, - это уже Виннару, проклятье. – Стой на месте или смотри, как он умирает.
   Тонкие пальчики ловят что-то в воздухе, тянут невидимую нить – Рори глухо вскрикивает, выгибается, будто его тянут за сердце, и опять оседает, пытаясь ухватиться за гладкую стену. Виннар замирает на половине шага, потом медленно ставит ногу на пол, отодвигается назад. По три шага от него до меня и Рори. Пять шагов от меня до ланон ши и еще пять от нее до Кольстана с Изоль.
   Церковь кажется огромной и пустой, только виднеются сквозь яблоневую метель куклы, брошенные злой капризной девчонкой, куклам холодно и страшно, они все дальше уходят по темной дорожке, бегущей наперегонки с черным ручьем под нежный посвист флейты, слышной только им. Каждому – своя колыбельная. И когда еще один ручей иссякает и не остается ничего, кроме колыбельной и яблоневого цвета, очередная кукла перестает бояться, на ее лице расплывается тихая глупая улыбка, а я вижу новое серебристое облачко, окруженное темным ореолом.

[Эйлин]

Сколько же  я пропустила! И какая же захватывающая история разворачивается. Сколько  всего  неожиданного! Дочитала  до точки  и готова  вскричать: а  что же дальше? Дальше что?   Все так  ярко и  выпукло описано - так и стоит  перед глазами!
 Потрясающе и завораживающе!  Спасибо, эреа Твиллайт ! Вдохновенья Вам.

[NNNika]

О-о какая мощная сцена, какая борьба!
Такое  и читаешь в сильнейшем напряжении, а уж писать
Немудрено, что тяжело шло. Надеюсь теперь пойдет легче.

[Твиллайт]

Сколько же  я пропустила! И какая же захватывающая история разворачивается. Сколько  всего  неожиданного! Дочитала  до точки  и готова  вскричать: а  что же дальше? Дальше что?   Все так  ярко и  выпукло описано - так и стоит  перед глазами!
 Потрясающе и завораживающе!  Спасибо, эреа Твиллайт ! Вдохновенья Вам.

Благодарю.) ну, мне еще одну главу этого эпизода домучить, а потом, авось, легче пойдет, хотя кто знает... Спасибо огромное за комментарий.)

[Твиллайт]

О-о какая мощная сцена, какая борьба!
Такое  и читаешь в сильнейшем напряжении, а уж писать
Немудрено, что тяжело шло. Надеюсь теперь пойдет легче.

Да, от Греля и Керена мне писать тяжело.) Легче всего от Женевьевы, пожалуй. Хотя внутренне мы с ней совершенно не похожи, но она хорошая, я с ней отдыхаю.) Еще глава в этом эпизоде пишется.) Спасибо, что поддерживаете.)

[Красный Волк]

 До чего же сильно - и великолепно... И как же завораживает, когда читаешь - словно въявь слышишь ту самую флейту ланон ши, и это перед твоими глазами кружатся колдовским снегом яблоневые лепестки. Спасибо огромное за продолжение, эрэа Твиллайт!

[Твиллайт]

До чего же сильно - и великолепно... И как же завораживает, когда читаешь - словно въявь слышишь ту самую флейту ланон ши, и это перед твоими глазами кружатся колдовским снегом яблоневые лепестки. Спасибо огромное за продолжение, эрэа Твиллайт!

Спасибо.) Я всегда боюсь налажать от фокала Греля, с ним тяжело... Хорошо, что следующий эпизод с ним, финальный, уже написан.) Но до него еще не одна глава... А ваши комментарии ТАК вдохновляют, что было бы очень стыдно писать плохо для таких читателей.

[Tany]

До чего же сильно - и великолепно... И как же завораживает, когда читаешь - словно въявь слышишь ту самую флейту ланон ши, и это перед твоими глазами кружатся колдовским снегом яблоневые лепестки. Спасибо огромное за продолжение, эрэа Твиллайт!

Как всегда, эрэа Красный Волк лучше нас всех выразила свои ощущения Присоединяюсь.

[Dolores(9)]

А где же продолжение? 

[NNNika]

 
Уже почти полтора месяца нет продолжения!
Мы еще можем надеяться?

