"Из глубины веков" (цикл "Темные повести")

[Tany]

Обстановка накаляется Какие Агнесса и тетя Дуся узнаваемые!

[Dolores(9)]

Обстановка накаляется Какие Агнесса и тетя Дуся узнаваемые!

Да, с ними многие в жизни встречались 

      Борис в полной «боевой готовности» ждал за кулисами. Он, как и другие певцы, знал, что в зале аншлаг. Никто припомнить не мог, чтобы какой-то спектакль вызвал подобный ажиотаж. Билетеров пугало то, что подростки, бывавшие на «Аиде», ломились в кассу театра так, словно на оперной сцене их ждал рок-концерт.
      Тем не менее, публика в зале держалась достойно. Не было слышно ни разговоров, ни выкриков, ни шелеста упаковок от чипсов. Большую часть составляла городская элита и знатоки оперы. Да и «юные неандертальцы» сегодня, в ожидании чуда, вели себя соответственно.
      Борис медленно прошелся по сцене. Сейчас отзвучит увертюра, потом откроется занавес, демонстрируя зрителям поле на берегу Шельдта, реки, изгибающейся в глубине. Прожектор выхватит дуб, под которым король Генрих Птицелов будет вершить суд над Эльзой, принцессой Брабанта. Принцессой, которую он, Фридрих Тельрамунд обвинит в убийстве младшего брата, чтобы лишить короны и править самому...
      Ольга вышла навстречу Борису так неожиданно, что они чуть не столкнулись. Он даже не понял, как мог не заметить ее. Наверное, дело опять было в ее дурацком костюме, который образу абсолютно не соответствовал!
       О-о-о! Снова на сцене, опять претендуем на царский трон, и вновь в каких-то лохмотьях? - злорадно спросил он ее. - Постыдилась бы меня, как мужа, позорить. Синий — цвет старых дев, институток и синих чулков!
       Синий — цвет неба, мудрости и милосердия, — спокойно ответила Ольга. — И верности.
       Цвет монахов и нищих!
       Цвет нежности, любви и счастья.
       Которые неизвестны Ортруде, — язвительно бросил Борис. — Тебе, видимо, тоже!
       Цвет власти и благородства, хотя в нем много печали.
       Занудства, уродства и склочности!
       В Древнем Египте синий всегда был цветом загробного мира, — взглянув ему прямо в глаза, очень тихо сказала женщина.
      Борис дернулся так, словно Ольга плеснула ему в лицо кипятком.

      Опера началась. У Ортруды в первом акте всего четыре фразы, два раза по две. Но Виктор Громов, одержимый своей идеей столкновения христианства с язычеством, выстроил мизансцены для Фридриха так, что он в ключевые моменты смотрел на жену, ожидая ее одобрения.
      Изначально Виктор хотел, с учетом того, что Ортруда все время молчит, использовать в отношениях «темной» пары пластический прием «зеркала». Находясь на возвышении за спиною у мужа, Ортруда синхронно копирует его движения, но создается обратный эффект. Со стороны кажется, что ведет в паре как раз она, незаметно диктуя Фридриху, что говорить и как действовать.
       Борис был против подобного хода, однако на открытый конфликт не пошел. Он знал, Агнесса это сделает без его помощи. Не потому, что партнерша категорически против подобной трактовки, а в силу элементарной бездарности. Формально Агнесса скопирует все, что покажет ей Виктор, но это будет настолько нелепо, что Громов сам снимет задачу.
       Борис не ошибся. В конце концов Громов велел Красовой стоять столбом и демонстрировать публике свое шикарное платье, гордясь социальным статусом мужа и перспективами будущей власти. Что Агнесса и делала в меру сил и умения.
       Ольга с ходу вошла в прогон, времени для дополнительных репетиций у нее не было. Зная об этом, Громов ее просил попросту соблюдать мизансцены. Тем не менее, Боря мог бы поклясться, что Виктор выбрал время и четко объяснил Свиридовой, какой он видит Ортруду. Иначе как объяснить факт, что Ольга пробует им, Фридрихом, управлять в русле главной концепции? На прогоне Борис ситуацию проигнорировал, но на спектакле решил взять реванш.

       Памятуя о странностях прошлой «Аиды», Стрельцов хотел вообще не смотреть на партнершу. Вести себя на публике так, словно Ортруда — лишь приложение к его особе, статистка в долгой цепи династических браков, в которые мужчины из века в век вступают ради политики. Боря знал, как он будет играть первый акт. Все внимание Королю-Михаилу и Эльзе, «супругу» - забыть! Краткий и выразительный жест рукой во время реплики:
        Взял я по сердцу жену, что приятна мне: Ортруду, дочь князя Фризии.
       Потом, не поворачивая головы, решительный шаг в сторону Ольги и легкий поклон Михаилу:
        Жена моя происходит из дома, в котором часто рождались князья сей земли.
       На этом — все! Ольга, естественно, растеряется от такой наглости, и впадет в ступор, не зная, как реагировать и чем занять себя на протяжении целого акта.
         А нечего было устраивать игры с моим рассудком во время «Аиды» - со злостью думал Борис. - Получи теперь достойный ответ!

[Dolores(9)]

Приложение: краткое содержание оперы Р. Вагнера Лоэнгрин", о которой в дальнейшем пойдет речь.

1 акт: Король Генрих Птицелов приезжает в Брабант, где его просят совершить суд над принцессой Эльзой, которую наместник, Фридрих фон Тельрамунд, обвиняет в убийстве ее брата Готфрида. Фридрих утверждает, что у него есть свидетель того, как Эльза расправилась с мальчиком.
Король просит Эльзу ответить, правдиво ли обвинение, но вместо этого девушка начинает рассказывать, как во сне ей явился неведомый рыцарь, который пообещал защитить ее.
Король объявляет Божий Суд. Глашатай несколько раз задает вопрос, кто из рыцарей готов вступиться за Эльзу, но все молчат. Неожиданно появляется лодка, влекомая лебедем. В лодке рыцарь в серебряных доспехах. Он обещает защитить Эльзу, если та никогда не спросит имени рыцаря и станет его женой. Эльза дает слово.
Неизвестный рыцарь сражается с Фридрихом и побеждает его. Решением короля назначают свадьбу незнакомца и Эльзы, а Фридриха и его жену Ортруду отправляют в изгнание.

2 акт: Фридрих обвиняет свою жену Ортруду в том, что из-за нее он лишился всего. Это она утверждала, что видела, как Эльза утопила брата в пруду. Фридрих ей поверил и потерял то, что имел.
Ортруда утверждает, что говорила правду и призывает мужа расправиться с незнакомцем и Эльзой. Она утверждает, что рыцарь победил только благодаря колдовству. Если он назовет свое имя, то чары падут. Ортруда обещает мужу, что вынудит Эльзу задать рыцарю роковой вопрос.
Ортруда, увидев Эльзу, молит ее о прощении и снисхождении. Принцесса соглашается ей помочь взять в свою свиту. Оставшись одна, Ортруда молит древних языческих богов помочь ей отомстить врагам.
Утром Ортруда, сопровождавшая Эльзу, объявляет, что ее статус выше и хочет первой войти в церковь. Аргумент: она знает, кто ее муж, а Эльза — невеста неизвестно кого. Фридрих обвиняет рыцаря в службе черным силам. Ибо праведному не нужно скрывать свое имя. Толпа возмущается и осуждает Ортруду и Фридриха.
Когда появляется рыцарь, Эльза вновь подтвержает свою клятву верить ему и не спрашивать ни о чем. Но слова Ортруды и Фридриха заронили сомнение в ее сердце.

3 акт: свадьба Эльзы и рыцаря. После пира, оставшись вдвоем, они говорят о своей любви. Но Эльза больше не может верить рыцарю и требует, чтобы он ей открылся.
В этот момент в комнату врывается Фридрих и нападает на незнакомца. Рыцарь убивает его, а потом велит отнести тело к королю и говорит, что Эльза нарушила клятву. Он откроет людям свое имя. Но после этого должен будет уйти.
Незнакомец рассказывает о замке Монсальват, где хранится святой Грааль, священная чаша, в ко торую. По легенде, была собрана кровь Христа. Только самые достойные рыцари могул служить Граалю и пользоваться его Силой, защищая невиновных. Но рыцари должны скрывать свое имя. Как только они называют его, Грааль их призывает обратно. Незнакомец, защитивший Эльзу — один из рыцарей чаши. Его имя — Лоэнгрин, сын Парсифаля, главного Хранителя Грааля. Теперь он должен вернуться назад.
Появляется лодка, влекомая лебедем. Ортруда торжествует. Она заставила Эльзу нарушить слово и избавилась от Лоэнгрина. Ортруда говорит, что лебедь — пропавший брат Эльзы, на которого она сама наложила чары, чтобы оклеветать принцессу. Лоэнгрин Силой, данной Граалем, возвращает мальчику человеческий облик.
В либретто написано, что при виде Готфрида Ортруда падает на землю. Умирает она или нет — неизвестно. Вариант зависит от режиссерской трактовки. Это может быть и смерть от собственных «перевернутых» чар, и обморок отчаянья. В повести Виктор Громов выбирает второй вариант, хотя в классических постановках предпочитают именно первый.
Эльза обнимает брата. Лоэнгрин входит в лодку, которую уводит голубь. Эльза, глядя ему вслед, «медленно оседает, безжизненная, на землю». Трактовать это можно и как обморок, и как смерть. (Выбор режиссера.) Вдали виден удаляющийся Лоэнгрин.

