Год некроманта, роман, темное фэнтези (осторожно: содержание 18+)

[Твиллайт]

Эрэа Твилайт, большое спасибо вам за продолжение. Выздоравливайте побыстрее 

Спасибо.) Видимо, пожелания помогли.)

И это здорово - потому что так хочется для этих двоих, и для Греля, и для Женевьевы, хоть капельки счастья. Тем более, что в них хватит жаркого внутреннего огня, чтобы согреть друг друга - несмотря на всё то, что у них за плечами и что их еще ждет впереди... А средневековые и возрожденческие итальянские карнавалы - это было что-то, конечно. Так что с нетерпением буду ждать описания того, какие они в Молле .
И еще хотела спросить: а Стрелы Баора - это, получается, намек на Балора? С его смертоносным оком?

Как приятно, когда аллюзии ловятся на лету.) Да, Баор - это отсылка к Балору, потом расскажу об этом в тексте. Секретное оружие фейри, которое помогло Игнацию свалить все на них. Ну, и любовь просто обязана случиться же!)))

Большое спасибо за такое интересное и большое продолжение.

Разве не держится Церковь, как птица в полете, на двух крыльях — власти местного епископата и инквизиториума?

Только эти крылья с энтузиазмом перья у друг друга дергают.

 

И не мог не подумать, что цена жизней тысяч людей и благоденствия целой страны — жизнь одного человека. И несмываемый грех, разумеется. Но мало ли грехов на его, Домициана, совести?

Герцог явно поторопился делится творческими планами с епископом.

Амулету фейри недолго лежать без употребления.

Бедняга Санс, его чистой душе придется окунуться в грязь большой политики.

Бедная девочка… Служители епископского суда были слишком суровы с тобой.

Да-а, инквизитор с блеском играет роль "хорошего полицейского". Женевьева оказалась полностью в его власти.

О да!) Именно, все так и есть.))) Но Женевьева сама разберется, она женщина умная, хоть и верующая. Только дети ей куда дороже веры.)

[Твиллайт]