[Твиллайт]

До чего же сильно - и великолепно... И как же завораживает, когда читаешь - словно въявь слышишь ту самую флейту ланон ши, и это перед твоими глазами кружатся колдовским снегом яблоневые лепестки. Спасибо огромное за продолжение, эрэа Твиллайт!

Как всегда, эрэа Красный Волк лучше нас всех выразила свои ощущения Присоединяюсь.

Благодарю.) Вы даже не представляете, как меня поддерживают эти комментарии!

А где же продолжение? 

Вот, сейчас будет! И даже много!

Уже почти полтора месяца нет продолжения!
Мы еще можем надеяться?

Ну прости-и-и-ите... Зато я сразу две главы принесу! Очень тяжело последняя часть эпизода давалась, застряла на ней - жуть.(((

[Твиллайт]

Глава 15. Флейта ланон ши. Неласковый полдень


   — Леди Изоль? — удивленно спрашивает рыцаренок, обнимая девчонку за плечи и пытаясь повернуть к себе. — О чем она говорит?
   — О да, о чем я говорю? — усмехается ланон ши.
   На стенах — ледяная изморозь, и кажется, будто с каждым ударом сердца становится холоднее. Но пар изо рта не идет, значит — морок. Все морок! Это же фейри! Она стоит спиной ко мне, как раз между мной и Виннаром, только он на шаг ближе. Позади алтарь, и будь я священником Единого… Впрочем, будь я священником, она бы меня к алтарю не подпустила.
   — Ты прав, проводник уходящих, — говорит она, не оборачиваясь, и голос ее не теплее заледеневших стен. — Это был Бельтайн. Хмельной Бельтайн, ликующий скрипками, флейтой и танцами у кострами, пахнущий яблоневым цветом и сладостью поцелуев. Кто пляшет у дерева, обвивая его лентами? Ты часто присматривался? Кого только не увидишь в толпе… Я всего лишь хотела повеселиться, в эту ночь мир между всем живущим, если оно славит Королей Дуба и Остролиста. Я лишь хотела…
   Голос ее стихает, сливаясь со свистом флейты, еле слышно поднывающей в тонких пальчиках, белое платье серебрится, словно покрыто инеем.
   — Ты зачаровала его, — безнадежно громко и звонко обрывает ее Изоль. — Украла его сердце, опутала чарами, заставила поклясться.
   — Заставила? — с томным удивлением отзывается яблоневая дева. — Так верни ему память, и пусть скажет сам, принуждала ли я его к клятве.
   Изоль фыркает, совсем неподобающе для благородной дамы. Ну да, верить слову фейри… Конечно, она не заставляла этого дурачка, он сам преподнес ей сердце и клятву на ладошке. Но почему поклялась она? И вправду хмельное безумие Великой ночи, или тут что-то другое?
   — Госпожа, — угрюмо подает голос Виннар. — Вы нашли того, кого искали. Так отпустите нас, прошу.
   — Вас? — с ледяным весельем спрашивает фейри. — Или его? Кто он тебе, что ты так печешься о нем, северянин? Сын? Родич?
   — Он мой человек, — хмуро отзывается Виннар. — Мы клялись друг другу в верности, он сын моего побратима. Я взываю к справедливости, госпожа.
   — Справедливо ли отнимать у охотника взятую добычу? — звенит насмешливый лед.  — Впрочем, ты пришел сюда сам. Останешься вместо него по доброй воле?
   — Не вздумай, — быстро говорю я.
   — По доброй воле? — медленно повторяет северянин. — И вы отпустите его без вреда и наложенных уз?
   Темнит северянин. Рори ему, конечно, ближе всех нас, вместе взятых, но чтобы жертвовать жизнью? Разве что и впрямь сын побратима ему как родной — это же Север. Но пока он говорит, я опускаю руку — черно-дымчатые, только мне одному видные змейки стекают с пальцев на каменный пол.
   — Не вздумай, — повторяю я. — Оба не уйдете.
   — Почему же?
   Она так и говорит, не поворачиваясь, словно не может оторваться от созерцания мессира Кольстана и его невесты.
   — Душа, отданная добровольно, — редкая ценность. Я отпущу мальчишку, если воин отдаст себя взамен. А ты, ведун, никого не хочешь выкупить? Какую-нибудь невинную деву…