[Dolores(9)]

      Начало оперы, перед его монологом, прошло хорошо. Борис чувствовал рядом с собой Ольгу, но следил за Михаилом, который пел Генриха Птицелова. Услышав нужную реплику, Боря стремительно шагнул вперед и начал свое обвинение против Эльзы.
       Монолог был большим, и Борис не смог удержаться, чтобы несколько раз все-таки не взглянуть на Ортруду. Ольга спокойно стояла на возвышении, потупив взор и улыбаясь загадочной отрешенной улыбкой. В строгом синем платье, отделанном вставками серебристой парчи, и белом головном покрывале с тонким серебряным обручем, она напоминала не ведьму, а статую из католического собора. Вечная Дева-Мать... Отрешенность и чистота, за которыми скрыта какая-то тайна, к которой нельзя прикоснуться. Она ее будет беречь. До конца. Даже если за это придется платить жизнью...
        Эльза! Выйди к нам! - прерывая его размышления, пропел Глашатай, вызвав в зрительном зале бурю аплодисментов. (Среди местных ценителей оперы у Елены было немало поклонников.)
        Слушая знаменитый монолог Эльзы, в котором девушка грезит о рыцаре, который ее спасет от наветов, Борис неожиданно ощутил восхищение.
        Сегодня чарует не Ольга, а именно Лена! - подумал он. - Муж в больнице, она не спала ночь, но все равно вышла на сцену. И как поет!
       Отвлекшись, Борис едва не пропустил свой фрагмент. Тем не менее, он вступил вовремя.
        Мечтательный облик красотки меня не обманет... Вот я стою, вот мой меч! Кто оспорит мои слова в поединке? - пел он, со страхом чувствуя, что голос не повинуется. Впервые в жизни он воспринимал ситуацию оперы как настоящую, и стыдился того, что творит персонаж.
        Я жду светлого рыцаря, он станет моим защитником, - пела Лена — Наградой посланнику Неба будет корона моего отца... Если он захочет взять меня в жены, я буду счастлива...
        Вот такой и должна быть настоящая женщина! - думал Борис, уносимый легким и звучным сопрано. - Каждый мужчина мечтает о верности... О полной и безусловной отдаче, не в силах их получить... Фридрих не сам отверг Эльзу, с которой был официально помолвлен. Это принцесса в конце концов отказала ему... А Ортруда воспользовалась моментом, чтобы обманом его женить на себе...
       Ольга чуть повернула голову, их глаза встретились, и она усмехнулась. Надменно и холодно.
        Из-за тебя! Из-за тебя я уже никогда не найду такой преданной верности! - гневно подумал Борис. - Из-за тебя!
       Глашатай несколько раз повторил свой призыв вступиться за Эльзу Брабантскую, и на сцене явился благородный спаситель.
       Что за чудо? Лебедь везет к нам лодку, а в лодке рыцарь гордый! - торжественно пел мужской хор.
       Рыцарь-Антон, высадившись на берег, блестяще и уверенно провел сцену до роковых слов, которые в финале оперы станут причиной несчастья:
        Никогда не спросишь ты, даже не подумаешь о том, откуда прибыл я, и как меня зовут, и кем рожден!
       Эльза дала клятву верить защитнику, после которой последовал официальный вызов на бой.
        Я доверяюсь божьему суду! Боже, защити мою честь, - пел Борис, принимая из рук Ортруды бутафорский меч для первого поединка с героем.
        Я верю, муж, в твою силу. Она всегда помогает тебе в схватках!
       Агнесса обычно пела фразу с нажимом, стараясь привлечь побольше внимания. Ольга ее подала чуть небрежно и, в то же время, интимно. Коснувшись меча, Боря явственно ощутил, как по телу его побежали мурашки, а рука стала неметь. Чувство было таким, словно Ортруда-Ольга, сделав вид, что желает его поддержать, обвинила в чем-то запретном и очень постыдном, из-за чего Фридрих попросту обречен проиграть. Да и сам поединок с Антоном прошел не слишком технично, он впрямь обернулся каким-то непонятным Судом. Борис даже не помнил, как он оказался прижат к полу мечом врага, и когда выронил свой.
        Горе! Бог меня покинул и низвергнул! - пел Борис, ощущая неподдельный приступ отчаянья. У него было четкое ощущение, что Бог и впрямь его предал.
        Кто он, поправший мои чары? Он всех надежд меня лишил! - прозвучала финальная реплика Ольги-Ортруды, и зал взорвался аплодисментами.

       Их вызывали раз пять. Успех у публики разогнал неприятное чувство, возникшее в конце акта. Ничего похожего на сумасшедшее наваждение, которое Борю терзало во время «Аиды», не проявилось.
      Узкая и холодная ладонь Ольги лежала в его руке, они вместе кланялись зрителям. Ольга делала все, что положено, но была явно не здесь. Борис видел все тот же опущенный взгляд, отрешенную полуулыбку и статику мраморной статуи. Ольга как будто стремилась остаться Ортрудой, сберечь ощущение пыли прошедших веков. Она хотела наполнить отжившими звуками, чувствами и поступками современную жизнь, вызвав в людях ощущение сопричастности старой трагедии.
       «А глюков... Глюков-то не было, ведьма!» - злорадно шепнул ей Борис.

[Dolores(9)]

     Второй акт, на ступенях собора, Борис начал очень уверенно. Выпрямившись во весь рост, он, сосредоточив внимание на свете окон, бросил партнерше самую первую реплику:
       Вставай, моя подруга на тропе позора! Рассвет не должен нас с тобою здесь застать!
      Стрельцов даже не понял, что случилось, как чуждая Сила внезапно, вопреки всем мизансценам, швырнула его вниз...

      Сквозь белесую пелену утреннего тумана он видел: стремительно закружились деревья и колючие заросли ... Удар о землю... Дождь капель на разгоряченном лице... И, почти лишившись сознания, он слышит топот гнедого коня, который мчится прочь, сбросив хозяина...

       Не в силах двинуться! Как колдовством прикована я к месту. При виде роскоши пирующих врагов наполню сердце ядом страшным и смертельным, который наш позор прикончит, и их радость! - бархатисто звучало где-то поблизости мощное меццо-сопрано.
       Звук прекрасного женского голоса почему-то вызывал в памяти блеск отточенной стали, окутанной нежным золотисто-коричневым шелком, и хруст позвонков...
      — О злобная душа! Я все еще в твоих тенетах! Почему не могу я покинуть тебя и бежать, чтобы совесть моя обрела покой?

      Кто это сейчас сказал? Он сам? Кому? В каком сне, он, законный правитель Тельрамунда, честный и справедливый любимец Христа и Удачи, услышал роковое пророчество? Почему в тот страшный день не внял непонятным словам? …Он прекрасно помнил момент до падения. Ночной глухой лес в Брабанте начал светлеть в лучах восходящего солнца… Он вел отряд рыцарей в самую чащу. Их предупредили, что на поляне у старого дуба опять соберутся язычники, чтобы творить непотребную службу в честь древних богов. Всех язычников нужно казнить, уничтожить во славу Христа. Грех двоеверия истребляют огнем и железом…
       Рядом с конем бежал Волк. Просто Волк, для которого вид давно стал личным именем. Тельрамунд не любил волков. Может быть, потому, что всегда ощущал что-то общее с этим лесным серым хищником. Волк - зверь Сатаны, а он сам — ревностный христианин, жестко изничтожающий магию в любом ее проявлении… Кто, как не он, самым первым призвал истребить злобных хищников, едва крестьяне заговорили о том, что в лесах разгулялись вервольфы?
       Властитель Тельрамунда бросил клич, собрал дворян и устроил облаву на хищников. Они перебили их. А одного из волчат, который, в силу возраста, точно не мог быть ликантропом, фон Тельрамунд взял себе, как дворового пса. Мысль о том, что дикий зверь превратится в собаку, которую он натаскает на поиск и уничтожение «серых собратьев», доставляла особую радость. В Волке он видел часть себя, потаенный уголок души, о котором он ничего не хотел знать, но временами чувствовал собственной шкурой. Он понимал, что подобная мысль — смертный грех, но не мог одолеть ее. Он исповедовался и покаялся должным образом. Ему отпустили сомнительный грех. Но покоя фон Тельрамунд не нашел.
        Временами внутренний зверь просыпался и глухо рычал, пробуждая в душе непонятную ярость на грани отчаянья. Чувство, что жизнь отняла что-то важное, лишив существование сокровенного смысла, возникало не раз. Он топил его в распутстве, вине, поединках, охоте, но этого было мало. Душа просила о большем. Весть, что жрецы-язычники собираются провести богомерзкий обряд на поляне у древнего дуба, пришла очень вовремя… Но ему было тревожно. Словно сквозь сон он видел какую-то женскую тень… Чувствовал кожей жар незримо палящего солнца и холод острого обсидиана… Остро ощущал, как ноет белесый шрам на запястье, с которым, со слов повитухи, он так и родился…

      — Меня ты погубила, позор мой так велик! Где честь моя и слава? Все, все умчалось вмиг! К изгнанью присужден я, мой герб покрыт позором, Мой щит и меч разбиты, и проклят отчий дом!