Глава 13 Флейта Ланон Ши. Предрассветные сны

      — Три принца вечером в саду
      Играли в мяч, да на беду
      К ним вышла Эллейн, их сестра…
      Склонившись над ретортой, он невесомыми касаниями ладоней управляет огнем. Послушное пламя лижет стекло то сильнее, то слабее, а он мурлычет сосредоточенно, не обращая внимания ни на что, кроме бурления зеленоватой жидкости в запаянной реторте.
      — Лови! — ей крикнул младший принц,
      Но мяч за церковь улетел.
      За ним бежит принцесса вслед:
      Проходит час — принцессы нет…
      Он часто напевает за работой, и тогда надо сидеть тише мыши рядом с голодной кошкой, чтобы, упаси Темный, не помешать. Впрочем, я и так стараюсь не торчать перед глазами лишний раз, только получается плохо: Керен смотрит на меня, когда ему нужно. А вот видит, кажется, всегда.
      В реторте клубится мутная взвесь, зато в другом сосуде, куда через стеклянный змеевик уходил драгоценный пар, на донышке собралось несколько прозрачных капель с едва уловимым зеленоватым оттенком. Зачем он показывает мне это? Все равно я так не смогу. Мне со своим даром даже подходить ближе пары шагов нельзя, чтоб эманации смерти не испортили зелье. Как-то я спросил. Он просто пожал плечами и терпеливо повторил в очередной раз, что лишних знаний не бывает. Вдруг, мол, пригодится? Я еще не знаю, что да — пригодится. Когда через несколько лет встречу Ури и начну его учить основам. И вот тут я понимаю, что сплю. Ведь откуда мне знать про Ури — сейчас? И что это — сейчас? Где оно? Когда? Тихонько звякает стекло колбы — и я вспоминаю. Убежище Керена, тысяча двести двадцать восьмой год от пришествия света истинного, мне же — двадцать три. И я здесь восьмой год.
      Вот теперь помню все, что будет дальше, и от обреченности становится тошно. Он снимает реторту с огня и затыкает горлышко пробкой. Значит, даже пары ядовитые… Отправляет змеевик в котел с горячей водой: это моя работа — отмывать все после его экспериментов. Поворачивается ко мне:
      — Полей на руки, мальчик.
      Молча встаю со стула, лью приготовленную воду на узкие, безупречно чистые ладони и пальцы. Струйки сбегают в чан, пахнет лавандой мыло… Я не смотрю ему в лицо. Может, обойдется? Но сон — невыносимо четкий и ясный — никогда не заканчивается иначе. Подаю полотенце: теплое, тоже пахнущее цветами. Он вытирает руки досуха, вешает его на крючок. До чего же невыносима его дикая, нечеловеческая аккуратность! Все всегда на своих местах, везде полная чистота и порядок, у каждой вещи свое предназначение. Вот — полотенце, им вытирают руки. Вот стол — на нем только работают. А это — я. Ученик, поломойка, постельная игрушка… Ненавижу.
      Он смотрит молча, слегка растянув губы в подобии улыбки. Потом хмыкает.
      — Через час придешь в спальню. И вино захвати.
      Уходит. Я стою, вцепившись пальцами в край стола, чтоб не заорать ему вслед, не выплеснуться грязной бранью на сияющую чистоту лаборатории, не расколотить что-нибудь бесценное… Наконец, перевожу дух и поправляю ошейник: то ли правда жмет, то ли кажется. Приду, конечно. Куда я денусь? Час, значит, на подготовку… Ванну и прочее. Чтоб ты сдох, — повторяю привычно, как молитву. — Чтоб ты сдох: медленно, в муках, осознавая каждый миг. Чтоб ты сдох, Керен. Мне бы твое настоящее имя, а не этот огрызок. И час без ошейника покорности. Всего час! Хоть бы даже и этот — перед спальней.
      Когда захожу, он лениво перелистывает книгу, продолжая напевать про принцессу Эллейн, украденную королем сидхе. Баллада едва ли на середине. Чайльд-Гарольд, младший принц, только выехал спасать сестру и двух старших братьев, успевших сгинуть без следа. С мечом из холодного железа против всех чар Волшебной страны! Дурак железнолобый, но сказочные принцы все такие. Странно. Получается, без меня он не пел? Я привык замечать все, что касается его: да-да-да, лишних знаний не бывает — уж это я запомнил. Кто знает, что может пригодиться? Не поднимая глаз от книги, он хлопает ладонью по кровати рядом с собой, словно подзывая собаку. Я ставлю вино и стаканы на столик рядом с маленьким золотым подсвечником, послушно сажусь, стараясь не прикоснуться. От него пахнет мятой, чабрецом и чем-то горьковато-смолистым, так что хочется вдохнуть полной грудью и держать этот запах в себе, пока будет хватать дыхания. Если закрыть глаза, покажется, что сидишь на летнем лугу, но не на солнце, а под полной луной — аромат холодный и резковатый.
      — Семь сказаний о камнях и травах прочитал? — интересуется он.
      — Да, — чуть хрипловато отзываюсь я.
      — И как? Что понял?
      — Что за могущество и знания надо платить, — мой голос звучит мертво даже для меня самого. — И что если правильно спросить — ответит даже то, у чего нет голоса...
      — Грель, за столько лет пора бы и привыкнуть, — неожиданно мягко говорит мой мучитель, откладывая книгу и откидываясь на высокую подушку у спинки кровати. — Не в первый же раз. Да тебе и самому нравится в итоге.
      Он прав. От его правоты хочется свить петлю или воткнуть скальпель себе в горло, но ошейник, разумеется, не позволит этого сделать. Мне нравится. То, что начинается с отвращения, на удивление быстро переходит в удовольствие, заставляющее стискивать зубы, чтобы не стонать и не просить еще. Он знает меня до малейшего уголка: и плоть, и душу. Знает, как прикоснуться, что и когда сказать… И так каждый раз — от омерзения к наслаждению. И снова к омерзению, когда прихожу в себя. Я не златовласая принцесса. За мной не явится никакой Чайльд-Гарольд.
      — Тебе двадцать три, Грель, — повторяет он то, о чем я думал недавно и, как обычно, не обращая внимания, что я ничего не говорю. — Тело требует своего, как ни крути. Кого тебе стыдиться, дурачок?
      Вместо ответа я ровно, медленно и глубоко дышу. Сам научил, как сохранять равновесие. Только все прежние уроки вылетают из головы под внимательным взглядом ярко-зеленых глаз. Сегодня в них ни малейшего мутно-болотистого оттенка, как бывает, когда у него болит голова. И эксперимент, похоже, удался. Значит, все будет надолго и всерьез, до самого утра…
      — Почему? — неожиданно для самого себя спрашиваю я. — Почему тебе не все равно, что я чувствую?
      Он пожимает плечами.
      — Было бы гораздо проще и приятнее, мальчик. Никаких искусанных губ, никаких слез в подушку — потом, когда ты уходишь.
      — Я не плачу! — вспыхиваю я.
      — Да, знаю. Давно не плачешь, — чуть криво улыбается он. — Научился. Это хорошо, как ты думаешь?
      И, не дожидаясь ответа, продолжает:
      — Завтра я уезжаю. На месяц примерно. Представляешь, столько времени — и без меня.
      Улыбается, уже по-настоящему. Ну да, у меня дыхание перехватило. Месяц свободы! Делать, что захочу, спать в одиночку… Библиотека без присмотра! Лаборатория… Бывало такое и раньше, но роскошь редкая. И никогда — так надолго.
      — И что? — интересуюсь осторожно.
      Он закладывает руки за голову, вытягиваясь на постели, смотрит на меня долго, насмешливо.
      — Хочешь — отпущу погулять? Наружу… Куда пожелаешь.
      Я даже думать боюсь, что это всерьез. Мы, конечно, выезжали из убежища Керена во внешний мир, и в последнее время даже нередко. Но он всегда был рядом, каждое мгновение. Рассказывал, показывал: от различий в одежде и говоре у встреченных людей, до способов предсказания погоды или ловли рыбы. Учитель. Наставник, чтоб его. Пару раз мы гостили в богатых замках, где мастера Керена, ученого целителя, принимали с почтением, доля которого доставалась и его ученику. А иногда ночевали в лесу, и он водил меня к сверкающей в лунном свете реке, где плескались нагие девушки невыносимой красоты… Будь это кто-то другой — я бы ждал этих поездок, словно чуда… Но он и тут все умел испортить парой слов, якобы случайным прикосновением на людях, ночью в дешевой гостинице с тонкими стенами, где даже стонать нельзя — разве что в подушку. Или узкую ладонь, умело зажимающую рот. Наружу — одному? В лес, горы или в город — к людям! Не верю… Не верю такому счастью.
      — Хочу, — сдержанно соглашаюсь я, хотя кого бы обманула моя сдержанность. — Отпустишь?
      — Непременно, — улыбается он. — Только не даром. Прекратишь строить из себя недотрогу. Хотя бы на одну ночь. Согласись, одна ночь за месяц свободы — не так уж и дорого.
      — А если не соглашусь? — проталкиваю слова сквозь пересохшее горло.
      — Тогда ляжешь со мной просто так, как раньше, — хмыкает он. — И поедешь со мной. Тоже — как раньше.
      Под его взглядом я опускаю глаза, стискиваю сложенные ладони между коленей. Одна ночь. Ну кого я обманываю своим ненужным сопротивлением? И какой от него толк? Восемь бесконечных лет, когда он не просто превращал меня в подстилку, но заставлял смириться с этим. Каждый раз мне все легче потянуть за шнуровку на рубашке, расстегнуть пряжку ремня. Каждый раз все проще и приятнее подставить ему губы и обнять, когда он приказывает. Только по приказанию! Но легче ведь. И мы оба это знаем. А месяц без него и в большом мире — не просто счастье свободы. Я бы мог найти другого колдуна, чтобы снять ошейник. Ну, хоть попробовать… И это окончательно перевешивает чашу весов. И я киваю, помня, что так уже было: однажды — наяву, и множество раз во сне — как сейчас. От этой мысли становится немного легче. Сон — это ведь не по-настоящему? Только вот проснуться не выйдет — это я тоже знаю.
      — Хорошо, — просто и спокойно говорит он в ответ на мой кивок. — Вот и договорились.
      — Что мне делать? — с трудом шевелю словно замерзшими губами.
      — Успокоиться, — все так же серьезно, без малейшей издевки, отвечает он. — Не бояться: больно сегодня не будет. Сделать вид, что ты со мной по своей воле. И вообще — в первый раз. Если что-то не понравится — скажи, я перестану. Только не говори, что тебе не нравится все: не поверю.
     

[Твиллайт]