   — А я себе не принадлежу, — усмехаюсь я. — Ни телом, ни душой. И мои хозяева имуществом не делятся. Хотя было бы забавно, поспорь ты с ними.
   — О, я бы поспорила, — быстро и весело откликается она. — Если не с одним, так с другим уж точно. Впрочем, это дурной тон — отнимать у сородича избранное им… И скажи мне, ведун, разве не сладки поцелуи фейри? Сравнятся ли они со страстью вашего народа?
   Узкие губы, пахнущие травами и — самую малость — вином, тонкие, жесткие, всегда готовые скривиться в усмешке. Прищур глаз — все оттенки зелени от весенней травы до гнилого болота — смотря что гуляет в душе. Лицо — увидишь в толпе и пройдешь мимо, а через несколько шагов остановишься, и сердце взвоет от непонятной ледяной тоски по тому, что было так близко — и вот его нет и никогда не будет. Излом бровей. Руки, танцующие над ретортами или окровавленной плотью. Плечи под тонкой рубашкой. А поцелуи… Я не помню их. Должен бы — но не помню.
   — Сладки? — хрипло повторяю я. — Если ты знаешь так много, что же не видишь главного? Сумей я — расплатился бы за эту сладость холодным железом.
   — И что? — недоуменно пожимает она плечиками. — Чем ты меня вздумал удивить? Ненавистью? Не так и далеко от любви. Ты чужая добыча, ведун. А добыче либо бежать, либо покоряться.
   Змейки текут, ползут по серому камню, покрытому изморозью. Тяжело дышит у стены Рори, и плечи Виннара — каменные валуны. Замерли Кольстан и Изоль, вслушиваясь.
   — Либо драться за свободу, — откликаюсь я. — Разве ты дала этот выбор?
   — Разве его дала она?
   — Изоль, — ломко-твердым голосом говорит Кольстан, осторожно отстраняя девчонку. — О чем она говорит? Ты… колдунья? Ты? Моя любовь…
   — Я лишь хотела… — выдыхает Изоль, и в этот миг все вокруг заполняют яблоневые лепестки. Рыча, падает на колени Виннар, вцепившись в рукоять обнаженного меча, когда только вытащить успел. Плечи северянина опущены, спина дрожит — что же он сдерживает полосой железа и собственной душой? В нашей драке Виннар не участник, но он в нее и не лезет: даже не пытаясь подняться с колен, северянин ползет к Рори, что выгибается в судороге, хватаясь за горло.
   Темные змеи, сотканные из смертной пелены в глазах, из последних вздохов и гаснущих ударов сердца — мои змеи текут по полу, скользя между куклами, с которыми фейри уже наигралась. Ласковыми лентами они обвивают ноги ланон ши, льнут к белоснежному подолу, лижут серебряные башмачки. Темные змеи — у меня, темные ручьи — у нее. Две силы схлестываются среди зала, полного теней. Огни, дрожащие на ветру, мерцают в полутьме, и вот я уже не под церковными сводами, а среди леса, сумрачного холодного леса, где уже не шелестит под ногами опавшая листва: она мокра и черна от дождей, и только серебро инея блестит поверх этой влажной гнили.
Я оглядываюсь, но огни мерцают вдали, они затерялись среди молчаливых стволов и голых веток, покрытых седыми бородами лишайника. Небо давит верхушки леса, пригибает их тяжестью черно-сизых туч, и уже не понять, яблоневые лепестки или снежинки мельтешат в глазах.
   — Не тебе бы вставать на моей дороге, проводник уходящих, — шепчет лес, окружая меня плотным кольцом. — Что тебе до этих тварей? Они не облегчат ношу твоей души. Ты, потерявший имя и род, кому осмелился перечить?
   Я оглядываюсь. Ищу глазами, вслушиваюсь, ловлю запахи, что несет ветер. Говори, что угодно, только дай мне еще немного времени… Вот замерли поодаль молоденький ясень и тонкая сероствольная ива, едва не сплетясь стволами. Присмотреться — под корой текут струйки серебряного света. Вот два дуба: молодой, почти поваленный, мучительно искривленный, и старый, что пытается укрыть его ветвями от ледяного ветра. Качается на надломленной ветви подкова, мерцая ровным теплым сиянием раскаленного в горне железа. Это там, в оставшемся позади мире, железо — холодное, здесь оно вечно хранит жар создавших его плавилен. И потому холод и тьма обтекают пару дубов, опасаясь чуждого жара…