       Им не солгали! У старого дуба и впрямь собралась толпа грязных язычников. Низкий, странно знакомый ему женский голос пел древний магический гимн, совращая, гипнотизируя и погружая в транс христианские души... Чарующий звук гасил гнев, наполняя озябшее тело опасным и непонятным теплом, расслабляя запретною лаской, обещая забытое счастье... Вызывая панический страх и пробуждая в нем острое чувство вины…
      — Черные чары сильны! — громко крикнул он, чтобы прогнать наваждение, и вынул меч.
      — Нет прощенья отступникам!
      Свист чужого копья… Первый труп... Первый удар меча, разделяющий голову с телом… Удар… Еще удар… Жаркий фонтан крови, брызнувшей в гущу листвы и окрасившей листья в пурпурный цвет. Осень, закат жизни леса, закат древней веры…
      — Вперед! На врага!
     Язычники с криками разбегались в разные стороны. Топот конских копыт звучал победною дробью, наполняя его христианскую душу гордостью и ликованием.

       — Куда уйти, где скрыться? Все от меня бегут! И даже у бродяги я не найду приют…

      — Ведьма! — раздался чей-то отчаянный и пронзительный крик, привлекая внимание. Ведьма в синем плаще, выскользнув из толпы, бежала в чащу, надеясь спасти свою гнусную жизнь. Он видел: длинные черные кудри мечутся по синей ткани плаща, как живые.
      — Ее жизнь во славу Христа! Моя дань на алтарь светлой веры! — звучало в мозгу, когда он, направляя коня, мчался следом за ней…   
      Погоня за Ведьмой была бесконечной. Подковы дробно стучали по еле заметной тропе, исполняя непонятный и дикий там-там. Чужой, мерный, неведомый ритм... Эти черные волны волос… Удивительно мягкие, зыбкие, словно трясина болота, которая тянет, лишая рассудка… Зыбучий темный песок, опаленный дыханием знойной пустыни…

       — О да, меня ты погубила, позор мой так велик! О честь моя и слава! Все, все умчалось вмиг…

      Туман… Он полз отовсюду, скрывая брабантский лес…
      — Это ее чары! Нужно сражаться, бороться с коварным обманом язычницы, — думал он. — Меч! В нем спасение. Взмах и удар!
      Меч застыл, скованный непонятною Силой, она обернулась к нему. Настоящая Ведьма! Взбешенная, бледная, злобная… Тонкая, гибкая и напряженная, точно кожаный хлыст или узкий язык огня, черного адского пламени. Глянуть – и умереть… А глаза! Боже, что за глаза… Темный мед, заливающий душу, как будто несчастную бабочку. Темный янтарь, где она замурована на века… Уже без золота искр… Почему он решил, что в глазах Ведьмы должны плясать эти светлые искорки счастья? В глазах Ведьмы мрак. Искр нет.
      — Здравствуй, Зверь!
      Конь запнулся, все завертелось, и он вылетел из седла… Удар о землю... Дождь капель на разгоряченном лице... И, почти лишившись сознания, он слышит топот своего гнедого коня, который мчится прочь, сбросив хозяина... Он рядом с ведьмой… И он знает, что будет дальше…

— Я проклят, проклят я!

      Но странный голос внутри, повторяющий эти слова, не мешает ему прошептать:
      — Почему?...
      Ведьма молча отворачивается и уходит. А ему кажется, что на ветке огромного дерева, в поредевшем тумане, возникла огромная хищная кошка…
      — Леопард… Волк… — тихо шепчет неведомый голос. — Какая разница? Зверь… Просто Зверь… Хищник, ждущий Добычу…
      Он пробует сесть, опираясь о землю, и что-то впивается прямо в ладонь. Отдернув руку, он видит в траве небольшую старинную фибулу... Взяв украшение, правитель вздрогнул: на потемневшей поверхности был выбит герб Ратборов, князей Фризии, древнего и достойного рода, который давно утратил свое могущество и богатство. Украшение принадлежало ей, Ведьме… Теперь он знал, кто она…

     
       Громов просто забыл, где он, и что творится вокруг. Первый акт «Лоэнгрина» прошел идеально, внушив страх, что лучше уже не сыграть и не спеть, но второй… Ария Тельрамунда потрясала до стона души, до сердечного спазма. За этот миг Громов простил Боре все. Слушая страстный горячечный баритон, Громов не просто видел, он чувствовал каждою клеточкой тела, как Фридрих встретил Ортруду. Картина была такой яркой, что Виктор готов был поклясться: он сам стоит на поляне, среди толпы рыцарей.

      …Он ощущал и промозглый холод утра, и соленый вкус брызг чужой крови, попавших ему на лицо… Слышал громкий, пронзительно-жуткий лязг мечей и предсмертные крики язычников… Чувствовал, как под копытами лошадей дрожит земля… Дубовый лист, сбитый с ветки, упал на седло… И ему захотелось его сжать в руке, унести с собой как знак того, что параллельный Брабант, куда его завлек голос Бори, реален. Но Виктор не рискнул…

      — Я проклят, проклят я-я-я! — с невыразимым отчаяньем повторял Стрельцов, гневно глядя на Ольгу.
      Впервые за этот вечер зал не аплодировал. Единый стон, полный ужаса и наслаждения, мягко слетел с губ толпы. Часть зрителей замерла, переживая последний миг жизни, часть упивалась безнаказанной жадной резней.
      В этот миг все они были там, на поляне: горсть рыцарей-христиан и толпа беззащитных людей, пришедших к дубу по зову старой веры…
       — С чего такая страсть в речах? — неожиданно зазвучал женский голос, смиряя отчаянный страх и давая надежду на то, что кошмар все-таки прекратится.
       — С того, что меч отобран, которым бы я мог тебя убить!
      «Да, именно это он мог ей сказать… Не сейчас, а тогда, при второй встрече, когда пришел в замок Ратборов, — вдруг пришло на ум Виктору. — Фон Тельрамунд лишь повторяет то, о чем думал всегда… Он боится Ортруду! Он верит, что ненавидит жену… Но не может ее отпустить…»
       — Миротворец Фридрих, повелитель Тельрамунда, разве ты не веришь мне?
      От звука этого женского голоса хотелось встать на колени и плакать, каясь в совершенных грехах. Тихо молиться и верить: тебе простят все. — Кто она? Богиня, носившая в каждой временной ипостаси, в каждой конкретной религии новое имя?… Изида?… Фригг?… Богородица?... Виктор ощущал: не имеет значения, какое имя люди дают сосуду, через который познают вечную Женственность и ее Силу, дающую жизнь… — Как могло получиться, что именно ведьма, которую Вагнер задумывал как символ Зла, стала в моем спектакле ее воплощением? — подумал Громов.

[Dolores(9)]

      — Ты смеешь спрашивать? Не твой ли злой навет меня заставил невинное дитя оклеветать? Не ты ли мне лгала, что видела из башни, как совершилось преступленье в темной чаще? Что видела ты, как топила Эльза брата в пруду? — вопрошал Фридрих Ортруду. — Не ты ли соблазнила предсказаньем мое сердце, пообещав, что древний дом, к которому принадлежишь ты, снова в силу войдет и править станет Брабантом? Не ты ли вынудила отказаться от Эльзы и обманом жениться на тебе, как на последней из рода будущих царей?