 На последней фразе он все же улыбается. Чуть-чуть, и совсем не обидно. Сев, кладет мне руку на колено — я привычно сдерживаю дрожь.
      — Перестань уже, — говорит он почти с сочувствием. — Я ведь знаю, что и как ты любишь. Хорошо, не ты, — поправляется сразу. — Не ты, а твое тело. Только решать все равно тебе, а не ему.
      Снова кивнув, я непослушными пальцами тяну воротник рубашки, пытаясь распустить узел на шнуровке. Дергаю, затягивая еще сильнее. Через несколько мгновений его прохладные пальцы ложатся поверх моих, и я изо всех сил пытаюсь не скосить на них глаза. Смотрю на ковер, на так и не распечатанную бутылку вина — куда угодно, лишь бы не на него. На золоте подсвечника играют блики… Вот же проклятье! И правда, недотрога. Бордельная…
      Ему даже мои пальцы на узле не мешают. Распускает шнуровку, помогает мне — неловкому, закаменевшему — стянуть рубашку. Обнимает за плечи, нежно и мягко притягивая к себе. Проклятье, тысячу раз проклятье! До чего же проще было, когда я мог прикрыться фальшивым несогласием. Как себя обманывать сейчас? Когда его ладони проходят по моей спине, мгновенно теплея — и я не могу отодвинуться, только сжимаюсь.
      — Тише, — шепчет он мне в ухо, грея его дыханием. — Я не буду торопиться. А ты можешь ко мне прикоснуться. Помоги мне раздеться. Пожалуйста. Если хочешь…
      Если? Если хочу? То ли мир сошел с ума, то ли я. Его рубашка на ощупь мягкая, плотное льняное полотно обволакивает плечи, как лучшая замша. Лен так не умеет, но ради него, сидхе-полукровки, старается… Любая вещь считает за счастье служить ему. Видимо, я все-таки не вещь. Этот узел под пальцами распускается легко и сразу. Перед тем, как снять рубашку, провожу ладонями по его плечам, вдыхаю изменившийся запах. Розмарин, шалфей, зверобой и еле уловимый привкус розы, — он научил мне отличать по запаху любые травы, хоть в питье, хоть в благовониях. Несложная наука, если у его спокойствия один запах, у желания — другой, а у дурного настроения — третий. Но такого запаха я не знаю — и от этого еще тревожнее. Светлые волосы, связанные в длинный хвост, рассыпались по спине. Можно распустить? Не рискну, пожалуй. У сидхе свой этикет, и я не помню, чтоб Керен распускал волосы в постели. Керен… Ну что, пора назвать его по имени? Он когда-то разрешил, как раз на такой случай…
      Теперь он сидит спиной к огню, и глаза кажутся совсем темными. Темная зелень, как в речном омуте… Тысячу раз виденное лицо — и словно впервые. Как так вышло, что я сразу согласился? Надменно очерченный рот, высокие скулы… Прикоснуться? Тонкие брови над чуть тяжеловатыми веками, едва заметная горбинка носа, словно он был когда-то сломан… Он позволяет себя разглядывать, словно и правда все в первый раз. Смотреть, прикасаться… Когда сам снимает рубашку, я не отодвигаюсь, снова кладу ладони, теперь уже на гладкую горячую кожу, дурманно пахнущую травами и медом. Горьким медом… Он отводит взгляд первым, чуть усмехаясь, опуская ресницы, пряча под ними темный огонь. Расстегивает пряжку на моем поясе, помогает снять штаны… Сделать вид, что все по доброй воле? Давай, Грель, делай… Кого это обманет? Мне и вид уже делать не надо: под осторожными уверенными касаниями моя плоть вспыхивает сладким огнем… Слишком хорошо он меня узнал за эти годы, слишком приучил к своему запаху, вкусу губ и кожи, ритму дыхания. Разве я знаю его хуже? Разве я вообще знаю о нем хоть что-то?
      Где-то далеко трещит камин, рассыпаясь искрами. У меня словно затычки в ушах — слышу только его рваные вздохи. Когда мы успели лечь? Когда он успел распустить волосы? Светлая волна рассыпалась по его плечам, завесила наполовину лицо, отгораживая нас обоих от мира. Почему сегодня он не указывает, что делать — совсем ничего?
      Шалея от безнаказанности, я запускаю пальцы ему в волосы, перебираю длинные пряди, пропускаю через пальцы, дышу ароматом. Он улыбается. Почему-то он очень грустно улыбается. Никогда не видел у него такой улыбки — и не хочу. Не хочу больше видеть его таким. Иначе… Иначе я и вправду могу поверить, что ему не все равно, что я для него не просто удобная постельная грелка, развлекающая глупым сопротивлением. Почему он так со мной? За что? Если бы он просто меня учил, как делал это все время! Учил — и все. Я бы боготворил его! Я бы жизнь за него отдал. Или — ему.
      Свободной рукой я обнимаю его, почти лежащего на мне, за плечи, подставляю губы. Нет, уже сам целую… Так, как учил он: от невесомых прикосновений к нежной горячей глубине рта. Задыхаюсь — так это сладко и правильно, так невыносимо и безупречно. Очаровал он меня, что ли? Да нет, я бы понял. Грош мне цена — если не понял бы. Он чуть сдвигается влево, к стене, отрываясь от моих губ с явным сожалением, позволяя отдышаться, как в учебном поединке. Откидывает волосы назад, обнажая лицо — блики огня от камина золотят скулы, зажигают искры в травяной зелени глаз. Нестерпимо хочется облизать губы, слизать с них его вкус — и я позволяю себе это, глядя ему прямо в глаза, осознавая, что он тоже это видит и понимает. Видишь, да? Я делаю все, что ты хочешь. Я сдался…
      — Керен… — шепчу я, не отводя взгляд. Под пыткой ошейником не отводил, когда от боли в глазах темнело — и сейчас выдержу. Наверное. — Керен, прошу тебя…
      — Конечно, мальчик, — чуть криво улыбается он. — Все, что захочешь. Вот — ничего страшного. Ты привыкнешь…
      Да, я привыкну. Он всегда прав — уж это я успел понять. Главное, согласиться один раз, потом пойдет, как по маслу. Он пообещает мне еще что-то, очень нужное, важное, соблазнительное — и согласиться будет проще простого. А потом мне просто понравится — это он умеет не хуже, чем быть правым. Я понимаю это. И он понимает тоже. И когда он меня целует, я подаюсь всем телом, прижимаюсь к нему, обхватывая за плечи, покоряясь полностью: и телом, и душой — все равно они давно принадлежат ему по договору — и стыдиться здесь некого. Опираюсь на левый локоть, пока его ладони придерживают меня под лопатки. А правую руку совершенно бездумно, не понимая, что делаю, роняю на тяжелый золотой подсвечник у кровати. В глазах Керена успевает вспыхнуть понимание — но рука срывается сама, по короткой дуге от столика к беззащитному виску. И проклятый ошейник впервые не срабатывает, позволяя мне это.
      Боль! Судорога скручивает тело от горла до ступней. Кажется, я кричу. Нет, только хриплю — и вокруг уже не полумрак спальни, а серое зимнее утро. В окно, еще не забитое на зиму досками, неуверенно светит затянутое дымкой солнце: одна ставня ночью раскрылась, и остатки тепла выдуло подчистую. Я сажусь в постели, кутаясь в одеяло из овечьей шерсти, задыхаясь и растирая горло. Ну да, сон. Один и тот же, снова и снова. И всегда, кстати, к неприятностям. Только на этот раз я недосмотрел его до конца, что-то помешало.