   — Почему же не мне? — спрашиваю я бесстрастно. — Что тебе до моего имени и рода, Яблоневая Дева? Что тебе до этих двоих? Он умрет от старости раньше, чем у тебя появится хоть одна морщинка. Она станет старухой, сгорбленной и седой, как мох на твоих яблонях, а ты даже не заметишь смены лет, танцуя на весенних полянах. Отпусти их, дитя темного леса, оставь людям их судьбу.
   — Вот как ты думаешь о нас? — доносится из ветра, кружащего яблоневый снег. — По-твоему, я безмозглая кровопийца, умеющая лишь убивать и танцевать? Загляни в собственное сердце, ведун, повороши пепел и угли. Неужели тот, кто наложил первую печать на твою душу, не любил тебя, как я этого юношу?
   — Любил? — тихо повторяю я онемевшими от холода губами. — Будь проклята такая любовь… И уж не тебе я буду плакаться в подол, госпожа, чего она мне стоила и стоит до сих пор. Любить — не значит держать возле себя, как ручную зверюшку. Любить — это дать свободу, позволить уйти или вернуться по своей воле…
   — Неуже-е-е-ели… — насмешливо тянет она.
   Порыв ветра едва не сбивает меня с ног. Тянут ветви темные полусухие деревья, ползут ко мне плети терновника и плюща, застилая и без того скудный серый свет с неба. И только от льдистых бело-розовых лепестков все кажется светлее.
   — Посмотри на мой цвет, — звенит ее голос флейтой ручья, весеннего ручья, ломающего лед и несущего его мимо коряг и камней, растапливая по дороге. — Он замерз, как сердце мое и моих сестер. В нашем лесу стучат топоры, и под ними падают яблони. Старые яблони, ведун. Дети тех времен, когда и нога человеческая не ступала на эти земли. Ты бы умер от страха, увидев тех, кто бросал семена этих яблонь в землю, политую кровью и семенем ради плодородия. Ваши пляски у дерева Бельтайна, о, это лишь жалкое подобие, просто игры детей, подсмотревших за родителями… Неужели даже ты не способен это понять?
   — Я сочувствую вам, госпожа, — говорю я и говорю чистую правду. Неважно, что мои пальцы плетут очередной аркан, я действительно понимаю ее боль. — Но разве это и не ваша вина тоже? Не детьми были мы тем, кто пришел сюда первыми, а добычей и вспаханным полем. И судить нас не тем, кто воровал наших детей и уводил женщин, чьи стрелы летели ради забавы, кто ценил пучок цветов на лугу дороже наших жизней и душ. Нашей крови пролилось тут достаточно, чтобы иметь право на плоды этих яблонь. Отпустите нас, госпожа, и мы уйдем с миром. Если же нет — не я первым сыграл на флейте, но подхватить мелодию сумею.
   — Что ж, — усмехается она, шагая ко мне из сплетения ветвей, — тогда танцуй со мной, проводник уходящих. Танцуй, ты, ненавидящий своего хозяина, но прячущийся за щитом из непрошеной тобой любви.
   О чем она говорит? Я едва успеваю поднять руку. В ладони уже нет стеблей бессмертника, но над моей головой, там, где верхушки леса не дают небу упасть на землю, кружит один-единственный ворон, хрипло каркая и заваливаясь на крыло, режет вой и свист ветра унылым упорным криком, и поющая флейта фальшивит от этого неровного противного карканья, сбивается с жуткого плача… И нет зверобоя с тысячелистником, и от ягод рябины остались крошечные угольки, рассыпающиеся пеплом под пальцами, но я успеваю с щедростью отчаяния сыпануть горстью гвоздей в смертельную красоту, стоящую передо мной. Вскрикиваю от неожиданной боли: гвозди жгут мне ладонь, словно я сам из волшебного народа! Но девочка с нежной смертью в глазах отшатывается, прикрывая ладошкой лицо, на котором вздуваются волдыри, и я кричу, не надеясь особо, но вдруг? Кричу, зажимая сочащееся кровью запястье, на которое она лишь взглянула:
   — Виннар! Мне нужны смерти! Убей кого-нибудь!