        Род Радборов действительно был родом древних германских князей, но давно утратил свой блеск и богатство. Лишь старый грубый замок, большинство комнат которого было заброшено, напоминал времена былой славы. Визит фон Тельрамунда последний рыцарь Ратбор воспринял настороженно, делая вид, что не понял, чего желает правитель земель.
      — Ратбор, я знаю, кто твоя дочь, — надменно начал фон Тельрамунд, вынимая старинную фибулу. — Я сам ее видел на ковене ведьм. Она пела, взывая к древним Богам так, что просто земля уходила у лошади из-под копыт...
      — Господин, наверное, шутит? — спокойно ответил старый Ратбор, бросив небрежный взгляд на фамильное украшение. — Моя дочь крещена. Местный священник подтвердит, что она исповедуется, причащается и посещает церковные службы.
      — А как же фибула? Я могу поклясться именем Господа, что нашел побрякушку с вашим гербом на поляне, где мы убивали язычников, — усмехнулся правитель. — Поклясться, что я своими глазами видел там твою дочь, и что она прямо у меня на глазах потеряла серебряное украшение!
      — Не знаю, господин, кого и где вы могли видеть, — склонив голову, мягко ответил отец Ведьмы. — Если вы утверждаете, что на фибуле мой герб, то, скорее всего, так и есть.
      — Значит, ты подтверждаешь…
      — Увы… — улыбнулся последний из рода фризских князей. — Несколько лет назад, когда мы с дочерью ехали через лес, на нас напала разбойничья шайка. Охране удалось их прогнать, но один из бандитов прихватил нашу шкатулку с украшениями. Фибула была там. А еще два кольца, цепь и несколько блях. Фамильные украшения Ратборов, которые очень легко опознать. Вы должны были слышать об этом...
       Фон Тельрамунд понял, что все намного серьезнее, чем он предполагал. Ратбор знает о дочери больше, чем хочет ему показать, но скорее умрет, чем откроет ее тайну.
      — Ты напрасно решил, старик, что я ваш враг. Напротив! — улыбнулся он. — Я хочу сказать, что решил вам помочь. Одно дело — обвинить в ведьмовстве беззащитную девушку, и совершенно другое — оговорить ту, которую защитит сам правитель земель.
      — Я не знаю, о чем вы, — сжав губы, ответил Ратбор.
      — О том, что я готов, вопреки разуму и осторожности, взять твою дочь к себе в дом. Я могу одарить ее так, что она позабудет про бедность, в которой росла. Я способен ее защитить!
      — Но ведь ваша невеста...
      — Забудь! Одно не помешает другому. Это мои дела. Я умею вознаграждать тех, кого полюбил. Радбор выпрямился во весь рост.
      — Я прошу вас покинуть мой дом, — четко проговорил он, кивнув на дверь. — Моя дочь не заслужила такого... Она — достойная девушка знатного рода. Возможно, придет день, когда некий рыцарь решит, что...
       — Послушай, старик, — перебил правитель. — Ты, наверно, не понял, о чем речь? Твоя детка — ведьма! И люди об этом способны узнать в любой момент. Что тогда? Камень ей на шею и в реку? Или на костер? А подругу правителя тронуть намного сложнее, чем дочь обедневшего рыцаря... Что лучше: честь или жизнь? Ратбор, я не угрожаю вам, наоборот... Я спасаю... Ее и тебя! Понимаешь, о чем я? Подумай! Хорошенько подумай, а то станет поздно.
       «Ну надо же быть настолько тупым! Ему предлагают богатство, влияние, жизнь и защиту... А этот убогий старик сомневается! Будь у него побольше мозгов, понял бы, что союзом со мной пренебрегать очень глупо... И, между прочим, опасно!" — взбешенно думал фон Тельрамунд, покидая полуразрушенный замок.
       Как можно не понять, что для Ведьмы это единственный шанс сохранить свою грешную душу? Он, набожный рыцарь, сумеет вернуть ее к Богу, наставить на праведный путь! За это она, конечно, полюбит его. Благодарность — достойное чувство. Он примет его должным образом и обеспечит заблудшей овце руководство, в котором она так нуждается…

      В зрительном зале народ, словно завороженный, внимал диалогу Фридриха и Ортруды, почти физически чувствуя, что каждый из них ощущает в данный момент. Терпкая сладость отчаянных обвинений соединялась с чувством пронзительной беззащитности. Вера в правоту позволяла надеяться, что все еще разрешится к всеобщему благу, но внутренний голос кричал, что все кончено…
      — Ты сделала меня, который честен был, обманщиком, участником злых козней.
      — Кто лгал тебе?
      — Ты! И за это наказан Богом я.
      — А Богом ли?
      — Ужасно его имя в твоих устах.
      — Трусость, а не Бог, тебе мешает… Трус!

[Dolores(9)]

      Он действительно струсил… Ощутил прилив безрассудной, мучительной паники, когда Ведьма переступила его порог. Она была такой же, как на поляне: с распушенными волосами, в темно-синем плаще и синем платье со старым серебряным поясом.
       Первым Ведьму почуял Волк. Зверь вздыбил шерсть и глухо зарычал, словно предупреждая о чем-то. Было ясно, что гостья насторожила зверюгу. А он, глядя на Волка, вдруг успокоился, сразу почувствовав: Ведьму пугает серый хищник. Открытие подарило ему ощущение собственной силы, вдохнуло в сердце радость и погасило смятение. Та, что дрожит перед Волком, легко покорится ему!
      — Ты пришла, и я рад, — обратился он к Ведьме, желая ее подбодрить.
      — А я могла не прийти?
      Слова были такими, как он ожидал, но вот тон… Холод синего зимнего льда! Не благодарность спасителю, щедро дающему шанс выжить и искупить все ошибки, а высокомерие пленницы в замке у похитителя… Как будто он ее выкрал, насильно привез к себе и обесчестил помимо желания…
       — Разумеется, ты дал мне выбор: мгновенная смерть или жизнь… Жизнь с тобой… Рядом… Третьего пути нет. Смерть, которую ты даешь, я однажды уже испытала. Не жизнь. Я не знаю, какая она…
       … Смерть, которую ты даешь… Несомненно, она говорила о бойне у дуба… О своем ужасе перед тем, что увидела…
      — Жизнь хороша! — сказал он, подходя и беря Ведьму за руку. — Я даю много. Особенно тем, кто способен ценить мои дары по достоинству.
      Ладонь была ледяной. Желая ее согреть, фон Тельрамунд поднес узкую напряженную руку к губам и резко вздрогнул. На хрупком запястье у Ведьмы белел тонкий шрам. Точно такой же, как у него самого.
      — Колдовство! Приворот! — полыхнуло мучительной вспышкой в мозгу. Ведьма вздрогнула, Волк зарычал.

     Ортруде все-таки удалось победить, усмирив гнев супруга и снова опутав своего верного рыцаря ложью. Теперь она учила Фридриха, как нужно действовать, чтобы вновь победить:
     — Мы остаемся здесь, а не бежим… Выступи и обвини его в том, что колдовством он исказил суд Божий… Не даром известны мне искусства темные. Слушай внимательно, что говорю я. У того, чья сила от колдовства — отними от тела мельчайшую частицу, и тут же сила покинет его.

      Он сделал глупость, позволив околдовать себя и приведя Ведьму в замок. Ведьмам благодарность неведома. Ведьма не может любить ни мужчину, ни Господа. Она вообще не способна испытывать счастье от шанса вручить свою душу и волю тому, кто во всем превосходит ее… Она не станет, сияя от счастья, ловить одобрительный взгляд, снисходительный жест или слово привета… Она рядом, но ее нет. Ее мысли, чувства, желания — тайна, которую она прячет от всех. Ни страсти, ни ласки, ни радости… Ведьма не может отдать себя так, чтобы он испытал удовольствие. Он был глупцом, когда думал, что ее глаза, ее голос и ее тело способны подарить что-то особое.
       — Ты не женщина, ты просто статуя… Многое обещаешь, но ничего не даешь, — как-то бросил он ей в лицо.
      — Я дала то, о чем ты просил, — прозвучал равнодушный ответ. — Ты хотел, чтобы я была рядом. Я здесь. Мое тело? Твое…
      — Ты не любишь!
      — Тебя? Разумеется, я не люблю. Я тогда не успела понять, что такое любовь. Но зато я уже знаю смерть, принуждение, шантаж и плен. Я учусь с этим жить.
      — Что за чушь? — возмутился он.
      — Однажды ты убил, но не смог отпустить. И опять грозил смертью за мой отказ быть с тобой рядом. А я хочу жить. И поэтому я здесь.
      — Не делай людям добра, не получишь неблагодарности, — с горькой усмешкой заметил фон Тельрамунд. — Я спас тебя на поляне! Теперь я пытаюсь спасти твою грешную душу...
      — Зачем?
      Ее вопрос оскорбил и разрушил последние грезы. Она не желала ни покоряться, ни каяться! Но еще больше он был шокирован, слыша, как Ведьма, среди ночи взойдя на башню, колдует. Творить заклинание, чтобы призвать чужеродную Силу. Он явственно слышал в ночи ее колдовскую песнь.  И он понял, что Ведьма смеется над ним. Зло настолько вошло в ее душу, что пути назад уже нет.
       В эту ночь он ударил ее. По лицу. Не кулаком, а всего лишь раскрытой ладонью. Ударил, разбив до крови губу. И, впервые за время ее пребывания в замке, почувствовал радость и облегчение. Ведьма — лишь человек. Она из плоти и крови. Ей можно причинить боль. Физически. Отомстить за то, что она сотворила с ним, ранив его душу. Он ее заставит страдать, пока Ведьма не поймет, как жестока была с ним. Пока она не покается в своих грехах. А еще Ведьма, теряя кровь, уже не сможет использовать черные чары. Не зря говорят:   
        «Отними у колдуньи частичку ее тела, нанеси рану, заставь пролить кровь, и она потеряет свою Силу, попав во власть того, кто сумел это сделать.» Он откуда-то знал: это не суеверие, а правда… Значит, раньше или чуть позже, но Ведьма по-настоящему покорится ему!

