Московит - I

[Твиллайт]

Да, действительно... И как можно было испугаться такого умиротворяющего зрелища?
Интересно очень! Но мало((((

[Drago63]

    Дальше будет больше...
--------------------------


    Ни малейшего испуга, ни дрожи в голосе, ни торжества… Холодный, бесстрастный тон. Каким говорят о самых обычных, будничных делах. Словно княгиня каждый день видела посаженных на кол.
    Не стану врать, утверждая, будто мысленно содрогнулся. Неприятно было, не скрою. Все-таки женщине самой природой полагается быть более мягкой и жалостливой! Но сейчас не до сантиментов. Тем более, мне пришлось повидать таких женщин, которые любому мужчине дали бы фору. В том числе, во всем, что касается отправки ближнего своего на тот свет… Снайперши, смертницы, прочие представительницы «слабого пола»…
     Я понимал и чувствовал: княгиня вовсе не была садисткой. Она просто-напросто вела себя так, как было принято в их кругу в те времена. Особенно, если учесть, насколько люто и беспощадно протекала та заваруха, устроенная Хмельницким! Зверств и с той, и с другой стороны было, хоть отбавляй, без всяких скидок на пол и возраст… Так что и претензий-то к Гризельде не предъявишь. Хотела, как лучше. И в результате… Бедная Анжела! Какое ужасное потрясение! Пройдет ли это бесследно для ее психики?..
    -Проше ясновельможную княгиню – вежливо улыбнулся я, хотя руки так и чесались задрать ей пышные юбки и надавать увесистых шлепков по сиятельной заднице, - ничуть не сомневаюсь, что его княжья мосць сурово карает врагов. Хотя, конечно, послы… - я смущенно замялся, разводя руками: мол, всегда и везде посланник считался неприкосновенной личностью.
    -То были злодеи, посланцы бунтаря и зрадника! – тут же откликнулся Вишневецкий, услышавший наши слова. – Они не имели прав на посольские привилеи!** Моя совесть чиста. Ведь пан не стал бы колебаться, убивая бешеную собаку? А по мне, эта собака виновна куда меньше: ведь ее саму укусило бешеное животное, потому и заболела. Эти же подлецы примкнули к Хмельницкому добровольно, знали, на что шли. Вот и получили по заслугам!.. Однако, полагаю, не стоит тревожить взор этим зрелищем. Прошу до стола, моя крулевна! И пана первого советника прошу…
    Пришлось вновь сесть на свое место и отдать обильную дань яствам, хотя куски буквально не лезли в горло. Не из-за «зрелища» - я повидал такое, что в страшном сне не приснится! – из-за Анжелы. Господи, хоть бы не начала бредить, не разболтала бы!..
     Гризельда немного успокоила меня, заверив, что ее лекарь, осмотрев панну, не нашел ничего страшного. Отлежится, придет в себя…
    -Я распорядилась устроить ее как можно лучше, приставила к ней служанок, а надзирает за ними панна Агнешка Краливская, дочка нашего управителя. Не тревожьтесь, пане, с княжной все будет в порядке… Но кто бы мог подумать, что она такая хрупкая и впечатлительная! – и княгиня с недоумением пожимала плечами. Надо же, и грубые схизматики-московиты, оказывается, могут переживать ничуть не хуже благородных католичек!
      То ли князь почувствовал мое напряжение и нетерпение, то ли еще по какой причине, но он поторопился с завершением обеда:
     -Прошу прощения у моей крулевны. И вы не взыщите, панове! Но неотложные дела требуют продолжения моей приватной беседы с паном Анджеем. Увы, превратности войны, сами понимаете… Гей, слуги! Убрать со стола, да поживее!
       Я вздохнул с нескрываемым облегчением, чувствуя искреннюю симпатию и благодарность к Вишневецкому за эту проявленную деликатность.
     «Ведь это же зверь в человеческом облике! – настойчиво стучала мысль. – Изверг, душегуб, палач! Всюду, где он проходил, творился ужас. Скольких людей сажал на кол, вешал, заживо сдирал кожу, выкалывал глаза… Чем он лучше того же Мансура?!»
      И все-таки, ничего не мог с собой поделать. Может быть, потому, что выбирать-то не приходилось. Душегуб он, или не душегуб, а работать с ним, и только с ним…
     «Между прочим, Андрюха, ты тоже далеко не ангел! – опять не утерпел противный внутренний голос. – Послужной список напомнить, или как?»
      Я, разумеется, снова послал его. На этот раз дальше обычного.

                                    Глава 16.