[Твиллайт]

— Грель! Эй, Грель, чтоб тебя! Да очнись ты, засоня! Сдох, что ли?
      Это с улицы. Под окном глубокая лужа, текущая со скотного двора, так что близко не подойти, и кто-то орет с нескольких шагов. Виннар… Вот кому спасибо за прерванный сон. Что ему нужно-то? Я морщусь, вспоминая вчерашний вечер, потом прочищаю горло.
      — Виннар! Какого тебе?
      — О, проснулся! — откликается зычный голос с характерным аугдольвским выговором. — Выползай давай, тут такое творится!
      Растерев виски, я выныриваю из-под нагретого одеяла, быстро натягиваю промерзшую за ночь одежду. Зараза… Что у них может твориться? И даст ли мне кто-нибудь горячей воды и завтрак? Солнце встало не так уж давно, но это зима, хозяин должен был растопить печь три-четыре часа назад. Так, сапоги… К подошвам прилипли комья грязи — это я вчера по двору прошел. Ладно, потом почищу. А с утра, похоже, ударил мороз. Это хорошо, мне ведь надо к реке. Интересно, вспомнят ли речные девы, как мы с Кереном гостили у них? И захотят ли говорить со мной? Куртка, пояс с ножом… Собирая волосы в хвост, вспоминаю вечер. Надо же было этому священнику забрести на постоялый двор. Тройка наемников в общем зале уже успела позвать меня за стол — ребята гуляли широко, от души. И от души же хотели угостить явного собрата, скромно сидящего в уголке над опустевшей тарелкой и стаканом пива. Я уже почти отказался, но тут Темный принес священника, мелкую остролицую крыску с внимательным взглядом, — а четверо гуляющих наемников — это куда привычнее и понятнее, чем трое наемников и один подозрительный путник. Вот и пришлось сделать вид, что я с ними, только отходил ненадолго. Только вино было лишним… И дрянным к тому же, от хорошего голова так не трещит. А может, дело в том, что я слишком много пил после возвращения из Колыбели и слишком долго не брался за настоящую работу. Хорошо, что Мартин подкинул этот заказ...
      — Грель! — не унимается Виннар за окном. — Опять ты там заснул, что ли?
      Вот же горлопан. Но голос у северянина и вправду встревоженный. Что ж в комнату не зашел, если дело срочное? Тут и замков на дверях нет.
      — Иду! — отзываюсь я, действительно выходя из комнаты. Постоялый двор странно пуст. В коридоре, в общем зале — ни души! Вернуться в комнату за мечом?
      Виннар топчется посреди двора, короткая светлая борода утыкана соломинками, будто он ночевал на сеновале, в выцветших голубых глазках под широкими нависшими бровями прячется тревога. Были бы глаза карие — вылитый медведь. Одет по полной форме, хоть сейчас в седло. Короткий меч на поясе, подбитая кольчужными кольцами куртка и штаны из теплой шерсти с подшитыми кожей штанинами, рукавицы мехом внутрь. Война рядом, а я проспал? За широкими плечами северянина, способными перегородить небольшие ворота, маячит чья-то рыжая макушка.
      — Вот, послушай, — хмуро выплевывает Виннар, отходя в сторону. — Ты местный. Может, поймешь, что он несет.
      По сравнению с Виннаром я и в самом деле местный, хотя родился милях в пятистах отсюда. Но Аугдольв намного дальше. Что ж, послушаем. Мальчишке лет четырнадцать-пятнадцать. Тощий деревенский заморыш с конопатым от оспин лицом шмыгает носом. То ли простужен, то ли просто замерз: одет мальчишка в рванье, да еще не по размеру, на ногах грубая обувка из сыромятной кожи. Сирота? Даже крестьяне детей стараются одеть потеплее. Вид такой, будто вот-вот задаст стрекача. Вот почему Виннар орал со двора. Боялся, что парнишка сбежит. У него еще и вид откровенно придурковатый…
      — Ну, парень, — говорю я как можно мягче. — Давай, рассказывай, что там у вас случилось.
      — Фри пшла! — выпаливает он. — Фри пшла, всих сбрала в церкф. Зыла, совсем зыла фри… Гспадин рыцрь крчит, к фри хочт…
      — Так, погоди… Погоди, парень, — прошу я все так же мягко. — Давай-ка помедленнее.
      Понятно, почему Виннар его не понял. Мальчишка косноязычен, да еще пары передних зубов у него не хватает. И испуган донельзя. Но поморгав и чуть успокоившись, он выдавливает то же самое куда разборчивее.
      — Фейри пришла, злая фейри. Все в церкви, и фейри там. А господин рыцарь не в церкви. Он туда хочет, а его не пускают. Очень злая фейри. Старого Фергюса убила, он у церкви лежит… И матушку Корин. И еще убьет, сказала. Фейри с дудочкой. Играет…
      Больше от него ничего добиться. Через всхлипы растирающий по лицу слезы и сопли мальчишка только и может, что повторять одно и то же про злую фейри с дудочкой. Фейри в храме? Бред какой-то…
      — Ну? — хмуро переспрашивает меня Виннар. — Понял хоть что-то? Откуда в храме взяться фейри, йотун ее забери?
      Пожимаю плечами.
      — Вот и я думаю — откуда? А что хозяева говорят?
      — Нет хозяев, — все больше мрачнея отзывается северянин. — Ни хозяев, ни прислуги, ни моих дураков. Рори с вечера все вокруг подавальщицы крутился. Мол, ей утром, чуть свет, в храм надо, украшать к празднику, так он ее проводит. Чтоб, значит, не одной красотке идти затемно. Жеребец стоялый… Так и ушел — я и не видел, когда. И Торкиля нет. Этот-то куда поперся? Я сам проснулся недавно. Башка трещит, будто по ней Громовик молотом лупил. А тут малец этот. Орет посреди двора, ничего не понять.
      — Теперь поняли, — говорю я.
      — Пойдешь? — в упор спрашивает Виннар, вычесывая пальцами из бороды солому.
      Пару мгновений я колеблюсь. Брать случайные заказы, да еще напрямую, да сразу после работы, когда округа гудит слухами, как потревоженный улей — верный путь в подвалы святых овчарок. Да и с кем договариваться? Видел я господина рыцаря, сопляк чуть постарше этого мальчишки, зато гонору на трех паладинов. До пропавших наемников мне дела нет. Мало ли, что пили вместе. Если рыцаренок жив, то уж наверное сообразит послать кого-то за инквизицией, которой сейчас вся округа кишит. А инквизиторы быстро приведут любую фейри к окончательной благодати. Только веселый жеребец Рори и его приятель, все подливавший мне вчера, до их появления могут не дожить. И фейри… Когда Мартин передал очередной заказ, я не сразу вспомнил, что уже бывал в тех краях с Кереном. Только искать фейри с отрядом инквизиториума за плечами как-то не с руки, а тут кто-то из Волшебного народа совсем рядом, в деревне...
      — Ладно, понял, — машет рукой Виннар. — Бывай тогда.
      — Погоди, — мрачно говорю я в широкую спину уходящего наемника. — Меч возьму. Седлай коня, только моего не трогай — зашибет.
      — Это точно, — соглашается, не оборачиваясь, лишь чуть замедлив широкий шаг, северянин. — Твой может. Хорош, зверррюга.
      Вернувшись в комнату и пристегивая к поясу ножны с полуторником, я обзываю себя дурнем похлеще косноязычного мальчишки. Сдались мне эти наемники! Когда же ты поумнеешь, Грель? Ладно, посмотрим… Если там и правда придется работать, вытрясу из рыцаренка оплату, пусть хоть все инквизиторы графства на пороге толпятся. А наемники, будем считать, свое вчера оплатили, ужином. Да и любопытно, что фейри в храме делать? Фейри… Из обычного моего арсенала, того, что в глубине тороков, против них мало что годится. Три грозди сушеной рябины, зверобой да ветка бессмертника. Я с ними встретиться хотел, а не отпугивать… Горсть гвоздей — в другой карман. Соль в промасленном кожаном узелке, чтоб не отсырела — туда же. Вот интересно, что фейри сделала со священником? Немного поколебавшись, я выхожу из комнаты с тороками и молча пристегиваю их на Уголька под хмурым взглядом оседлавшего трех коней Виннара. Если придется убираться прямо от церкви, вещи здесь лучше не бросать. Это от фейри у меня в сумах ничего нет, зато остального, на радость любому инквизитору, хватает. И Виннар, кстати, сам собрал коней, будто в дорогу.
      — Если вытащим парней, в долгу не останусь, — бросает он уже из седла, подбирая поводья других лошадей.
      — Проставишься, — усмехаюсь я. — Только вино бери получше. Не к тебе одному Громовик с молотом заглянул…
      Серое небо на глазах заволакивает тучами еще плотнее, тусклый свет просачивается сквозь них, рассеиваясь по пути, и теней нет. Отчего же мне тогда кажется, что на лице ухмыльнувшегося Виннара глаза поблескивают из глубокой тени?
      Деревня отсюда примерно в паре миль. Хозяин выстроил постоялый двор у дороги, но так, чтобы и путники мимо не прошли, и деревенским недалеко было. Дорога неплохая, с утра приморозило, и мы быстро въезжаем в деревню. Наконечник стрелы на крыше церкви видно издалека: он тускло золотится, грозя низким тучам проткнуть тяжелое от воды брюхо. Деревня будто вымерла. Ни лая, ни мычания скотины, ни один мальчишка не выскакивает полюбопытствовать на проезжающих всадников.
У очередного двора я останавливаюсь, слезаю с лошади и под вопросительным взглядом Виннара поднимаю увесистый камень. Будка не пуста, в глубине хорошо виден рыжий мех. Треск! Камень отлетает от доски, но собачонка не выскакивает следом, чтобы поднять тревогу на всю деревню. Подойдя ближе, тыкаю свернувшийся рыжий клубок меха концами ножен. Тихое поскуливание — и больше ничего.
      — Погоди, я сейчас, — говорю подошедшему Виннару и рукой в кожаной перчатке вытаскиваю за шиворот небольшого остромордого щенка, похожего на лисичку. Щенок повизгивает, пряча морду и поджав лапы к брюху, но глаза у него чистые, нос холодный и шерсть блестящая. Совершенно здоровая собачонка, только напуганная донельзя. Стоит опустить на землю и убрать руку, как она влетает обратно в будку.
      — И что? — интересуется Виннар, нетерпеливо встряхивая поводьями.
      — Ничего, — пожимаю плечами я, возвращаясь в седло. — Просто глянуть хотел.
      — Глянул? Тогда поехали…