       — Поруганные боги, помогите отомстить жестоко!
       Накажите заставляющих вас терпеть позор! — пела Ольга знаменитое ариозо Ортруды.
       — Дайте мне Силы, чтобы служить святому вашему делу!
       Уничтожьте мерзкие заблуждения отступников!
       Эта языческая взрывная молитва пугала и чаровала, давая возможность коснуться неведомой Силы. У каждого, кто пришел в зрительный зал, были свои обиды. Каждый когда-то столкнулся с несправедливостью, на которую так и не смог ответить должным образом. Неприятное, почти забытое чувство тайком тлело в груди, причиняя незримую боль. Сегодня оно встрепенулось и вспыхнуло диким пламенем, давая веру в то, что справедливость свершится.
      — Вотан! Бог Силы, я вновь зову тебя!
      Фрея! Великая, с небес услышь меня!
      Благословите мой обман, дайте Силу,
      Дабы свершилась месть моя!
      Месть… Каждый чувствовал, что он действительно вправе себя защищать от обидчика. Когда пробьет нужный час, вряд ли кто-то сумеет предотвратить роковой удар…
       — Так гибель входит в дом. Исполни, женщина, все замыслы коварные свои. Не в силах я остановить тебя...

      Когда Бог карает, он просто лишает разума! Если бы он мог представить, чем все обернется, то снес бы ей голову прямо в лесу. Как он мог не подумать, что эта связь способна разрушить помолвку? Одно дело — связь со служанкой, которая рта не посмеет раскрыть, и которую воспринимают как дело житейское, и совершенно другое — история с равной, дворянкою знатного рода.
       Его помолвку с прекрасною, кроткой и набожной девушкой грубо расторгли, оставив вдвоем с Ведьмой и намекнув: ни один князь теперь не отдаст ему дочь. Он уже сделал выбор, введя в дом наследницу Ратборов. Теперь, по воле колдуньи, он навек лишен счастья взаимной любви с нежным и удивительно кротким созданием, чья душа — солнечный свет… Чей голос мог бы наполнить его замок чистой молитвой, а не призывами к нечисти… Даже Волк, глупый бездушный зверь, которого он когда-то спас, теперь бросил его, выбрав Ведьму. Он видел, как серый хищник ласкался к ней, подставив морду под ладонь. А ведь ему, хозяину, он такого не позволял никогда! Впрочем, чего еще ожидать? Волк и ведьма достойны друг друга, а он… Он проклят, проклят навек!

      — С падения моего начались все несчастья. Так пусть погибнут те, кто моему падению причина. Одна лишь мысль мне силы придает: Увидеть, как честь мою укравший умирает!
       Голос из параллельной реальности, до боли похожий на его собственный, словно подсказывал, как ему быть и что делать…

      — Святой отец, я большой грешник… Я оскорбил Господа… Подарил Дьяволу шанс… Слова сами слетали с его губ. Он говорил про поляну, про фибулу, про незаконную связь, погубившую душу и жизнь: — Она ведьма… Она чудовище… Ночью она превращается в птицу и… Я обвиняю ее… Я пал жертвою чар…

      Второй акт приближался к концу. Сцена у входа в церковь, когда Ортруда оскорбляет Эльзу, публично объявив, что принцессе неизвестно не только имя, но и настоящая сущность ее жениха, тоже прошла в тишине. Слишком много сил и эмоций у зрителей отняли две предыдущих картины и тайный подтекст, который они почему-то ощутили за ними. Подтекст, совершенно не предусмотренный Вагнером! Теперь буря чувств гасла, оставляя непонятный покой и способность воспринимать все, как есть, не оценивая, не страдая и не принимая чью-то сторону.
      Вопрос Ортруды, обращенный к «толпе горожан» про своего мужа и неизвестного рыцаря: «Кто видит, пусть скажет — кто из них двоих праведен?» — неожиданно вызвал громкий смех, неуместный в патетической сцене. И, самое странное, Ольга, в отличие от Елены, вела себя так, словно, вопреки музыке, ее Ортруда тоже откровенно дурачится, насмехаясь не столько над Эльзой, сколько над теми, кто верит: слова о любви и ненависти, праведности и обмане, верности и предательстве, благородстве и подлости, свете и тьме еще имеют какой-то смысл…

[Dolores(9)]

      Они ее увели из его замка. Он сам открыл двери, впуская служителей церкви, пришедших за Ведьмой. Она ощутила, что пробил ее час, и попыталась бежать, но ее задержали.
      Когда Ведьму схватили, Тельрамунд неожиданно понял, что он проиграл. Ведьма разрушила все: уважение, счастье, любовь, его доброе имя, взамен не дав ничего. Она опустошила его, забрав волю и душу. И пламя костра вряд ли сможет ему их вернуть... Оставшись один, он мучительно пожалел о том, что сделал. Не нужно было ее посылать на костер! Огонь очищает грехи, даря шанс обрести искупление. Ведьма не заслужила его… Ее душа не имеет права обрести приют после всего, что она сделала. Ведьма найдет покой, а он будет терзаться, утратив желание жить? Никогда! Ее долг — испытать на себе все, на что она обрекала его… Осознать, как чудовищны и разрушительны чувства, не находящие должного отклика… Она приворожила его, чтобы мучить, и он покарает ее должным образом…
       В ее комнате все было так, как обычно. Цепкий взгляд, обежав вещи Ведьмы, на миг задержался на синей атласной ленте, скрепляющей сетку для волос. Синий цвет, столь любимый отступницей… Резким движением он оторвал ленту. Несколько крупных жемчужин упали на пол, но он даже не поднял их... Потом нашелся платок… Некогда белоснежная ткань была грязной, покрытой засохшими бурыми пятнами.
      — Кровь как часть тела Ведьмы… Как раз то, что нужно, — подумал он. — И украшение с острой булавкой… Лучше то, что она принесла с собой…
      Фибула нашлась в шкатулке. Та самая, с которой все началось. Забрав все, что нужно, правитель пошел на башню. Ты самую, где Ведьма пела свою колдовскую песнь. Он не ждал ночи и не боялся, что кто-то увидит то, что он решил сотворить…
      Было пасмурно. Темные тучи, полные серой влаги, закрыли солнце, и это было хорошо! Не годится дневному светилу смотреть на то, что он сейчас станет делать. Вынув грязный платок, фон Тельрамунд начал его вязать в узлы так, чтобы вышла фигурка. Один узелок — голова, два поменьше — руки, четвертый обозначает женскую грудь, от которой спускается пышная юбка:
      — Твои мысли… Все твои действия… Все твои чувства… Мои! Отныне и на века… Без меня ты никто!
      Он не знал, откуда возникла уверенность и понимание: действовать нужно именно так, и результат не заставит себя ждать. Скрутив жгутом синюю ленту, он обвязал ею голову «куклы», связал «руки» и затянул внизу «юбку», оставив длинный свободный конец. Порыв холодного ветра ударил так резко, что он чуть не выпустил «куклу» из рук. Крепко сжав в кулаке «тельце» и наблюдая, как плещется по ветру узкий конец синей ленты, правитель продолжил:
       — Без меня ты не сможешь ни видеть, ни действовать, ни ступить ни единого шага… Твоя душа не найдет Рая, так как твой грех недостоин прощения… Твоя душа не уйдет в Ад, поскольку я все же любил тебя... Я! Я навеки твой господин, обожаемый и всемогущий…Единый твой повелитель… Твой Бог…
      Выбрав узкую щель между двух камней, он скрутил ленту и булавкой от фибулы вогнал атлас в камень, закрепив его в расщелине древним серебряным острием:
       — Камень переживет ткань… Атлас и холст рассыпаются, словно плоть тела… Твоя душа, как серебро меж камней, будет гнуться и плющиться, но освободиться не сможет… Тебе не уйти…
       Ветер с резким и пронзительным свистом рванул «куколку» на синей ленте, однако не смог оторвать. Наблюдая за тем, как бьется о кладку «игрушка», которую он спеленал лентой, правитель вдруг успокоился.
      — Костер или вода… Смерть или жизнь… Все равно ты никуда не денешься… Тебе теперь не уйти… Ты навек в моей власти… — думал он, глядя на «куколку», что билась, словно рыбешка на остром крючке.
      Фон Тельрамунд знал, что сейчас возвратил себе все. То, что он проделал — сработает, если еще не… В процессе он чувствовал, как заныл шрам на запястье. Теперь же он онемел и застыл, словно каменный. Ни боли, ни неприятной тревожной пульсации, ни жгуче-острых «иголочек». Шрам мертв. А значит, умер и ведьмовской приворот...