      Иеремия возбужденно расхаживал взад-вперед, заложив сцепленные руки за спину.  На его лице отображалась вся та борьба, которая происходила в душе ясновельможного князя.
     -Еще совсем недавно подобная мысль показалась бы мне кощунством! – восклицал он. – Или, что вернее, я усомнился бы в здравости собственного рассудка… Действовать сообща со схизматиками?! Искать союза с Москвой, домогаться ее дружбы?! Неслыханно, чудовищно! Но раз пан клянется спасением своей души, что другого пути нет…
     -Клянусь! – самым торжественным голосом, на который только был способен, подтвердил я.
      Вообще-то ни в какое спасение души я не верил. Да и существует ли эта самая душа – большой вопрос… Но если существует, возьму на нее еще один грех. Ради святой-то цели! Ого, кажется, я становлюсь достойным учеником иезуитов. Как там ни говорили? «Цель оправдывает средства»…
    -Повторяю: сама мысль об этом ужасает меня! – утерев пот со лба, покачал головой Вишневецкий. – Все мое естество, все, что мне дорого и свято, восстает! Ведь это значит – отречься от того, что я считал истинным и нерушимым! Но в мировой истории бывали моменты, когда государственным мужам надо было терпеть нетерпимое… И разве сам Господь не простил Петра, трижды отрекшегося от него?! Что же, стерплю и я! Раз только при таких условиях можно сохранить славу и мощь Речи Посполитой.
    -Сама мудрость говорит устами князя! – поспешно воскликнул я. – История и потомки воздадут должное ясновельможному!
     Чтобы закрепить успех и развеять последние остатки его сомнений, я возобновил лекцию по современной истории. Вкратце завершив с эпохой Пилсудского, перешел к польско-германскому сотрудничеству 30-х годов. А оно было, между прочим, очень тесным!
    -Значит, Пилсудский говорил: «не будет меня – все развалите»? – со скорбным ехидством переспрашивал князь. – Похоже, этот человек и тут оказался прав! Как можно было верить немцам, после всех бед и неприятностей, от них перенесенных!
    -Проше князя, я из деликатности употребил более мягкую форму…  На самом деле Пилсудский говорил не «все развалите!», а «все…» Ну, словом, диктатор упомянул одно из естественных отправлений человеческого организма.
      Иеремия одобрительно кивнул:
    -Что ж, выразился с прямотой, подобающей воину! И что же – они действительно все… - князь сделал многозначительную паузу.
    -Увы, княже… Ослепленные ненавистью и недоверием к тогдашней России, точнее, к ее руководству, поляки наделали массу непростительных ошибок.
     Про Октябрьскую Революцию, СССР, Владимира Ильича и Иосифа Виссарионовича я решил пока ничего не рассказывать. И без того вывалил на бедолагу такую кучу информации, как у него только голова не лопнула! Сразу перешел к пакту Молотова-Риббентропа (без секретных приложений). Против ожидания, князь отнесся к этому очень спокойно:
    -Московиты искали прежде всего своей выгоды, ничего удивительного! Странно было бы ожидать, что они начнут войну с немцами из-за поляков.
     А вот рассказ о начале Второй Мировой чрезвычайно взволновал его. Иеремия с трудом сдержал слезы, слушая про лавину немецких танков, хлынувших через польскую границу, про армады пикировщиков Ю-87, разносящих прицельным бомбометанием польские узлы обороны, железнодорожные станции и маршевые колонны резервистов, про немецкий броненосец «Шлезвиг-Гольштейн», почти в упор бивший из своих 11-дюймовок по Вестерплятте… (Пришлось, правда, поминутно прерываться, объясняя, что же это за штуки такие – танки, самолеты и броненосцы). Князь то с недоверием, то с испугом, качал головой:
    -Чудны дела Твои, Господи! Если бы хоть одна такая волшебная повозка была у меня, разве злодей Хмельницкий посмел бы поднять бунт?!  Да ни за что на свете!
     Внезапная мысль, молнией озарившая мозг, чуть не заставила меня подпрыгнуть на месте. Ну, князь! Умница! Молодчина! Такую идею подкинул…
     -Кто знает, княже, кто знает… - многозначительно протянул я. – С Божьей помощью, многого можно достичь!
     -Так пан поможет мне в этом? Пан знает, как создать подобное чудо?! – так и загорелся Вишневецкий.
     «Ясновельможный князь слишком высокого мнения обо мне!» - подумал я, но вслух, естественно, не произнес.
      -Да, знаю, княже. Но это – исключительно тяжелое дело, сопряженное с огромными затратами…
     -Затраты меня не пугают! Хвала Езусу, богатство нашего рода известно всей Речи Посполитой, да что там – всей Европе! – кичливо приосанился Вишневецкий. – Или пан сомневается, по карману ли князю Иеремии хотя бы один … э-э-э, как его… танк? – в голосе его отчетливо зазвенел металл.
      Мать честная! Ну, польский гонор, хвостом его по голове и по прочим местам! Танк ему подавай! Пара пустяков, всего-то дел: соорудить мартеновскую печь, рядом с ней - прокатный стан, раздобыть легирующие добавки, наладить выпуск резины, построить ректификационную колонну, а сперва еще где-то достать нефть для перегонки… А как, позвольте спросить, сделать мало-мальски удовлетворительный двигатель, на производственной базе 17-го века?! Или отгрохать ему танк с паровым котлом, типа сухопутного броненосца?! Чтоб топился дровами… Это еще не рассматривая вопроса о вооружении! Не ставить же на танк устаревшую гладкоствольную пушку, заряжающуюся с дула!..
     -Ничуть в том не сомневаюсь, но дело не в одних лишь деньгах. Это … действительно очень сложный вопрос, так с ходу не объяснишь… Но торжественно обещаю: в княжеском войске через краткое время появятся новинки, которые его мосць приятно удивят, а на врагов нагонят страх!