[Твиллайт]

   Кольцо леса сжимается вокруг. Я, ива с ясенем и два дуба. И темный голый лес, в котором я не вижу отдельных деревьев — все сливается перед глазами, а во рту привкус крови.
   — Ты останешься здесь, — улыбается она светло и нежно. — Прорастешь корнями в мою землю, взметнешь ветви к небесам, будешь пить дожди и слушать ветер, греться под солнцем и спать в морозы. Ты узнаешь истину, ведун, будешь смотреть, как вращается колесо времени, ронять в землю семена и листья. И если упадешь под топором недавнего зверя, что ж — такова судьба. Слушай, ведун, слушай песню своего сердца. Это не я пою для вас, я лишь даю вам услышать себя…
   Качается на почти сломанной ветви подкова, бросая круг тускло-золотистого света, и я боюсь обернуться назад, чтобы увидеть, горит ли в руках-ветках ясеня Кольстана освященный епископом меч. Где-то далеко, так далеко, что не найти дороги назад, остались святая стрела алтаря и цветные витражи окон. Им нет места в лесу потерянных душ, лесу, выращенном из тех, чья кровь ушла в землю, питая корни темных дев ланон ши — яблонь, выросших из крови и семени первых богов этой земли.
Что ж, если я не справлюсь, сегодня этот лес разрастется неслабо… Целая деревня да еще мы… Давай же, Виннар! Или шуметь нам листьями рядышком.
   И, словно откликаясь, вокруг меня поднимается круговерть гнилой листвы и веточек. Снова сбивается флейта, тянущая за крючок, всаженный мне в сердце, и нить от крючка лопается — я только всхлипываю от боли. Где-то далеко, далеко, далеко — сам не знаю, как буду искать дорогу назад — взлетает и опускается меч, расползаются по церковному полу черные лужи крови, скудные лужи, последняя жизненная влага уже истощенных тел. Виннар убивает, повинуясь моему приказу, и здесь, в темном лесу, вспыхивают серебряные огни, кружатся на ледяном ветру давно опавшие листья, мешаясь с лепестками: черное — с белым, гниль с ледяной свежестью, живой перегной для корней с мертвой красотой, уже навсегда бесплодной.
   — Что ж, — говорю я, и мои слова уносит ветер: — Давайте послушаем и мою песню, госпожа.
   И флейта меняет ритм и мотив, и я слышу то, что недослушал там, в церкви.
   Что беречь и бояться чего теперь,
   заходите под бури рёв,
   боги, боги, войдите, открыта дверь,
   обещаю приют и кров!
   Я собираю теплое серебро чужой жизненной силы, тяну из него нити, сплетаю сеть. Не видя, знаю: за моей спиной сплетаются ветви ясеня и ивы, одни — упрямо твердые и сильные, другие — гибкие, податливые. Но кому легче на таком ветру — тот еще вопрос. Ветер бьет в лицо, не позволяя вдохнуть, срывает с лица слезы, а с губ — дыхание. Темный ветер чужого мира, где мои ноги вот-вот врастут в холодную мокрую землю, а руки забудут, как плести чары. Нет уж!
   Из тумана, со спутанной бородой
   и корявей ветлы ветвей,
   Боги, боги, вы слышите надо мной
   перестук, перезвон смертей?
   Поднимитесь из бездны, за пир, за стол,
   заходите — открыта дверь!
   Если кровью наполнены чаши, то
   пейте жертву своих детей!
   Ветер ломает ветви деревьев, швыряет какие-то комки, и я понимаю, что это птицы, лишь когда ворон в вышине отзывается их писку карканьем. Ветер, тугой, холодный, обтекает меня, рвется к ясеню с ивой, и я вижу его струи, несущие смерть, но ничего не успеваю. Где-то далеко, все так же невыносимо далеко юный рыцаренок роняет на пол епископский меч и обнимает девчонку-сорнячок, закрывая ее собой от ветра, подставляясь под хлещущие струи. И ветер обрывается — в лесу снова тихо, смертельно тихо, и, наконец-то, все складывается как надо: плавно опускающаяся с моих пальцев сеть, Виннар в паре шагов — и поднятый им с пола нож. И точно как незадолго до этого — быстрый взмах рукой.