      — Кто он, приведенный к берегу диким лебедем? Ему служат волшебные создания, а значит праведность его — ложь, — пел Борис, вновь и вновь обвиняя избранника Эльзы. Громов, сидя в ложе, так же, как остальные, чувствовал всей душой: Фридрих прав! Звери с птицами не служат праведным, они несут в себе зло. За ними ложь, предательство, смерть. Еще вчера он не думал об этом вообще, но сейчас мог поклясться, что это правда.

      Удар в спину был резким. Правитель даже не понял, кто сбил его с ног. В любой другой ситуации он бы сумел защититься, но вместе со шрамом все тело как будто лишилось способности чувствовать. Он смог повернуться на спину и вытянуть руку. Онемевшие пальцы скользнули по серой густой шерсти ровно за миг до того, как на горле сомкнулись клыки Волка…

[Dolores(9)]

      Фон Тельрамунд был мертв. Последний эпизод в «Лоэнгрине» Борис вел как зомби. Голоса партнеров, закулисные комментарии, поздравления от возбужденных хористов и бурные аплодисменты существовали в другой, параллельной, реальности. Борису было без разницы имя противника-рыцаря. Как и открытие, что его соперник входит в избранный круг защитников священной чащи Грааля. Какая ему теперь разница? Только финал «Лоэнгрина», тщательно застроенный Громовым, вызвал в душе Бори нечто похожее на живой отклик.
      Обычно паденье Ортруды на землю в момент превращения лебедя в Готфрида, брата Эльзы, трактуют как смерть злобной ведьмы, финальную точку в развитии этого образа. Но Виктор Громов решил по-другому.
       Когда Ортруда теряла сознание, хористы подавались вперед, закрывая от публики «бездыханное» тело. (Поведение праздной толпы, неожиданно ставшей свидетелем чуда и жаждущей рассмотреть возвращенного принца.) Такая реакция хора на «превращение» четко переключала внимание зрителей с мертвой Ортруды на живого Готфрида, обнимавшего Эльзу, давая актрисе возможность исчезнуть со сцены.
      Когда же Лоэнгрин отплывал в лодке, ведомой голубем, Ортруда вновь возникала на возвышении в глубине сцены. Раскинув руки крестом, в летящем темно-синем плаще, напоминающим мощные черные крылья (спасибо создателю вентилятора!), ведьма как будто парила над сценой. Свет постепенно гас, оставляя на сцене 2 ярких луча. Один освещал Лоэнгрина, подобного ярко сияющей серебряно-золотой статуе, другой — Ортруду, чей синий летящий костюм напоминал сгусток тьмы, пронзаемый изредка серебристыми искрами-блестками. Добро и Зло… День и Ночь… Свет и Тень… Одно не может существовать без другого… Противостояние не исчерпало себя, оно вечно!
       До этого вечера Борис, как и другие участники оперы, совершенно спокойно реагировал на необычную мизансцену. Однако сегодня фигура Ортруды-Ольги в финале пробудила в душе Бори дикий, безудержный гнев. Ведьма по-прежнему была жива! Ее душа продолжала блуждать в веках и отравлять жизни тем, кто с ней рядом… Она не каялась и не прощала его!

[NNNika]

Изумительно интересно! С нетерпением жду "Царской невесты"

[Dolores(9)]

Изумительно интересно! С нетерпением жду "Царской невесты"

Эрэа NNNika, очень рада вас снова видеть  Большое спасибо за комментарий.

      «Лоэнгрина» приняли так, что певцы испытали смущение и даже страх. Зрители обезумели, выражая свои настоящие чувства. Казалось: еще один миг, и они разнесут по кирпичикам старое здание Оперы. А Виктор вдруг ощутил, что впервые не удовлетворен результатом. Наблюдая за бесноватой толпой, он чувствовал не ликование или законную гордость, а тревожную горечь. Чувство, что он своей постановкой нарушил какой-то негласный закон, перешел за грань допустимого, вспыхнувшее в душе на последнем прогоне с Агнессой Красовой, вернулось вновь.
      — Может, причина того, что со мной происходит, предельно банальна? — утешал себя Громов. — Я слишком много вложил в этого «Лоэнгрина» и ждал…
      Если бы Виктор это сказал вслух, его бы не поняли. Успех спектакля превзошел все возможные ожидания. И тем не менее…
      В первый раз Виктор почувствовал острое чувство обиды, когда жена на вопрос: «Ну и как тебе?» — не разразилась привычным хвалебно-восторженным гимном его таланту, а тихо сказала:
      — По-моему, перебор. Слишком сильно и слишком правдиво для сцены. Так нельзя.
      Или его подсознательно задело то, что солисты, благодаря которым сегодня возник «Лоэнгрин», вопреки элементарной человеческой логике, резко отдалились от Виктора? Лена, кратко поздравив «создателя», объявила, что на фуршет не пойдет, а поедет домой. Борис Стрельцов исчез непонятно куда, не сказав Громову даже пары слов. Ольга тоже пропала, хотя вахтерша клялась, что Свиридова не покидала театр. Антон и Михаил были корректнее всех. Они остались на премьерный фуршет и даже провозгласили за Виктора тост, но их слова прозвучали до боли формально. Разговора не получилось, поскольку и тенор, и бас были «где-то не здесь», погруженные в свои мысли.
      Поднимая бокал с вином, Виктор слушал хвалебные дифирамбы от почетных гостей, улыбался журналистам и четко отвечал на вопросы, понимая, что завтра его слова появятся не только в местных газетах. В серьезных столичных журналах тоже найдется место для пары строк, посвященных успеху его постановки «Лоэнгрина» в провинции. Тем не менее, удовлетворения не было.
      А когда Таня буквально через полчаса объявила, что едет домой, Виктор вообще расстроился. Вызвав такси и проводив жену к выходу, Громов почувствовал, что не может заставить себя возвратиться на многолюдный фуршет. Но уйти из театра он тоже не мог. Такой шаг режиссера обидел бы и гостей, и участников оперы.
      Немного подумав, Громов пошел в зал. Он был уверен, что вряд ли там встретит кого-то…