[Drago63]

      -Ловлю пана на слове! – поднял ладонь Иеремия. – А теперь, не сочтите за труд, продолжите свой рассказ. Верно ли я понял, что Польша, хоть и упорно оборонялась, снова лишилась свободы?
      Я, буквально пару секунд потратив на обдумывание скользких моментов, решил обойтись самым минимумом информации. А про Катынь вообще молчать. Будет подходящий момент – тогда и расскажу… наверное.
     -Да, княже. Поляки храбро сражались, несмотря на то, что силы были неравны. Их надежды на помощь Англии и Франции были напрасны, и наивны, если уж совсем откровенно…
     Я вкратце упомянул «странную войну», осаду Варшавы и вступление войск Красной Армии на земли Восточных Кресов ** 17-го сентября. Вишневецкий, сверкнув глазами, глухо прорычал:
    -Негодяи! Воспользовались слабостью, ударили в спину… Хотя… - князь горестно махнул рукой: - Разве мы не обошлись с ними точно так же в Смутное Время?
    «У-у-у, молодец, Андрюха, твои усилия не прошли даром! Какой прогресс!» - тут же заверещал внутренний голос.
     Снова велел ему заткнуться и не отвлекать, я продолжал:
    -Вторая Мировая война была самой жестокой и кровопролитной из всех, когда-либо происходивших…
     Князь, как зачарованный, слушал про Брестскую крепость, про лето 41-го, ставшее для нас настоящим кошмаром, про оборону городов-героев. Страшные подробности ленинградской блокады потрясли его по-настоящему, а рассказ о сталинградской битве (тут опять-таки пришлось отвлекаться, показывая на карте, где были эти города) привел в самый настоящий экстаз.
    -Слова пана берут за душу! – восклицал Иеремия, снова возбужденно расхаживая взад-вперед по залу. – Значит, уже прижатые к берегу Волги, продолжали драться за каждый дом, за каждый этаж, до последней крупицы пороха, сходясь врукопашную? Молодцы! Настоящие герои, хоть и московиты! Проше пана, не принимайте на свой счет… Дальше, дальше!
     Рассказ о Курской битве, хочешь не хочешь, опять свелся к танкам. Князь, как зачарованный, повторял: «Тигр»… «Пантера»… Словно своими глазами наблюдал этих бронированных монстров, причинявших – что уж скрывать! – огромные беды нам, пока в Красной Армии не появились более мощные модернизированные танки и САУ. Судя по его горящим глазам, он снова готов был пристать ко мне, требуя соорудить хоть парочку таких вот «волшебных повозок», перед которыми не устояли бы даже многотысячные массы конницы.  Поэтому я поспешил закруглиться с Курской битвой, перейдя к форсированию Днепра и освобождению Киева.
    -О, чудесный город! – оживился князь. - Славный, величественный! Жаль только, что схизматская ересь пустила там глубокие корни. Пан Адам Кисель ** слишком уж им благоволит! Хотя, чему тут удивляться – он же сам православный… В любом случае, вырвать такой город из вражеских рук – благое дело. Но, проше пана, одолеть такую преграду, как Днепр, очень нелегко, пусть и не в нижнем течении!  Он же у Киева весьма широкий! Да еще если неприятель хорошо укрепил свой берег… Видимо, это было сопряжено с большими жертвами?
    -Увы, с очень большими! – подтвердил я.
    -Что же, таковы превратности войны… А что было потом, пане?
     Вкратце завершив рассказ о компании 1943-го года, я перешел к главному. Операция «Багратион» буквально потрясла князя. Он жадно выпытывал подробности, качая головой:
    -Провести такую массу войск через густые леса и топи?! Невероятно! Да еще с огромными обозами и … проше пана, как он называет эти волшебные повозки? С тяжелой техникой? И вдобавок, внезапно для неприятеля? Свалиться ему, как снег на голову? Потрясающе! Просто потрясающе! Высшее мастерство! Как звали полководца московитов?
   -Главный удар в Белоруссии наносили войска генерала армии Константина Рокоссовского. Именно за операцию «Багратион» он получил звание Маршала.
   -Более чем заслуженно! – одобрительно кивал Иеремия. – Мне кажется, у него фамилия, схожая с польской…
   -Да, Рокоссовский был поляком по рождению. А впоследствии его назначили Министром обороны в послевоенной Польше…
   -Достойный муж! Хоть и служил московитам. Продолжайте, пане!
    Тут дело подошло к очень щекотливому моменту – Варшавскому восстанию. Тому самому, за которое нас до сих пор шпыняют «братья-поляки». Я понимал: надо говорить, взвешивая каждое слово, в противном случае можно испортить все, что с таким трудом достигнуто… Тем более, что до сих пор историки яростно спорят: можно ли было захватить Варшаву летом 44-го, или свою роль сыграла политика, бесконечно чуждая всяких сентиментальностей.
     Князь снова не разочаровал меня. Конечно, для него этот вопрос был болезненным, да и трагедия людей, вступивших в неравную схватку с оккупантами, взволновала бы любого нормального человека. Тем не менее, рассудил он здраво:
   -Шестьдесят два дня сражаться в городе, захваченном врагом? Поистине, герои! Слава бойцам, но позор командирам! Проше пана, я далеко не идеален, у меня есть недостатки, как у любого смертного, но мне и в голову не пришло бы бросать своих людей в заведомо безнадежную авантюру, обрекая их на роль жертвенных барашков! Легко было этим бездельникам, сидя в далеком Лондоне, в тепле и безопасности, принимать такие решения и вершить чужие судьбы! И с чего они, собственно, взяли, что московиты обязаны им помогать? Будь я на месте московского царя… или кто там тогда был у власти… не три, а тридцать три раза подумал бы, стоит ли жертвовать своими людьми! И ради чего? Чтобы вернуть в Варшаву прежнее правительство, враждебное Москве? Глупости! Так поступить мог только дурак!