   а потом… пусть колокол бьёт потом
   перестук, перезвон смертей.
   Ланон ши кричит, тонко и пронзительно, как умирающая от стрелы лань. Моя сеть опутывает ее, и темные ручейки, текущие от стволов, иссякают. Я шагаю вперед, закусив губу, чтобы не кричать от полосующей сердце тоски. Девочка, нежная, светлая, как яблоневый бутон, опускается на черную гниль палой листвы. Под холмиком едва наметившейся груди торчит нож Виннара, и ткань вокруг не мокра от крови, а будто растаяла: в дыру видна чернота — то ли обгоревшая кожа, то ли уголь.
   — Ты такой же, — шепчет она, не пытаясь подняться с каменного пола, залитого разноцветными лучами из витражей, и лес вокруг тает, как тяжелый сон, от которого едва проснулся, и еще не осознаешь уходящего, еще наполовину в нем… — Тоже хочешь свободы. А мы… Мы хотим любви, вашей любви, горячей, живой… Все еще живой… Он так смотрел на меня в свете костра, как никто… никогда… как на смерть и жизнь сразу. Он… сам… пошел… Я не чаровала, клянусь…
   — Я верю, — хрипло говорю я, опускаясь рядом на колено. — Верю, да…
   — Мы просто хотим любви, — повторяет она детским голосом, и кровь, текущая из уголка рта, пачкает белое платье. — Держим вас, чтобы уберечь, защитить, чтобы любить… Всегда любить, вечно…
   — Нет! — кричит кто-то сзади. — Убейте ее! Он умрет! Она заберет его!
   — Так не выходит, — говорю я, склоняясь еще ниже. — Мы не любим насильно, дева. Это не любовь, это корни, которые не дают сдвинуться с места. Они хороши для деревьев, не для нас. Отпусти его, прошу. Отпусти всех, кто еще жив. Пусть он вспоминает тебя до конца жизни — чем не месть?
   — Ты… понимаешь… — улыбается она. — Ты прав… Тоже знаешь, как это, да? Я… отпущу. Просто обидно… Я хотела увести его с собой, любить, дать счастье.
   — Нам не дают счастье, как милость, — говорю я, грея в руках маленькую холодную ладошку. — Мы берем сами. И сами отдаем — сколько можем и даже больше.
   — Значит, вы выросли.
   Она прикрывает глаза. Я же, напротив, поднимаю взгляд, легонько качаю головой. Виннар нехотя опускает меч.
   — Не бойся, воин, — журчит иссякающий ручей. — Я не заберу твоего спутника. Но тебе не простится. Бойся спать под яблонями, бойся их плодов и листьев, тени ветвей и…
   Она кашляет и выгибается, улыбаясь болезненно и жалко. От ножа тянет дымом, и я берусь за рукоять, но слышу хриплое предупреждение аугдольвца:
   — Осторожно, ворлок…
   — Ты знаешь, — шепчет она, не открывая глаз. — Сделай это, проводник. Дай мне уйти. Я клянусь, что не заберу никого…
   — Леанон!
   Кольстан отталкивает меня, падая рядом на колени. Прижимается губами к ладони фейри, то ли плача, то ли скуля, как щенок. Выдыхает единым стоном:
   — Леано-о-о-он…
   — Ты вспомнил, — улыбается она, все так же не открывая глаз. — Теперь уже не забудешь. Никогда не забудешь. Мой мальчик у костра.
   — Кольстан! Меня зовут Кольстан!
   Дурак. Непредставимый, невозможный, я даже не верю, что он это делает…
   — Нет! Коль! — кричит Изоль, пытаясь подняться. — Не говори…
   — Меня зовут Кольстан, — шепчет мальчишка. — Я люблю тебя. Я уйду с тобой. Леанон, моя Леанон…
   — Заканчивай, ведун, — просит она, не открывая глаз. — Прошу. Ради того, кто и сейчас твой щит. Того, кто отпустил...
   — Виннар, убери мальчишку, — говорю я.
