Золотые топазы

СПОЙЛЕРЫ

ЗОЛОТЫЕ ТОПАЗЫ
Вальдесу и Мэллит посвящается

Автор: lady_may
Фэндом: Отблески Этерны
Жанр: СПОЙЛЕРЫ
Персонажи: Мэллит, Юлиана, Ротгер
Предупреждения: к моему глубокому сожалению, АУ; не исключена некоторая степень ООС
Примечания: все права на персонажей и мир – Вере Викторовне; права на содержание – мне, уж не обессудьте

Запеченная курица приятно пахла пряностями, и Мэллит украсила ее зеленью и ягодами. Мелкие зеленые с резными краями листочки придавали свежий запах, а крупные алые ягоды напоминали ей нити жемчуга, которые Ротгер в Излом относил на вершину горы тем, что пляшут под звездами и рождают пену и волны. Мэллит выкладывала на блюде круглые, будто бусины, ягоды и ждала, когда вернется вернувший ей весну, а в окно заглядывала луна и бередила душу воспоминаниями подобно тому, как соль моря бередит незажившие раны.
Она давно уже стала талигойской баронессой. Дочь Жаймиоля отреклась от своего имени и от своего народа, она предала сыновей Кабиоховых и собственную память. Она выучилась говорить, будто рожденная первородными, и носила подшитые платья. Порой Мэллит даже думала, а было ли прошлое, или это лишь дурной сон, в котором было место Залогу, мертвой аре, пеплу любви и смерти? И сама пугалась своих мыслей. Было, все было! И погибший дом отца своей дочери, и названный Альдо, и ложь, что с каждым его словом опутывала гоганни все сильней, будто ядовитые побеги, отравляя ее сердце и затмевая разум. Она не забудет, память – это все, что осталось дочери Жаймиоля от прошлого. И во имя Кабиоха, пусть так и будет!
Мэллит положила на блюдо последнюю ягоду и перенесла его на стол. Когда вернется Ротгер, его будет ждать горячая еда и темное, будто кровь, вино. Он будет есть и смеяться, рассказывая что-то о кораблях и шквалах, о будущем рейде в Седые земли и о подготовке к нему. Гоганни уже выучила все слова, что так часто произносят моряки, и понимала, о чем говорит смеющийся. Ей нравилось слушать странные названия и узнавать знакомые, а о незнакомых спрашивать, чтобы Ротгер объяснял, а его черные глаза блестели от смеха.
Тонко звякнул хрусталь, и Мэллит пододвинула бокал ближе к графину. Провела ладонью по светлому дереву, оно было теплым и уютным, и оно будто хранило отзвуки родного смеха. Гоганни улыбнулась, вспоминая улыбку Ротгера, на душе было светло и спокойно. Смеющийся заново научил ее улыбаться, хоть Мэллит думала, что она никогда больше этого не сможет. Отравившая душу любовь оставила после себя пепелище. Пепел не сумеет вновь стать пламенем, но сквозь него могут пробиться ростки, давая новую жизнь. Они не будут нести в себе яд, ведь в них уже нет любви и страсти, но они дарят покой и мир. Похоронившая любовь не полюбит снова, но найдет счастье в чужом смехе. Мэллит нашла. Смеющийся вернул ей весну, а весна – не время для страсти, но время для радости и новой жизни.
В полутемном дверном проеме что-то зашуршало, и гоганни обернулась. Без страха, в этом доме ему не было места. Ему не было место и в этом городе. В Хексберг жили и радовались жизни, печаль не знала пути в эти души. В круг света, который давала свеча, ступила роскошная. Названная Юлианой щурилась от яркого огня, и Мэллит перенесла свечу к окну. Пусть смеющийся увидит, что его ждут.
– Ротгер еще не вернулся? – спросила женщина, гоганни молча покачала головой. – Рокэ наконец-то заснул, а моего племянника до сих пор где-то носит! И это когда ему следовало бы ни на шаг от тебя не отходить!
Роскошная сердилась, но она сердилась зря. Ротгер был моряком и воином, и долг звал его на палубу корабля, названного «Астэрой», но Мэллит знала, что его мысли не покидают этот дом, а задорный смех наполняет его стены, даже когда смеющийся далеко.
– Ротгер скоро придет, мама, – ставшее привычным обращение легко сорвалось с губ гоганни, и Юлиана тепло улыбнулась. Мэллит знала, что ей приятно, когда она называет ее мамой, и это слово напоминает ей о Курте.