    «Действительно – подумал я, - Иосиф Виссарионович был кем угодно, но только не дураком».
      Чтобы не нагнетать страстей, я удержался от описания страшной картины, которая открылась советским и польским солдатам в январе 45-го, когда они вошли в Варшаву. Вкратце отметил лишь: «Все разрушенное и разоренное было восстановлено после войны…» А потом перешел к взятию Берлина. Иеремия возбужденно потрясал кулаками:
    -Есть, есть Бог! Справедливость восторжествовала! Возмездие вернулось туда, где было посеяно зло!
     Вкратце упомянув Нюрнбергский процесс, возникновение НАТО и Варшавского Договора, я буквально «проскочил» так называемую эпоху «развитого социализма». А потом пришлось упомянуть Кароля Войтылу – Папу Иоанна Павла II. Вишневецкий был потрясен так, что не сразу пришел в себя.
     -О Езус! Матка Бозка! Пане, вы даже представить не можете, какую радость доставили мне! Чтобы сын моего народа стал наместником Божьим на земле?! Святые угодники! Какая великая честь! У меня не хватает слов… Хвала создателю!
      А потом речь зашла уже о событиях, до сих пор отдающихся саднящей болью в сердцах многих моих соотечественников. Я поведал о приходе «творца нового мЫшления», о начатой им «перестройке» - хоть и жизненно необходимой, но проведенной с искусством и деликатностью слона, вломившегося в посудную лавку, - и о последствиях всего этого.
    -Значит, московитское государство распалось на множество частей? – с нескрываемым удовольствием процедил Иеремия. – Поистине, за дело! Может, теперь-то они поймут, что чувствовали поляки, родину которых так часто делили! «И аз воздам!» - как хорошо сказано в Библии…
    «Ну, погоди же!» - с невольной злостью подумал я, приступая к последнему этапу.
   -…Итак, ясновельможный, политика польского руководства – президента и премьер-министра -  буквально сделала Польшу посмешищем и головной болью всей Европы. Им только из вежливости и учтивости, которую в наши времена называли словом «политкорректность», не высказывали этого в лицо, а за спиной открыто обвиняли в самых разных грехах.  В том, что они замучили всех своей спесью и высокомерием, что, пребывая в плену своих исторических комплексов, мешают развитию связей между Россией и Западом, что Польша под их руководством ведет себя, проше князя, как сварливый бедный родственник, живущий за счет богатого дядюшки и его же хающий и оскорбляющий…
   -Позор! – гневно выкрикнул Вишневецкий. – И кем же были эти… вожди? Как их звали?
    Я с ироничной улыбкой развел руками:
  -Прошу ясновельможного не принять мои слова за неуместную шутку… Это были два брата-близнеца. Президента звали Лехом, а премьер-министра – Ярославом. Фамилия же у них была … э-э-э… Качиньский.
    Иеремия выпучил глаза, изумленно уставившись на меня.
  -Мало того, - снова улыбнулся я, - пан советник его княжеской мосци и внешне очень похож на своего тезку. Да, пожалуй, и характером тоже. Такой же пухленький, маленький, круглолицый, надутый и обидчивый, проше ясновельможного…
   Вишневецкий, не выдержав, расхохотался.
  -Езус-Мария! Бывают же совпадения! А я никак не мог понять, почему пан, услышав, как зовут моего советника, на мгновение будто окаменел лицом! То ли был потрясен, то ли боролся со смехом… Решил, что потом непременно выясню, в чем дело. Оказывается, вот в чем! Ярослав Качиньский! Ну и ну!
   «Ай-яй-яй, Андрюха! Точно, теряешь квалификацию! – снова ехидно проскрипел внутренний голос. – То дамское бельишко забываешь, где не надо, то  морду лица не контролируешь…»
    Опять отправив его по известному адресу, я продолжал:
   -Политика братьев Качиньских постепенно вызывала все большее неприятие и возмущение в самой Польше.  На очередных выборах их партия потерпела поражение, и премьер-министром стал более рассудительный человек. Он начал проводить политику по улучшению отношений с Москвой, братья же этому яростно противились. И вот случилось так, что один из Качиньских…
     История авиакатастрофы под Смоленском очень заинтересовала князя. Подозреваю, прежде всего потому, что в ней участвовал самолет. Вишневецкий тут же вспомнил рассказы про Вторую Мировую и про бомбардировки с воздуха… Мне стоило немалого труда убедить Иеремию, что при нынешнем уровне развития промышленности и науки, даже с его несметными богатствами, нечего и думать о собственных военно-воздушных силах. Князь нехотя смирился с крахом ослепительной мечты, но напомнил: «пан обещал интересные новинки, причем в скором времени!»
   -Я помню свое обещание, ясновельможный. И приложу все силы, чтобы пресветлый князь был доволен!
    Иеремия величественно кивнул головой. Во взгляде князя отчетливо читалось: «Надеюсь, пан первый советник понимает, что это в его же интересах!»
  -А теперь прошу ясновельможного обратить особое внимание вот на какое обстоятельство: погибший президент Лех Качиньский был ярым, просто-таки патологическим, ненавистником России, он делал все возможное, чтобы навредить ей… - заговорил я, состроив самое серьезное, торжественно-мрачное выражение лица. - В результате, погиб на ее земле, причем не один, а со многими десятками своих приспешников, столь же яро ненавидящих Россию! Разве это не перст Божий? Разве тот, кто выше людей, не указал этим прямо и недвусмысленно, что такая политика, такое поведение неугодно Ему?
  «Жаль только ни в чем не повинный экипаж… - подумал я. – Сами бы угробились на фиг, зачем летчиков с собой потянули?!»
   