[Твиллайт]

Он неглуп, Виннар-северянин. И если мне придется работать, увидит куда больше, чем хотелось бы показать чужаку. С этим надо что-то решать. Но он поминает бога грозы и йотунов, а Единый пришел на север еще позже, чем к нам. Ладно, подождем, пока прояснится хоть чуть-чуть. Собаки напуганы, люди то ли ушли, то ли тоже попрятались. Птицы… На каждом дереве вдоль дороги неподвижно нахохлились пернатые комочки. Синицы, свиристели, зимородки, крапивники. Они сидят молча, не перелетая с места на место, не пытаясь устроить привычный переполох. И Виннар, тоже заметив это, передергивает плечами:
      — Весело тут, как на погосте.
      На погосте, положим, бывает куда веселее. Да вот хоть три ночи назад… Но не буду же я ему об этом рассказывать.
      — У меня подкова в кармане, — продолжает он. — Как думаешь, поможет?
      — У тебя меч на поясе, — напоминаю я. — Это поможет точно. А в Аугдольве есть фейри?
      Он долго молчит, потом снова расчесывает бороду пальцами и, наконец, отзывается:
      — Альвы. Мы зовем их альвами. Раньше было куда больше, а теперь… Они уходят. Чем больше церквей — тем меньше их.
      — Но ты поминаешь Грозовика и его молот, — негромко говорю я.
      — Ты тоже, — хмуро отвечает он. — Все мои предки пьют брагу у Одноглазого. В нашем роду не принято уходить с постели и без меча в руке. Что же мне, быть первым, кто не расскажет предкам новости, сев рядом за столы Вальхаллы?
      — Вряд ли ваши конунги думают так же, — могу только ответить я.
      — Значит, мне больше браги достанется, — хмыкает он. — А они пусть идут к своей благодати. Или йотунам в зад. Что за фейри, как думаешь?
      Я пожимаю плечами.
      — Мальчишка сказал, что это она, да еще и с дудочкой. Пока не знаю. Может, глейстиг, может, еще кто из темных дев. Но вряд ли Дивная госпожа из холмов. Те в людские дела не лезут.
      Если только им не нужен кто-то из людей, — насмешливо подсказывает память. Уж Керен точно был наполовину из Дивных. Но об этом мы не говорили. Никогда. Если это глейстиг, Виннар вряд ли получит своих парней назад живыми. Темные девы пьют человеческую кровь. Но зачем глейстиг церковь, и куда все подевались? Перед тем, как въехать на пригорок, где стоит храм, я лезу в карман и половиню свой букетик. Неудачно выйдет, если Виннар попадет под чары фейри. В драке тех, кто рядом, надо беречь как можно дольше, они прикрывают тебя собой. Он берет у меня ломкие стебли, смотрит вопросительно.
      — Спрячь под одежду, — говорю я. — Это земля Единого, но раз ты в него не веришь, вряд ли он тебе поможет. И держи меч поближе — это тоже холодное железо.
      Он кивает, пряча траву и сухие ягоды за отворот куртки. Я рассовываю свою долю по перчаткам. А потом мы подъезжаем к церкви.
      Каменная коробка в высоту больше, чем в ширину, от этого длинное строение кажется стройным спереди и тяжелым, приземистым, сбоку. Островерхая крыша с крутыми скатами, стрельчатые узкие окна, забранные цветными витражами… Круглое окно над дверью обращено на восток, ловя первые лучи солнца. На крыше, как и положено, стрела в круге. Наконечник недавно золотили. И деревянную дверь с резьбой ставили заново: дерево светлое, не потемневшее от времени. Я смотрю на место, где придется работать, стараясь не упустить ни малейшей детали. Лишних знаний не бывает, не знаешь, что и когда может пригодиться — я помню. Вокруг церкви ведьмиными метлами растопырили корявые голые ветви деревья. И ветви эти усыпаны темными пятнами. Большими, куда крупнее, чем в деревне. Вороны. Похоже, со всей округи вороны слетелись сюда, к церкви, перед которой застыло несколько людей. Священника нет… Может, я и зря ищу кладбищенского гуля в каждой тени, а инквизиторского пса в любой шавке, но не понравился мне вчера местный святой отец. Очень уж него взгляд был характерный, будто поверх прицела арбалета...
      Прежде чем подойти к ним, Виннар тщательно вяжет поводья лошадей к ближайшему дереву. Я привязываю рядом Уголька. Он, конечно, и так никуда не уйдет, выучен, как умеют учить коней только эшмарцы, но всякое бывает. А распустить хитроумный узел — дело пары мгновений, только дернуть по-особому. Вспоминаю, как во сне распускал шнуровку на рубашке Керена — щеки обдает жаром. Знал же, что этот сон к неприятностям…
      Люди перед церковью стоят тесно, кучкой, и, подойдя поближе, можно понять — почему. Светловолосый тощий рыцаренок издалека так похож на Ури, что меня мороз по коже пробирает. Только Ури не носил легкого доспеха. Он вообще оружия не носил… И сколько еще я буду вздрагивать, заметив светлые волосы? Доспехи на юном хозяине здешних земель старые, как бы ни прадедушкины, зато начищены так, что сияют ярче стрелы на церкви. Двое крепких мужиков, одетых по-простому, в меховые куртки и штаны, замерли по бокам. То ли прикрывают, то ли… удерживают? Ха! А ведь точно — лапищи на плечах рыцаря не зря. Неужели рвался подвиг совершать? Понятное дело, я бы в его возрасте тоже рвался. Непременно. Только я в его возрасте уже был у Керена. Сколько ему, семнадцать? И где его отец или кто постарше? Ладно, потом. Еще — низкий полноватый человек в темной длинной котте. Священник? Нет, стрелы на груди не видно. Да и многовато два священника на такую деревушку. Хотя храм у них немаленький, богатый храм. Но это не заслуга деревни, на постройку церквей дает деньги епархия. Местный люд разве что трудится на строительстве бесплатно, а лорду положено их кормить. И все довольны… Четверо, значит. Из всей деревни и близлежащего замка.