– Тебе следует больше гулять, Мелхен, в последние дни ты такая бледненькая, – женщина присела за стол и озабоченно оглядела гоганни. – Свежий морской воздух – это то, что тебе сейчас нужно. Я непременно скажу об этом Ротгеру, не все же со мной тебе ходить. Только где этого непутевого кошки носят?
Названная Юлианой хмурилась и говорила – о выдавшейся теплой весне, о том, что маленький Рокэ не мог уснуть, и ей пришлось долго рассказывать ему о Курте и его пушках, о цветах, что распустились в саду за домом, – а Мэллит смотрела на язычок пламени и вспоминала.
Вспоминать она своей памяти позволяла, лишь когда не было Ротгера. Возвращаясь с корабля, смеющийся приносил в дом соленый запах моря и задорный смех. Настоящее поглощало прошлое, подобно тому, как прилив скрывает сушу. Когда рядом был Ротгер, гоганни хотелось улыбаться, а память стирала с ее губ улыбку.
Но сейчас смеющийся был еще далеко, и Мэллит будто наяву возвращалась в мертвый дом отца своей дочери и вновь проделывала путь, что вел через смерть и страх. Перед глазами вставали почти забытые лица, и глаза желали плакать. Первородный Робер и золотые розы, первородная Матильда и качели среди черных елей, первородный Альдо и алые пятна на скатерти, первородный Валентин и названный Удо. Дорога от Мэллит до Мелхен казалась длиной в целую жизнь, но она привела ее в этот дом, и гоганни была за это благодарна.
Язычок пламени слабо дрогнул, и Мэллит вырвала себя из цепких объятий горькой памяти. Роскошная что-то продолжала говорить, гоганни прислушалась.
– Надо еще раз посмотреть комнату. Маленький постучится самое позднее двадцатого Весенних Молний, а столько еще нужно сделать. Ротгер ничего в этом не смыслит, без меня он бы сколотил пару досок и объявил это кроваткой! Он такой несерьезный, а ведь мне казалось, что семья должна его остепенить. Не обижайся, Мелхен, но тебе следовало бы меньше поощрять все эти его глупости…
Гоганни бездумно кивнула и снова посмотрела на свечу. Пламя вновь дрогнуло, в отсвете огня ей будто почудилась родная улыбка, а сердце замерло в ожидании. Следующие несколько мгновений Мэллит казалось, что оно и не бьется вовсе. И лишь звук знакомых, будто летящих шагов заставил его пуститься вскачь.
– Ничтожный Ротгер к услугам своей прекраснейшей!
– Ротгер! Ты как всегда задержался! Мелхен хоть и молчит, но я знаю, она вся извелась, а ведь ей нельзя нервничать… Ротгер!
Названная Юлианой что-то воскликнула, ее голос был сердитым, но Мэллит уже не слышала слов, когда смеющийся подхватил ее и бережно закружил вокруг стола. Черные глаза даже не улыбались, смеялись, и гоганни не могла не улыбнуться в ответ. Сердце желало выпрыгнуть из груди, подобно тому, как птичка бьется в клетке, но птичка мечтает о свободе, а сердце переполняла радость.
– Ротгер, отпусти Мелхен! Ей нельзя…
Мэллит тихо засмеялась, и роскошная умолкла. Смеющийся опустил гоганни на пол, кухню наполнил его смех, а ладони бережно коснулись чрева. Словно в ответ, еще нерожденный ударил его изнутри, и лицо Ротгера осветила улыбка.
– Еда остыла, – укоряюще сказала Мэллит, накрывая руки смеющегося своими ладонями.
– А мы ее подогреем, – подмигнул он и снова засмеялся. – Тетушка пристыдила меня за опоздание, и моей бергерской половине очень стыдно, что я заставил ждать свою прекраснейшую. Но марикьярская убеждает, что некий скромный подарок растопит сердце прекраснейшей, хоть и не убедит тетушку в моей благонадежности.
Названная Юлианой что-то негромко пробормотала, она больше не сердилась, а гоганни, распахнув глаза, смотрела на нить золотистых топазов. Ротгер улыбнулся.
– Моя прекраснейшая позволит ничтожному помочь?
Мэллит, будто во сне, повернулась спиной, придерживая рукой волосы.
– Они прекрасно подходят к твоим глазам, Мелхен, – одобрительно кивнула роскошная. Гоганни коснулась нагретых теплом рук Ротгера камней.
– На мое не слишком утонченное обоняние пахнет просто изумительно! А это точно нужно подогревать? Тетушка, не смотрите на меня так, а то бергерская совесть уже доедает мою марикьярскую половину, и той это очень не нравится.
Мэллит больше не будет вспоминать золотые розы.
Мелхен Вальдес будет смотреть на золотые топазы и вспоминать сбитую сосульку и задорный смех.