      Тихий задавленный всхлип прозвучал в тишине так отчетливо, что Виктор вздрогнул. Прислушавшись, он понял, что кто-то прячется в зрительном зале.
      — Здесь кто? — очень громко спросил он.
      — Никто, — шмыгнув носом, ответила Ольга.
      — В чем дело? — тихо спросил Виктор, смущенный негаданной встречей и ее слезами. — Я думал, что вы уже дома.
      — Мне тоже хотелось бы этого. И чтобы все было просто дурным сном! Тот проклятый вечер... И голос... Приход к вам... Дебют... — Ольга явно не думала, что говорит. — Я совсем не хочу быть певицей! Надеялась, что вы пошлете меня... Что директор не даст разрешения...
      — Но ведь вы сами хотели! — прервал ее Виктор, почувствовав, что совершенно не хочет вникать в проблемы своей непонятной «звезды».
      — Нет, не я! «Оно» хочет... «Оно» заставляет меня петь. «Оно» заставляет меня говорить то, что я говорю...
      «Сумасшедшая! — подумал Виктор. — Я все тогда понял правильно. Редкий талант и — безумие! Вот почему никто раньше не слышал о ней!»
      — Успокойтесь, — сказал он как можно мягче, боясь вызвать вспышку агрессии. — Все хорошо. Завтра мы...
      — Вы не поняли! Я не певица, а самый простой лаборант. Я вообще не умею петь! Нет ни слуха, ни голоса, ни музыкального образования. Просто накануне прихода к вам... Этот проклятый вечер, которого мне не забыть!
      Громов вздрогнул. Он тоже еще не забыл, что случилось с ним в тот день, когда Агнесса внезапно начала задыхаться на сцене. Проклятый вечер?... Днем он готов был на все, чтобы заменить Красову, «проклятый вечер» проспал, а наутро в квартиру пришла Ольга… Просто случайность? Наверное...
      — Люська меня пригласила пойти с ней к одной «ясновидящей», чтобы узнать, чего ждать. Жизнь — не сахар! Зарплату не платят три месяца, скоро грядет сокращение, мужа нет... Полный бедлам, а не жизнь, как она говорит... Черт меня подтолкнул согласиться!
      — Да?
      — Я не хотела гадать, я пришла за компанию с Люськой. А нам предложили «пустить блюдце», вызвать какой-нибудь дух, чтобы он нам ответил. Совсем как в студенчестве. Знаете, под Новый год молодые девчонки гадают на блюдце? Рисуют кружок на бумаге, потом пишут весь алфавит, а на блюдечке делают стрелочку и начинают: «Дух Ивана Грозного! Или: дух Ленина! Ну и т.д., и т.п.» В общем, больше дурачатся, чем вправду верят.
      — Я все понимаю. Игра, — осторожно сказал Виктор.
      — Точно, игра. Только наша игра плохо кончилась. Когда тарелочка начала скакать по бумаге, мне стало так страшно, что я вскочила и сбросила блюдце на пол. Расколола его. Я потом... А потом в меня что-то вошло. Понимаете? Где вам понять! — с сухим жестким смешком вдруг заметила Ольга. — Но я уже больше не я. Я — другой человек. Во мне «нечто». Оно, это «нечто» велит мне идти к вам. «Оно» за меня поет. «Оно» диктует, что мне говорить, как вести себя...
      — Хм-м-м... Любопытно.
      — Я знаю, о чем вы подумали, и это правильно. Сделайте доброе дело, отправьте меня в сумасшедший дом прежде, чем что-то случится!
      — Вы еще не спели Любашу, — с наигранно-беззаботным смешком сказал Виктор. — Третий спектакль впереди. Если «что-то» желает петь в «Царской невесте», "Оно" не отступит.
      — Вы что, не понимаете? — отчаянно шепнула Ольга, как будто боясь, что их кто-то услышит. — Во время «Аиды» «оно», вопреки опере, просто жило своей жизнью в Древнем Египте. Или в другой, похожей, но позабытой, нами цивилизации… Жило спокойно, беззаботно и радостно… Но эта жизнь прервалась. Жестоко и неожиданно!
      — Может быть, — понимая, что спорить с безумной опасно, кивнул Громов.
      — Во времена, схожие с «Лоэнгрином», решив, что главное — выжить, и за это нужно платить очень дорого, «оно» прошло через Ад. Но страдания и покорность не принесли ничего кроме боли и новой мучительной смерти. А значит, на «Царской невесте»…
      — На «Царской невесте»?
      — «Оно» будет мстить! — почти крикнула Ольга. — Или мстить, или снова страдать так, что я превращусь в сгусток боли… От меня вообще ничего не останется, кроме страдания! Чем дальше, тем страшнее и хуже… А я не хочу! Не хочу это чувствовать! Я не хочу проходить через муки чужой жизни. Это не мое! Не моя жизнь… Не моя боль… Не моя судьба! Не мое… Я — не «оно»…
      — Оля, давайте я вас сейчас отвезу домой, — предложил Громов. — Скажу, что вам стало плохо, и нас поймут. Так будет лучше для всех.
      — Хорошо, — глядя куда-то мимо него, ровным голосом, без намека на бурный взрыв отчаянья, сказала Ольга. — Впредь обойдемся без сцен. Извините меня.

[Dolores(9)]

       Борис суеверным себя не считал и к мистике относился скептически, но после «Лоэнгрина» ситуацию понял и принял. Когда-то он слышал, что души приходят на Землю не раз и не два. Раньше эта теория лишь забавляла, давая возможность позубоскалить над теми, кто верит в подобную чушь. Теперь жизнь убедила, что он, Борис Стрельцов, «звезда» оперной сцены, в прошлом был и могучим волшебником, и набожным рыцарем, и своенравным правителем, воля которого стала законом для всех. В общем, он и герой, и талант! Именно память о прошлом, которую его разум блокировал, позволяла Борису на оперной сцене творить великолепные образы.
       Он вряд ли смог бы это вспомнить самостоятельно, не появись рядом Ольга, его «темный ангел», навеки проклятая душа, цель которой из века в век разрушать ему жизнь. Задача женщины: в любом мире и времени, в каждом его человеческом воплощении, лишать Бориса всего, что он должен иметь по праву рождения, магии, силы, успеха своей яркой личности!
      Когда-то, в самом начале пути, Борис заблуждался, считая Ее чем-то чистым, неземным и прекрасным, достойным его чувств. В силу первозданной наивности он связал их судьбы, губя себя. Он долго верил, что сможет спасти Ее грешную душу, дать шанс Ведьме стать достойною женщиной. А теперь наступает развязка! Момент, когда он навсегда уничтожит проклятую темную «тень», пожелавшую снова отнять у него все, чем он дорожит. Если Боря не справится, не остановит ее, Ольга все-таки настоит на своем… Эта женщина отберет у него и театр, и его верных зрителей, и привычный успех! Но Борис не поддастся уловкам и чарам. Он знает теперь ее цель и уже не позволит загубить свою жизнь…

      Скользит, вьется, как лента в девичьей косе, хоровод. Светлой змейкой течет вереница из юных тел. Полотно рубах, зелень венков на распущенных косах… Звенят голоса, уносясь в сумрак неба… Пылает костер. Ночь Ивана Купалы! Волшебное время, когда расцветает волшебный цветок, когда, по преданиям, ярким огнем полыхает цвет-папоротник.

      Борис буквально скатился с кровати. Сидя на ковре, он никак не мог осознать, где он. Опомнившись, Боря открыл, что вспотел так, что простынь и покрывало промокли. Скомкав белье, он пошел в душ. Прохладные струи воды помогали прийти в себя. Даже без сцены он понял, как встретился с Ольгой в последний раз.

      На языческом празднике в честь Ивана Купалы, который, вопреки запретам, в деревнях празднуют девушки, он вновь увидел Ее. Он, опричник, царский пес, сразу выхватил взглядом в толпе деревенских девчонок одну, воплощение рока, свое вековое проклятие. Теперь — вопреки прошлым встречам, блондинка с толстой золотою косой, достающей почти до земли.

      — Любовница Грязного, чудо-девка! Поет, как птичка, брови колесом, глаза как искры и коса до пяток, — поет в опере про Любашу Малюта Скуратов.
       Парадокс, но Ольга в 1572 году… Цифра возникла сама собой, но Борис не увидел в ней никакой мистики. Просто год был прописан в либретто оперы. Все исполнители знали, когда происходит действие «Царской невесты». В том воплощении Ольга и впрямь соответствовала описанию своей героини. Вот только глаза… Не темный мед, не янтарь и не бархат, а черная непроглядная ночь… Не искры, раскаленные угли, способные испепелить в прах… Ни ласки, ни радости, ни столь желанной для всех женской мягкости. Впрочем, откуда ей, нежности, взяться?
      — Лишь чуть, бывало, девица по сердцу, нагрянем ночью, Дверь с крюка сорвали, красавицу на тройку и: «Пошел!»
      Он и с ней, идиот, поступил точно так же, как привык действовать с остальными…
      — Немало их я выкрал на роду, немало их умчал на борзых конях, И юною девичьей красотою потешил кровь горячую свою!
      Если бы Грязной понимал, какое Зло вводит в дом, он бы был осторожнее. А ведь он куда раньше, еще германским правителем, понял, какая именно девушка ему нужна! Нежная, кроткая, целомудренная и покорная, безраздельно преданная ему, своему единственному возлюбленному… Но почему-то опять повторил то, что сделал в графстве Тельрамунд, наступив на те же самые грабли…

      Немного подумав, Борис подошел к старому комоду, который остался еще от прабабки. Он действовал, как в полусне, словно со стороны наблюдая за происходящим. Его прежний страх растворился, ушел. Теперь Боря не сомневался, что сможет контролировать все видения. Наблюдать за происходящим во время спектакля и четко управлять мыслями, пропуская информацию через себя, но не подчиняясь ей.
      Выдвинув нижний ящик комода, он сдвинул стопку белья и вытащил острый охотничий нож. Когда-то его подарил Боре некий поклонник, попавший на спектакль, как знак восхищения его талантом. Неделю Борис держал нож в гримерке, демонстрируя всем желающим, а потом… Потом произошла история, вспоминая которую, Борис краснел до сих пор.
      Крупная корпорация арендовала театр под какой-то юбилей, заказав для себя концерт. Деньги за выступление обещали большие, и многие из солистов, включая Бориса, согласились выступить, выучив столь желанный заказчикам «русский шансон». Концерт прошел на «Ура!»? и певцов пригласили на корпоративную пьянку. Борис хорошо провел время. А на другой день, протрезвев, обнаружил: охотничий нож пропал. Он скандалил и матерился так, что весь театр узнал о «свинской краже». Новость обсуждали неделю. Заявления в милицию Боря не подавал, так как на результат не рассчитывал. Слишком уж много в театре шаталось народу.
      А спустя несколько дней нож обнаружился на дне его старой сумки. Когда и как его Боря туда сунул, он абсолютно не помнил. После шума, который он поднял в театре, Борис не решился признаться и, чувствуя острый стыд, сунул злосчастный «сувенир» в дальний ящик комода, подальше с глаз, где тот благополучно и пролежал пару лет.
       Теперь Борис достал нож и, помедлив, переложил в свою сумку. Он знал, что выйдет на сцену только с ним. Боря откуда-то помнил про то, что железо способно разбить чары. Остро отточенный меч или хотя бы нож могут стать хорошей защитой. Борис не мог точно сказать, видел он это в фильме, прочел в книге или попросту знал в каком-то из прошлых воплощений. Мысль, что нож должен быть при нем, как предмет, позволяющий сосредоточить его внимание и зацепиться за настоящее, была конкретной и четкой. Закономерный вопрос: «А откуда она появилась?» — вообще не возник.