      — Что их всех, дракон сожрал? — в ответ моим мыслям бормочет рядом Виннар.
      Я молчу. Пусть сам говорит с рыцарем, а я еще ни разу в жизни не пожалел, что придержал вовремя язык. Пусть думают пока, что я тоже из людей северянина. И вот почему четверо стоят так близко: дело не только в том, что нужно удерживать рыцаря, на земле вокруг людей чем-то острым очерчен явно видный круг. И даже солью просыпан, хоть и едва заметно. А говорят, что народ забывает старых богов. Может, и забывает, да только до первой беды. Забудешь тут, если фейри по церкви, как у себя дома, гуляют… Но лучше бы рябину посадили у ворот — вернее было бы.
      — Господа вольные клинки! Помогите! Ради Света Истинного! — взрывается отчаянием и надеждой рыцаренок, едва мы подходим. Куда и надменность из взгляда подевалась? Глаза покраснели, словно парень плакал, губы дрожат. Но пытается держаться.
      — Помогите, прошу, — повторяет он, переводя взгляд с меня на Виннара и пытаясь определить, кто из нас старший. Виннар, глянув на меня, делает шаг назад. Маленький такой шажок — но всем сразу все становится ясно. Вот же хитрозадый медведь аугдольвский! Впрочем… он прав. Он тут на чужой земле, а я знаю, о чем спрашивать.
      — Что случилось, мессир? — спрашиваю я. — Мальчик из вашей деревни бормотал что-то о фейри, но мы, признаться, ничего не поняли.
      — Фейри, — судорожно кивает рыцаренок, едва ли замечая, что руки с его плеч исчезли. Понятно, пока он разговаривает с нами — никуда не кинется, а позориться хозяину замка перед наемниками не по чину. Интересно, Виннар заметил, что пару здоровяков перед этим тихонько подергал за рукава человек в котте? — Злобное нечестивое чудовище! Она зачаровала людей и заперла их в церкви, угрожая смертью. Выпустила только одного, чтоб дать мне весть! Да Миль-дурачок сбежал. В церкви моя невеста! Господа наемники, я щедро заплачу! Верните мне Изоль!
      — Этот человек, которого выпустила фейри, где он?
      Рыцаренок хлопает ресницами, потом растерянно смотрит на человека в котте:
      — Дядюшка?
      Ах, так это дядюшка… Буду знать. Интересно, кто у них казной распоряжается? И что значит — щедро? Впрочем, женихи обычно не скупятся. Это мужья порой готовы приплатить, чтоб спасение не удалось.
      — Боюсь, господа, — мнется дядюшка, — что с этим добрым человеком говорить бесполезно. Он лишился рассудка… Но если хотите, то вон он! У дерева.
      Действительно, чуть поодаль, шагах в двадцати, неопрятной грудой скорчился какой-то человек. По виду — обыкновенная деревенщина, ровесник нашего рыцаря. Остановившийся взгляд, струйка слюны из полуоткрытого рта, колени поджаты к животу, а руки — к груди и сжаты в кулаки, как у младенца в утробе. Вряд ли он передавал сказанное фейри в таком состоянии.       Приседаю на корточки, загораживая его спиной от местных и Виннара.
      — Эй… эй, парень! Ты меня слышишь?
      На ладонь, проведенную перед глазами, он внимания не обращает, на щелчок пальцами — тоже. Вытащив из кармана гвоздь, колю его в запястье. Ничего. Значит, придется всерьез. Повернув лицо безумца к себе, всматриваюсь в пустые глаза, постепенно соскальзывая все глубже в мутную тьму чужого сознания. Ничего! Накладывая чары подчинения, фейри выжгла его суть, чтобы было проще чаровать, сделав безупречное орудие для одного поручения. Рассказал, что велено — и сломался. Я уже видел такое. Керен показал мне, как это делается, а потом убил несчастного. Но он же говорил, что единожды записанное в разуме — стереть почти невозможно. Парень наверняка помнит все, что мне нужно, только знание это так глубоко, что не достать. Мне уж точно не достать. Вот Керен смог бы. Наверное, он даже смог бы вылечить парня, если б захотел всерьез. А я могу только вот так…
      Положив ладонь на шею несчастного, я нажимаю нужную точку, перекрывая артерию, и жду. Он не сопротивляется. Под моими пальцами стучит все медленнее, потом сердце встает… И как только серебряная нить, связывающая его душу с телом, рвется, я вливаю через пальцы свою силу в мертвый мозг, выворачиваю его наизнанку, как вор — хозяйский сундук в поисках добычи. Копаюсь в ворохе воспоминаний, терпеливо и быстро просматривая нехитрую жизнь. Тяжелая работа, драки после гулянок, какая-то рыжая девчонка на сеновале… Мертвые не могут утаить ничего. Вот! Огромные, нечеловеческие глаза цвета весенней листвы. Она подошла совсем близко. Приподняла его подбородок носком серебристой туфельки. Улыбнулась полными алыми губками. И голос у нее оказался такой же серебряный: «Приведите мне моего возлюбленного. Того, кто клялся мне и предал клятвы. Того, кто украл мое сердце и втоптал его в грязь. Приведите моего возлюбленного — или они умрут. Все умрут. Медленно и страшно буду я убивать их, пока не получу того, кого вы забрали».
      Голос смолкает. Нежный, такой живой и прекрасный — в мертвом разуме. Парню не повезло встретить некроманта вместо целителя. Но тем в церкви, кто еще жив, от целителя было бы мало толку. Теперь я знаю, кто пришел в храм Единого поиграть на дудочке. Мертвые — уже по-настоящему мертвые глаза смотрят в серое небо. Не самая плохая смерть для того, с кем случилось подобное. Я встаю, отряхиваю грязь с колена, которым нечаянно коснулся земли, и возвращаюсь к остальным.