[Drago63]

     На глубоко религиозного Вишневецкого этот аргумент произвел очень сильное впечатление. Князь задумался, опершись подбородком о ладонь, плотно сжав губы.
    -Это лишнее доказательство тому, пресветлый княже, что источник силы и славы Речи Посполитой не во вражде с Москвой, а в дружбе с нею! – торопился я развить успех. – Тебе выпала великая, поистине историческая, роль, так будь же достоин ее! Стань королем и заключи прочный союз с восточным соседом!
    -Королем? – грустно усмехнулся князь. – Пан, вероятно, забыл, что у нас не Московия, где царь – чуть ли не божество. В Речи Посполитой король – не более чем декоративная фигура, всеми государственными делами ведает Сейм. Королю же оказываются разве что внешние почести… - тут князь запнулся, чуть заметно покраснев (видимо, вспомнил, что и сам часто обращался с этой «декоративной фигурой» без всяких почестей). – Ну, еще он принимает послов, а вопросы войны и мира – в воле Сейма! Распоряжается лишь кварцяными деньгами**, все прочие средства может получить опять-таки лишь с соизволения Сейма. Больше ничего! И это мудро, так заповедали наши предки, чтобы избежать чрезмерного сосредоточения власти в одних руках и тирании. Речь Посполитая – свободная страна, в отличие от той же Московии!
   -Проше князя – вежливо, но твердо возразил я, - но лучше уж излишняя твердость верховной власти, нежели излишняя ее слабость. Поскольку разброд и чрезмерное своеволие ни к чему хорошему привести не могут. Разве сам ясновельможный не видел множество раз, в какие долгие и непристойные свары превращались заседания Сейма? Разве в шведском языке как раз в семнадцатом веке не возникло выражение «Польский риксдаг»***, что означает пустую, бессмысленную говорильню, приводящую лишь к потере времени? Да, нужны меры против тирании, спору нет, это хорошо понимали еще древние римляне, у которых диктатор обладал неограниченной властью лишь полгода, а потом любой гражданин мог предъявить ему обвинения в суде! Но точно так же нужно бороться с необузданным своеволием шляхты, и прежде всего - магнатов. Вспомни мой рассказ, ясновельможный, ведь именно чудовищный эгоизм польского дворянства, не желавшего поступаться даже малой толикой своих прав и привилегий, цеплявшегося за «либерум вето», и привел к упадку государства! А потом – к его разделам!
     Князь застыл на месте, как статуя. Лишь его лицо мелко подрагивало.
    -Пан во многом прав… - чуть слышно произнес он. – Но все же… Это будет непросто, очень непросто! Сейм ни за что не допустит, чтобы король стал реальным правителем, со всею полнотой власти!
    -Допустит! – решительно заявил я. – Мы его заставим!



                                             Глава 17.

     Уже упоминавшийся Хозяин – сиречь, тот самый янки, попавший ко двору короля Артура, - став его первым советником (прямо, как я), наряду с плюсами своего нового положения, сразу же отыскал целую кучу минусов. Одежда роскошная – но непривычная. Целая куча слуг – но когда они нужны, надо идти за ними самому. Ни привычной сантехники, ни газет… вообще ничего! Даже ни одного рекламного проспекта!
    Я попал примерно в такую же ситуацию. Хотя 17-й век – это далеко не 6-й, но в плане привычек и бытовых удобств он был бесконечно далек от нашего времени… Впрочем, человеку с моим жизненным опытом хватит самого минимума, чтобы чувствовать себя вполне комфортно. Крыша над головой есть, пища есть, одежда есть… какого рожна еще надо?
    Именно этим вопросом я задался, с наслаждением растянувшись на своем «сексодроме» в отведенных мне покоях. И крепкий, далеко не старый еще организм охотно дал ответ.  Более чем  естественный, с мужской точки зрения. Несмотря на то, что после треволнений сегодняшнего дня, я должен был «отрубиться», едва коснувшись щекою подушки.
     Ага, щас! Мысль о том, что Анжела находится в двух шагах, прямо за соседней стенкой (так распорядился сам князь по моей настойчивой просьбе), волновала и будоражила, напрочь прогоняя попытки уснуть. Как я ни старался воззвать к здравому смыслу и совести – мол, бедняжка считанные часы назад перенесла такое потрясение, до секса ли ей сейчас! – ехидная память тотчас напоминала во всех подробностях еще большее потрясение, испытанное ею в степи. И наше бурное соитие, случившееся сразу же вслед за ним…
  «Андрюха, держи себя в руках! Ты все-таки первый советник князя, а не прыщавый подросток, охреневший от буйства гормонов! – снова не утерпел противный голос. – И, кроме того, с ней сразу две служанки! Им приказано с «княжны» глаз не спускать! Куда их денешь? Ликвидируешь? Тебе-то это раз плюнуть, но поймут ли? Средневековье-с…»
     Я, заскрежетав зубами, снова – в который уже раз – отправил его в дальнее путешествие, после чего с немалым трудом все-таки заснул. Как нетрудно догадаться, сон большей частью был эротический.  Анжела превзошла саму себя, посрамив авторов «Камасутры». Вот только она почему-то превратилась в жгучую брюнетку…