      Очередь из желающих оказаться на «Царской невесте» напоминала змею, протянувшуюся через несколько улиц. От особо рьяных фанатов, народ уже знал, что Елена Поспелова категорически отказалась петь Марфу. Говорили, что администрация Оперы персонально просила Елену выйти на сцену вне графика, но певица не согласилась, сославшись на то, что муж болен и очередь не ее.
      Михаил Петров тоже спихнул роль Собакина на одного из дублеров. Антон Сумаров в «Царской невесте» не занят. Из «звезд», нашумевших в «Аиде» и «Лоэнгрине» на сцене будут только Стрельцов и Свиридова. Этого зрителям оказалось достаточно.

[Dolores(9)]

Приложение:

Содержание оперы Николая Римского-Корсакова «Царская невеста».

Действие происходит в Александровской слободе осенью 1572 года.

Акт 1.
      Царский опричник Григорий Грязной погружен в невеселые думы. Впервые в жизни он увлекся настолько, что отказался от похищения приглянувшейся девушки, Марфы Собакиной. Григорий официально посватался, но ему отказали, поскольку Марфа, со слов отца, уже просватана за Ивана Лыкова.
      Григорий собирает на пирушку приятелей, среди которых должны быть и жених Марфы, и царский лекарь Бомелий, на которого у Грязного особые планы. В разгар пира Малюта Скуратов предлагает Григорию вызвать к гостям Любашу, девушку, которую они вместе когда-то выкрали для Грязного. Песня, которую Любаша поет для гостей, производит очень сильное впечатление на собравшихся.
      На рассвете гости расходятся. По просьбе хозяина остается лишь царский лекарь. Обещая щедро вознаградить за услугу, Грязной просит Бомелия приворожить к нему девушку. Лекарь обещает опричнику сделать порошок, вызывающий в сердце любовь.
Их разговор слышит Любаша. Она умоляет Григория остаться с нею и забыть разлучницу, но Грязной не слушает. Любаша клянется найти соперницу и «отворожить» от любимого.

Акт 2.
      Улица в Александровской слободе. Народ выходит из монастыря. В толпе – Марфа Собакина со своей подругой Дуняшей. Марфа рассказывает Дуняше о своем женихе, Иване Лыкове, которого очень любит. Беседу девушек прерывает появление неизвестных всадников. Один из них – Иван Грозный, который пристально смотрит на Марфу, пугая ее.
      Народ постепенно расходится. К дому Собакиных подходит Любаша, которая хочет видеть соперницу. Красота Марфы поражает, и Любаша решает погубить девушку, уничтожив ее красоту.
      Любаша идет к Бомелию и обещает лекарю изумрудный перстень и жемчуг за зелье, которое «не совсем сгубило б человека, а извело бы только красоту». Бомелий соглашается на её просьбу, но взамен требует любви, обещая в случае отказа обо всем рассказать Грязному. В порыве отчаянья Любаша вынуждена согласиться на условие лекаря.

Акт 3.
      В доме Собакиных готовятся к свадьбе Марфы с Иваном Лыковым. Иван волнуется из-за царских смотрин, на которые отвезли Марфу, выполняя приказ Ивана Грозного. Наконец Марфа возвращается домой, а Домна Сабуровна сообщает, что «государь с Дуняшей говорил». Новость радует всех.
      Грязной, который находится в доме Собакиных, наливает жениху и невесте вино, незаметно всыпая в чарку Марфы приворотное зелье. Неожиданно на пороге появляется Малюта Скуратов с боярами. Он объявляет волю Грозного: царь выбрал себе в жёны именно Марфу.

Акт 4.
      Собакин в царском тереме переживает из-за внезапной болезни дочери, которую никто не может вылечить. Появляется Грязной, думающий, что Марфа страдает от любви к нему, вызванной приворотом.
      Грязной сообщает, что под пыткой Лыков «покаялся в намеренье бесовском» извести «поганым зельем» невесту царя. Он, Григорий, за это «недостойною рукою злодею прямо в сердце угодил». От такой новости Марфа теряет сознание и рассудок. Очнувшись, она принимает Грязного за Лыкова.
       Видя безумие Марфы, Григорий с ужасом понимает, что погубил девушку. Не в силах вынести это открытие, Грязной признаётся, что именно он отравил Марфу и оклеветал Ивана Лыкова.
      Из толпы выходит Любаша. Она объявляет, что заменила зелье отравой:
     — Ты знаешь сам, ты погубил мне душу! Ни слез моих, ни просьб не пожалел…
     Охваченный яростью, Грязной наносит ей смертельный удар ножом. Малюта приказывает схватить Григория, который просит прощения у умирающей Марфы за все, что он совершил.

[NNNika]

Борис, похоже, уже функционирует в режиме загнанной в угол крысы. ... Страшно! Удастся ли кому (или ЧЕМУ) нибудь нейтрализовать придурка?

Если бы Грязной понимал, какое Зло вводит в дом, он бы был осторожнее. А ведь он куда раньше, еще германским правителем, понял, какая именно девушка ему нужна! Нежная, кроткая, целомудренная и покорная, безраздельно преданная ему, своему единственному возлюбленному…

Опричник (!!!), ВВОДЯЩИЙ Зло в свой ДОМ... Боже! Какой пафос... Да любой человек, имеющий хоть какое-то представление о Добре и Зле, скорее утопится, чем пойдет в опричники.
 

Он и с ней, идиот, поступил точно так же, как привык действовать с остальными…
      — Немало их я выкрал на роду, немало их умчал на борзых конях, И юною девичьей красотою потешил кровь горячую свою!

Это не идиот - это мразь! Ему не нежная, кроткая, целомудренная дева нужна, а роль "петуха" в зоне усиленного режима...

[Dolores(9)]

Борис, похоже, уже функционирует в режиме загнанной в угол крысы. ... Страшно! Удастся ли кому (или ЧЕМУ) нибудь нейтрализовать придурка?

Если бы Грязной понимал, какое Зло вводит в дом, он бы был осторожнее. А ведь он куда раньше, еще германским правителем, понял, какая именно девушка ему нужна! Нежная, кроткая, целомудренная и покорная, безраздельно преданная ему, своему единственному возлюбленному…

Опричник (!!!), ВВОДЯЩИЙ Зло в свой ДОМ... Боже! Какой пафос... Да любой человек, имеющий хоть какое-то представление о Добре и Зле, скорее утопится, чем пойдет в опричники.
 

Он и с ней, идиот, поступил точно так же, как привык действовать с остальными…
      — Немало их я выкрал на роду, немало их умчал на борзых конях, И юною девичьей красотою потешил кровь горячую свою!

Это не идиот - это мразь! Ему не нежная, кроткая, целомудренная дева нужна, а роль "петуха" в зоне усиленного режима...

Эрэа NNNika, огромное вам спасибо за такой эмоциональный и развернутый отзыв 

У Бориса явственно крыша поехала и возвращаться не собирается. У творческих личностей, склонных к запоям, и не такие фантазии развиваются. Без всякой мистики. А уж способность винить в своих бедах случайных женщин, которые имели несчастье чем-то привлечь их внимание - чуть ли не норма. Общаешься в трезвом виде - вполне адекватный мужчина, а в пьяном - такое несет и творит, что нет слов. А потом, протрезвев, верит в собственный бред, считая его чистой правдой и откровением свыше.

Об опричнине Боря имеет представление исключительно из либретто "Царской невесты", поскольку историей не увлекается. Ассоциации у него субъективные, помогающие найти виновного, на которого можно свесить все свои проблемы, дабы почувствовать себя невинной жертвой и не страдать.

Ну, мразь не мразь.. Сам-то Боря в последнем своем воплощении никого не крал и не насиловал. Тут, кроме "кармических связей" еще идет самоотождествление с персонажем по системе Станиславского, когда актер начинает мыслить, как герой, которого он играет. Кстати, именно из-за теории "я в заданных обстоятельствах" и самоотождествления западные актеры очень настороженно относятся к этой методике. Они считают, что от таких тренингов можно действительно сойти с ума.

И немного не в тему. У меня 2 недели не будет доступа к интернету, так что продолжение лишь после 10 сентября смогу выложить