[Tany]

Как всегда, завораживающе прекрасно!

[Твиллайт]

Как всегда, завораживающе прекрасно!

Спасибо.) История потихоньку развивается.)

[Dolores(9)]

Аж дыхание перехватило, пока читала. Мощно! И очень интригует, что же дальше 

[Твиллайт]

Аж дыхание перехватило, пока читала. Мощно! И очень интригует, что же дальше 

Благодарю.) Надеюсь, мы с героем вас не разочаруем.)

[Dolores(9)]

Аж дыхание перехватило, пока читала. Мощно! И очень интригует, что же дальше 

Благодарю.) Надеюсь, мы с героем вас не разочаруем.)

Даже не сомневаюсь. Все персонажи у вас очень яркие и самобытные 

[Красный Волк]

  И снова с огромным удовольствием присоединяюсь: завораживающе . И сюжет. И герои. И сама мелодика текста, которую хочется сравнить с вязью кельтского орнамента: изгибы, переливы, золото, киноварь - и накрывающее тебя с головой, когда вглядываешься в эту вязь, ощущение волшебства... Спасибо большое за продолжение, эрэа Твиллайт!  

[Твиллайт]

  И снова с огромным удовольствием присоединяюсь: завораживающе . И сюжет. И герои. И сама мелодика текста, которую хочется сравнить с вязью кельтского орнамента: изгибы, переливы, золото, киноварь - и накрывающее тебя с головой, когда вглядываешься в эту вязь, ощущение волшебства... Спасибо большое за продолжение, эрэа Твиллайт!  

Как говорит один мой друг, такие комментарии хочется распечатать, вставить в рамочку и повесить на стену.)))  Написала уже больше трети следующей главы, так что постараюсь скоро продолжить историю... Вам спасибо за чудесные отзывы, они очень стимулируют!

[NNNika]

Написала уже больше трети следующей главы, так что постараюсь скоро продолжить историю...

Поскорее бы! Очень хочется снова окунутся в Ваше волшебство.

[Твиллайт]

Написала уже больше трети следующей главы, так что постараюсь скоро продолжить историю...

Поскорее бы! Очень хочется снова окунутся в Ваше волшебство.

Вот именно этот эпизод тяжело идет.( Уже и дальше написала, а эти две части зависли. Но теперь еще одна осталась.)) Спасибо за комментарии.)

[Твиллайт]