     ------
     Человек, сидевший на дубовом чурбаке под наспех натянутым парусиновым пологом, закрепленном на кольях, имел самую обычную, ничем не примечательную, внешность. Не тощ, но и не толст, не могуч, но и не хлипок. И лицо какое-то среднее, невзрачное. Его немного портил разве что нос, давно сломанный и плохо сросшийся, который был скошен «на сторону». Но не настолько, чтобы это можно было назвать уродством.
     Впрочем, любой, встретившийся с ним взглядом, тотчас позабыл бы про нос. Таким яростным, испепеляющим огнем горели его глаза, глубоко посаженные под толстыми, почти сросшимися, бровями. Это были глаза хищника, терзаемого лютым, неутолимым голодом.
     Страшно избитый улан, брошенный перед ним на колени, не был трусом. Но его распухшие губы, покрытые запекшейся кровяной коростой, сами инстинктивно зашевелились, поминая Матку Бозку, сына Ее и всех святых угодников. Так явственно взглянула на него в эту минуту из страшных глаз казацкого атамана сама смерть.
    -А остальные? Никто не ушел? – хриплым, клокочущим голосом, словно першило в горле, спросил предводитель.
    -Обижаешь, батьку! – пожал могучими плечами казак, держащий конец веревки, которой были опутаны руки пленного.  – На жаль, некогда было с ними возиться, легкой смертью отделались, песьи дети! Этого лишь оставили, для допыта.** Ну, и для потехи, как батько захочет…
    -Добре, друже! – ухмыльнулся предводитель, растянув губы свои в каком-то жутком оскале. Поляк содрогнулся, мысленно препоручая душу свою Езусу.
    -Ну, зараз слухай, пане! – голос превратился в какой-то змеиный шип. – Это твой последний рассвет. Заката ты не увидишь, смерть пришла. Только сам рассуди: она ведь бывает разная… Если ответишь на мои запытанья*** прямо и без утайки – будет быстрой и легкой. Слово тебе даю! Хоть и тяжко мне это, хоть и положил себе катувать**** вас, ляхов проклятых, без всякой жалости, каждую каплю крови из вас, собачьих детей, выцеживая, – а слово сдержу. Ну, а ежели упрешься, или будешь врать… Проклянешь собственную матерь, что не скинула тебя до срока, когда была тобой брюхата.  В том тоже слово даю.
      И приблизив почти вплотную свое побагровевшее лицо к белому от ужаса лицу пленного улана, казак договорил:
    -А все знают, и други, и враги, что слово Максима Кривоноса крепче булатной стали!

[Drago63]

     -------------------------------
     Пробудился я на рассвете, как обычно. Пару секунд недоуменно хлопал веками, силясь понять: где я и каким чертом меня сюда занесло, потом все вспомнил и со вздохом откинул одеяло…
    «Вставайте, король! Вас ждут великие дела!» - такими, кажется, словами приветствовал своего короля каждое утро личный камердинер Фридриха Великого… Я, правда, не король, всего лишь первый советник князя, но дела предстояли такие, что и Фридрих при всей своей неуемной энергии впал бы в тихий ужас. Или в громкий.
     Быстро натянув сорочку, шаровары и жупан, обернув ноги бархатными портянками и вставив их в сапоги (вообще-то мне полагалось вызвать прислугу, и уже она одела бы ясновельможного пана, но к чертовой матери это правило!), я вышел из комнаты. Дежурный слуга, сидевший в углу на стуле, дернулся, вскочил, все своим видом изображая рвение и готовность исполнить любое мое пожелание. Вслед за ним вскочили, вытянувшись в струнку и пожирая меня глазами, два стражника, занимавшие скамью у противоположного угла.
   «Так, охрана на месте и бдит. Это хорошо! Похоже, пан Дышкевич крепко запомнил слова князя: если, мол, хоть один волос упадет с головы пана Анджея…»
    -С добрым утром, ясновельможный па… Ой! Да как же так?! – растерянно забормотал слуга.  Его глаза округлились, лицо приняло растерянно-глуповатое выражение. – Ясновельможный пан первый советник… одетый?!
    -А что, пану первому советнику в первозданном виде расхаживать? – с аптекарской точностью отмеряя дозу яда, спросил я.
    -На бога! Конечно же, нет… Но ясновельможному стоило только кликнуть, я мигом одел бы пана…
    -Вот что! – я сразу решил брать быка за рога. – Как твое имя?
    -Мацей, проше ясновельможного…
    -Так вот, Мацей! Я из Московии, знаешь, наверное?