   Но рыцарь сбрасывает руку северянина, поворачивается ко мне:
   — Что? О чем она просит?
   — О смерти, болван, — не выдерживаю я. — От таких ран не исцеляются. Хочешь, чтоб она умирала долго и в муках? Это для нас железо холодное, а ее оно жжет, как угли.
   Вскрикнув, он пытается вытащить нож, но Виннар просто заламывает локти рыцаренка назад, легко удерживая почти на весу.
   — Не поможет, — говорю я, едва сдерживая злость. — Можешь у нее спросить. Проклятье, ты же выбрал! Ей не дает умереть только клятва.
   — Он прав, любовь моя, — нежно говорит фейри, и я знаю, чего ей стоит эта нежность — с раскаленным железом в сердце. — Отпусти меня. Просто отпусти. Ты свободен — отпусти и меня…
   — Леанон… — всхлипывает мальчишка, давясь воздухом. — Уберите руки… Леанон, я люблю тебя…
   — Тогда отпусти ее, щенок дурной, — рычит ему в ухо Виннар. — Хватит измываться! Она уже мертва!
   И это, наконец, помогает. Тихо и ровно, словно внутри него что-то сломалось, Кольстан повторяет за мной разрешение от клятвы, а потом Виннар отпускает его локти, и мальчишка падает на колени, держа руку фейри Леанон, пока я вытаскиваю нож — и снова вонзаю его в твердую, с трудом поддающуюся плоть.
   Ничего не происходит — поначалу. Просто смотрит в серость каменного свода, в самую его высь, мертвая девочка с прозрачно-белым лицом, и нечего сказать, и сделать уже нечего…
   — Вынеси ее, — с трудом говорю я, вспоминая, что нужно. — Вынеси во двор, положи на землю.
   Кольстан пытается поднять тело, оскальзывается в луже крови: не фейри, человеческой, — едва не падает. Мотает головой, отказываясь от предложенной руки Виннара. Наконец, поднимает на руки и идет к выходу, путаясь в белом платье ланон ши, волочащемся по полу.
   Виннар, хмыкнув, перекидывает через плечо так и не пришедшего в себя Рори. Я задерживаюсь возле Изоль. Девчонка сидит прямо на камне, обняв колени руками, уткнувшись в них лицом. Я трогаю худенькое плечико, говорю мягко, как могу:
   — Идемте, госпожа. Вам не следует здесь оставаться.
   — Самое место, — огрызается она дрожащим голосом. — Лучше бы…
   Голос срывается, и я вздыхаю:
   — Лучше бы что? Умереть и вам? Глупость, госпожа. Вы живы, многим здесь повезло куда меньше. Идемте. Он будет ненавидеть вас. А потом вспомнит, что любит.
   — Он никогда ее не забудет, — помолчав, говорит Изоль, поднимаясь с пола и отряхивая платье.
   — Не забудет, — соглашаюсь я. — Но женится, скорее всего, на вас. Если и дальше будете умницей.
   — Вы… тоже не верите? Что я его люблю?
   Вместо ответа я пожимаю плечами. Потом все-таки открываю рот, чтобы изречь совершенную ерунду, которая нужна ей сейчас:
   — Главное, что он это знает. Дайте боли утихнуть, госпожа. Есть время для смерти — будет и для жизни.
   Мы выходим из церкви, и Изоль преспокойно идет сама, осторожно обходя лужи крови, трупы с перерезанным горлом и просто бесчувственные тела, но на крыльце ей вдруг сразу нужно опереться на мою руку. Хмыкнув, я почти выношу хитрую бестию во двор.
   Кольстан стоит на коленях посреди двора, не замечая, кажется, ни дядюшки, ни Виннара с Рори, ни меня. Перед ним на земле тает тело ланон ши. Просто тает, как льдина на солнце, стремительно и жутко, пока, наконец, не впитывается в землю, оставляя влажное пятно. И только тогда Кольстан поднимает на меня невидящий взгляд. Шепчет:
   — И это… все? Как же…
  — Она фейри, — говорю я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего, вообще ничего. — Они уходят иначе, мессир. Вы ничего не могли сделать.