   Рыцаренок и его свита смотрят на меня с надеждой, Виннар с хмурой тревогой, а у  дядюшки в глазах не прочесть ничего.
   - Он умер, - говорю я. – Не успел сказать ни слова. А вам что говорил?
   Юный рыцарь все так же растерянно пожимает плечами.
   - Нес какие-то глупости. Вернуть возлюбленного, который предал, иначе все умрут. Откуда нам знать, кто спутался с этой нечистью? Она даже имя не назвала…
   Да, не назвала. И зачем ей затевать такое, если можно было устроить все куда тише? Но если все деревенские – сколько их, кстати? – в, церкви то возлюбленный явно не там. Я испытующе смотрю на рыцаря, рядом тяжело сопит Виннар. Под нашими взглядами на бледной коже юнца вспыхивает румянец.
   - Что? – вскрикивает он, срываясь на фальцет. – Вы думаете, что… Это не я! Единым и светом его клянусь! Спутаться с богомерзкой нечистью? Моя невеста – самая прекрасная девушка на земле!
   На земле – это убеждает, конечно. Хоть бы сказал, что в графстве… Но вроде не врет. Ну, и не дядюшка это, думаю. Кто-то из пары молчунов-волкодавов? Даже не смешно. И почему они все не в церкви, а?
   - Мы вам верим, мессир, - успокаиваю я мальчишку. – Но, может, кто-то из деревенских вел себя странно? Рассказывал небылицы о девушках, пропадал надолго…
   Он задумывается, старательно вспоминая. Я перевожу взгляд на остальных. Двое молчунов мотают головами. Дядюшка морщит лоб, потом неуверенно пожимает плечами:
   - Нет, господа, ничего такого мы не припомним. Но нам не слишком известны деревенские сплетни. Страшно подумать, но если бы не случайность… Мы и сами попали бы под злые чары.
   Словно прочитав мои мысли, он рассказывает, как юный благородный сэр Кольстан, его драгоценный племянник, дитя безвременно усопших родителей, сделал предложение благородной леди Изоль, проездом остановившейся у них в замке. Леди, сироту и бесприданницу, как я понял, везли в монастырь. Сломавшаяся возле замка карета осчастливила молодых дурачков и сняла заботу с братьев леди, тут же согласившихся на столь достойный брак… Но отдать сестру жениху в одной сорочке братцам не позволила рыцарская честь, так что леди Изоль с компаньонкой осталась гостить в замке, а братцы вернулись домой, выскребать из сундуков хоть какое-то приданое, пока жених не передумал…
   - Благодарю за интересный рассказ, - прерываю я дядюшку. – Но если позволите…
   - Да-да, - торопится дядюшка.
   В общем, леди захотелось посмотреть на деревенский праздник и посетить храм, чтоб возблагодарить Единого. Понятное дело, было за что благодарить: сэр Кольстан куда лучше монастыря. Об этом дядюшка не сказал, но догадаться, право же, нетрудно… Виннар уже начинает терять терпение, но я дослушиваю до конца: как Кольстан, воспользовавшись отсутствием невесты, спустился в сокровищницу замка – звучит-то как! – чтобы сделать Изоль достойный подарок на обручение, а дядюшка в сопровождении двух слуг последовал за ним. Не иначе, полные сундуки драгоценностей ворочать? Подвал, вот как… Потому они и не услышали дудочку фейри. А потом, когда колокол в деревне забил в неурочный час и как-то странно, поспешили сюда, к церкви, повстречав посланца фейри. Кольстан послал за латами, дядюшка – за солью… А потом появились мы. О нас вообще никто не знал, только Миль-дурачок, ухитрившись выскользнуть из церкви, припустил мимо господ на постоялый двор, где работал на конюшнях. Это что, он моего Уголька чистил? Хотя вычищен конь отменно, чего уж. На это, видно, у Миля ума хватает. Что ж, теперь я знаю все, что могу узнать здесь.
   - Вы говорили о плате, - прерываю я бесконечные речи дядюшки.
   И прежде, чем почтенный родственник успевает раскрыть рот, Кольстан выпаливает:
   - Пять золотых каждому!
   Дядюшка кривится, словно впридачу любимый племянник обещал содрать с него шкуру и отдать нам на сапоги. Да, немало. Но я пожимаю плечами.
   - Должен сказать, мессиры, что работа того стоит. Мы попытаемся. Не выходите из круга. А лучше бы вам вернуться в замок. В подвал, чтоб наверняка.
   - Моя честь не позволит этого! – снова срывается на фальцет Кольстан и добавляет, глядя совершенно по-щенячьи доверчиво: - Возьмите меня с собой, прошу. Я не буду обузой! Я препоясанный рыцарь, а мой меч освящен руками епископа.
   Виннар издает какой-то непонятный звук, словно боясь, что я соглашусь. Это каким же безумцем надо быть…
   - Простите, мессир, - ровно отвечаю я. – Но с нечистью не вступают в достойную схватку. Поберегите ваш меч для более славных дел, а нам позвольте сделать свою работу, как умеем.
   - Но Изоль… - почти стонет мальчишка.
   - Вас поймет, - мягко прерываю я. – Не будем терять времени…
   Сдавленно ругнувшись, он остается на месте, а мы с Виннаром идем к церковной ограде.
   - Ну? – хмуро спрашивает он.
   - Плохо, - честно говорю я. – Виннар, это ланон ши. Темная дева, кровопийца. Не знаю, кому из местных дурней хватило ума с ней связаться, а потом бросить, но она очень зла. Наверняка в церкви уже есть мертвецы. Но кто – я не знаю.
   - Это ты от того парня узнал?
   - Вроде того...
   Он, конечно, помнит, что я сказал о покойнике, не произнесшем слова. Молчит, пока мы не подходим к самой ограде и не входим внутрь. И когда я переворачиваю скорчившееся тело какого-то старика, молчит тоже. У старика синие губы и искаженное лицо – явно сердце не выдержало. Когда мальчишка сказал о дудочке, мне следовало догадаться, но я почему-то подумал о глейстиг, затанцовывающей людей до смерти. Все-таки ланон ши – редкость. К счастью.
   - Ты ворлок, - спокойно говорит Виннар, когда мы входим на широкое церковное крыльцо.
   - Здесь не Аудольв, - отвечаю я негромко. – Здесь быть колдуном – это дорога на костер.
   - А кто расскажет? – хмыкает Виннар, останавливаясь. – Ты хочешь вытащить эту девчонку?
   Пожимаю плечами.
   - Мы не вытащим никого, пока ланон ши жива. Ни твоих парней, ни невесту этого героя. И раз уж ты догадался, должен понимать: там, в церкви, главным буду я. Не дай тебе Одноглазый ослушаться моего приказа – увидишься с ним раньше времени.
   - Не пугай, сам знаю, - ворчит Виннар.
   - Знаешь, но не понимаешь, - повторяю я. – С первого раза, Виннар, чтобы я ни сказал. И ты никому никогда не расскажешь, что увидишь или услышишь. А лучше бы тебе и вовсе туда не ходить. Ты не мальчишка в доспехах, но одному мне было бы проще.
   - Нет уж, - бросает Виннар. – Куда ты, туда и я. А там, как Одноглазый решит.
   - Хорошо, - соглашаюсь я. – Тогда молчи, пока я не разрешу открыть рот. Не вздумай солгать, ни единым словом. Ничего не обещай. И не называй своего имени. Можешь так и звать меня Грелем, а я тебя…
   - А ты зови меня Виннаром, - ухмыляется северянин. – У нас тоже чужим имя не говорят… Сам знаю, чего с альвами нельзя. Пошли уже, ворлок.
   И мы входим в широкую дверь с резными картинами деяний Единого. А я думаю, что дядюшке, чьего имени я так и не узнал, стоило лишь позволить своим мордоворотам отпустить рыцаренка на подвиг – и никто не доказал бы, что замок достался безутешному родственнику не по праву. Не вовремя мы… Хотя кто сказал, что слова двух наемников без роду и племени перевесят слово мессира рыцаря? Не нравится мне оставлять эту компанию за спиной – а что делать?
   В церкви тихо. Зал шагах в шести впереди, за очередной дверью, безобидно открытой наполовину, будто служка, выходя, неплотно прикрыл створку. А здесь, в узком длинном преддверье, такое беззвучие, что зубы ломит от этой неправильной тишины. Не могут несколько десятков перепуганных людей вести себя так тихо. Да и вообще, живые люди на это неспособны. Но здесь тихо и спокойно – и мягко закрывается дверь за нашими спинами.
   Виннар, сунувшийся было вперед, перед самым порогом отчего-то медлит -  ладонь, созданная для весла драккара, замирает на ручке двери. Или это дверь заклинило? Хмыкнув, он подается вперед плечом и с трудом двигает деревянную створку. Я молчу, глубоко и медленно дыша холодным воздухом, впитывая боль и смерть, разлитые в нем. Так же молча кладу ладонь на покатый валун плеча – и прохожу первым по грубо шлифованному каменному полу, темному от влажных потеков. Церковный свод уходит ввысь, туда, где цветные блики от витражей дрожат на фресках, а здесь, внизу – узкая тропа между распростертыми на полу телами ведет к алтарю. Глухо ругается сзади Виннар, протиснувшись в дверь – и замолкает, увидев, что ее держало.
   Не такая уж большая деревня… Это лишь с первого взгляда кажется, что нелепо изломанные куклы с мучнисто-белыми лицами повсюду: у подножья статуй, между сдвинутыми к стенам скамьями, возле стрельчатых окон… Да и люди большей частью живы. Разве что в паре мест колышется темное марево, видное только мне – ореол недавней смерти. Дети, подростки, женщины… Мужчин на удивление немного, но потом я вспоминаю, что в полусотне миль отсюда – большая облава: инквизиция ловит некроманта, осквернившего древнее кладбище – и едва не улыбаюсь. Вот уж не думал, что обрадуюсь обычаю церковников сгонять крестьян на облавы. Это же насколько меньше народу попало сюда? Впору награду просить!
   Виннар молча сопит сзади. А в сыроватом воздухе плывет еле слышный ручеек мелодии. Тихой, нежной, вьющейся, словно прозрачный ручеек между берегов, покрытых бархатно-зеленым лугом. И на этом лугу над алыми цветами порхают золотые мотыльки… Я встряхиваю головой, сбрасывая липкое наваждение. Что, и это все, на что она способна? И где она, кстати? Тела, сопящий за спиной северянин…