    -Знаю, ясновельможный…
    -А в Московии с недавних пор принято, чтобы паны сами одевались и раздевались. Даже самые важные и пышные! Без помощи слуг. Кроме старых и увечных, ясное дело, которым это тяжко… Ну, а я еще не стар и здоровьем крепок, слава Создателю. Потому, хоть я теперь состою на службе его княжьей мосьци, а от обычаев своей родины отступать не намерен. Так и запомни, и другим слугам расскажи. Московитский обычай!
    -А-а-а… понятно… - растерянно выдавил слуга. – Расскажу, ясновельможный…
     Снисходительно кивнув, я потянулся было к дверной ручке, но меня опередил стражник. Он осторожно приоткрыл дверь, выглянул наружу, потом с поклоном отрапортовал:
    -Все спокойно, ясновельможный пане! Опасности нет!
     И первым вышел за порог, положив ладонь на рукоять сабли. Всем своим видом, казалось, он говорил: «Попробуйте только замыслить худое против пана первого советника! Только через мой труп!» Его напарник, также поклонившись, отступил в сторону, пропуская меня к двери, потом зашагал следом.
    «Это что же получается? – с легким неудовольствием подумал я. – И в сортир будем заходить с такими же церемониями?!»

   --------------------------------
    Пан ротмистр Подопригора – Пшекшивильский пребывал в самом прескверном настроении. Все раздражало, все буквально валилось из рук, казалось неописуемо мерзким. Одним словом, бравый молодой улан будто каким-то волшебством превратился в дряхлого сварливого старца, измученного кучей болячек, самой безобидной из которых была подагра в особо запущенной степени.
    Ему казалось, что щеки и уши все еще пылают огнем от жгучего стыда. Колени и ребра, соприкоснувшиеся на лету с паркетным полом главного зала, до сих пор болели. И точно так же напоминала о себе заметно распухшая кисть руки. Пан ротмистр уже и в холодной воде ее держал, и свинцовые примочки накладывал,  но она по-прежнему болезненно ныла, словно побывав в тисках… О, Езус, проклятый московит чуть не оторвал ее! Ладно бы левую, но правую!.. Как, спрашивается, теперь рубиться на поединке с этим неотесанным грубияном Бжуховским?!.. И ведь решительно невозможно ни отказаться, ни просто попросить отсрочки – ославит на все Лубны, на все войско княжеское, как труса… А глупцы подхватят, не разбирая… как там говорят хлопы? «На каждый роток не накинешь платок!»
    Даже встреча с панной Агнешкой Краливской не принесла ни успокоения, ни радости. Во-первых, все из-за той же руки. Во-вторых, ротмистр, прежде готовый клясться всеми святыми, что у предмета его грез самый тонкий и изящный стан, самое милое личико и самые прекрасные волосы, опять со стыдом и смущением чувствовал, что сердце и душа все больше и больше тянется к прекрасной московитянке, у которой все точно не хуже, если не лучше… А уж когда сама панна, ничего не подозревая, завела разговор о «княжне Милославской», порученной ее попечению, несчастный улан заерзал, будто на нагретой сковороде. Он стал говорить с Агнешкой еще более сдержанно, почти сухо, отвечал на ее недоуменные вопросы невпопад, ссылаясь на усталость и важное поручение, данное князем, которое поглощает все мысли его… Естественно, девушка, для которой сама мысль, что кавалер может думать о чем-то другом, будучи рядом с нею, казалась чуть ли не ересью, в итоге надулась и торопливо прекратила беседу, также сославшись на неотложные дела. И, не будь пан ротмистр в таком расстройстве, он заметил бы слезы, блеснувшие в уголках чудесных темно-карих глаз панны Агнешки.
    Пожилая служанка панны, держась при их разговоре поодаль и старательно делая вид, что смотрит в сторону, скорбно вздохнула. Все они, мужчины, одинаковые…

    ------
   -Батьку, ты меня знаешь! И горе мое тебе известно. Никогда и ничего я для себя не просил.  А вот теперь – прошу! Или требую, как твоей гетманской милости угодно! Дозволь мне идти на Ярему! Пленный божился, что сатана в лубенском замке, и людей у него не дюже богато. А хоть и двадцать тысяч было бы, и пятьдесят, и сто – мне все едино! Отпусти, батьку! Или сам уйду, без воли твоей!
    Покрасневший от клокочущей в нем возбужденной ярости, Кривонос наступал на широкоплечего грузного человека, сидевшего во главе длинного стола.
    Остальные полковники и начальники отрядов, занимавшие места по бокам, словно очнувшись, зашумели:
   -Да в уме ли ты, Максиме?!
   -Ишь, чего выдумал! Ярема – прославленный лыцарь, всей Европе известный! И не таких врагов бивал!
   -Ты нам здесь нужен! Всему войску Запорожскому!
   -Не терпится голову сложить, что ли?
   -Как смеешь столь дерзко говорить с паном гетманом?! – вставил свой негодующий голос в общий гвалт Иван Выговский, главный писарь.
    Кривонос услышал его, и яростно сверкнул глазами, оскалив зубы:
   -Смею! И не тебе, чернильная душа, мне то в укор ставить! Не твоего сына на кол сажали у тебя на глазах!
   -Тихо, браты-товарищи! Тихо!!! – хлопнул сильной рукой по столешнице тот, кого называли гетманом, повысив голос.
    Не сразу, но довольно быстро восстановилось спокойствие. Выговский – сухощавый, узколицый, с близко посаженными глазами, укоризненно покачивал головой, всем своим видом говоря: что же вы, казаки, как не стыдно свары да скандалы затевать в присутствии ясновельможной гетманской особы… Кривонос, хрипло дыша, глотал воздух раскрытым ртом, и вид у него был, как у безумца. Приступ бешеной ярости, накативший, как всегда, внезапно, проходил не сразу, и в эти минуты попадаться ему под горячую руку не рисковали даже самые отчаянные храбрецы.
    Хмельницкий, выдержав паузу, подал знак, и джуры** проворно наполнили кубки.
   -Браты-товарищи! – снова возгласил Богдан своим сильным, звучным голосом, которому привыкли внимать многие тысячи. – Мыслю так: не бранить надо Кривоноса, и не отговаривать, а похвалить и поднять чарки за здоровье его, помолившись за успех! Счет у него к Яреме свой – лютый и кровавый, то всем нам известно.  Может, святой и простил бы Ярему, подобно тому, как Спаситель и страдалец за весь род людской простил на Голгофе разбойника, хулившего его и насмехавшегося над ним… Может, сказал бы: «Хоть злодей и кровопивец ты, княже, хоть лютое горе мне причинил, а не мне тебя судить! На то Бог есть на небеси! Придет Страшный Суд – дашь ответ за дела свои!» Но ведь мы не святые, браты! Грешны мы все, ох, грешны… Коли Кривонос требует отмщения – то его право, и никто ему препятствовать не смеет! Ступай, Максиме, да вдобавок к своим молодцам набери еще тысячу, из любых полков. Бог тебе в помощь.
    -Батьку!!! – издал то ли ликующий вопль, то ли рычание казак, метнувшись к гетману. Никто не успел ни помешать ему, ни даже привстать с места – таким стремительным был бросок. Хмельницкий инстинктивно выставил вперед руку; ее и схватил Кривонос, припал, жадно целуя пересохшими от волнения губами. По его лицу текли слезы, к горлу подкатил шершавый комок, перехватывая дыхание. Казак трясся всем телом, чуть слышно твердя в промежутках между рыдающими всхлипами:
    -Батьку… благодетель наш… Да я умру за тебя… Любого недруга твоего… своими руками… Зубами буду грызть!.. Да хоть всю землю обойди – преданней Максима не сыщешь!.. 

[Drago63]

                                            Глава 18.

      Подопргора-Пшекшивильский, получив приказ немедленно явиться к князю, был готов ко всему. В том числе – самому худшему. Разум и здравый смысл, хорошо сочетавшийся в его голове с истинно польским гонором и бесшабашностью, подсказывали: ясновельможный не просто так провел столько времени в приватных беседах со странным и страшным московитом. По всему выходило, что негодяй Анджей не лгал, утверждая, будто имеет важные и секретные сведения, предназначенные лишь для княжеского уха.  В противном случае, вместо того, чтобы стать первым советником князя, попал бы на палю, составив компанию посланцам самозваного гетмана… (На этом месте ротмистр горько усмехался, осторожно поглаживая все еще саднящую кисть и прикидывая, сколько стражников московит уложил бы, прежде чем его одолели).  Следовательно, князь должен быть доволен. Теоретически. А как оно выйдет в реальности, один Езус ведает!  Пути Господни неисповедимы, а сильных мира – тем более.
       Князь вполне может разгневаться из-за его нерасторопности и неумелости. Мало кто придет в восторг, ощутив чужую цепкую руку на своем лбу, а холодную сталь - у собственного горла! Будь он на месте князя, незадачливым охранникам влетело бы так… Ротмистр зябко передернул плечами. Но, Матка Бозка, кто же мог предвидеть?! Чтобы шестеро сильных мужчин, проворных и решительных, привычных к оружию, не справились с одним?! Да еще если в числе этих шестерых пан Дышкевич, который кулаком быка оглушить может! Рассказать кому – не поверят! Засмеют так, что хоть пулю в лоб пускай от позора…
       Но, увы, это не оправдание. Раз ясновельможный князь подвергся смертельной опасности – виновна в том охрана, и только охрана. Должна была хоть из кожи наизнанку вывернуться, а господина уберечь. И пан Дышкевич это понимает как никто другой, не зря ходит, словно породистый пес, облитый помоями… Еще бы, такой стыд!
     …Словом, молодой ротмистр, хоть и надеялся на лучшее, мысленно препоручил себя и Езусу, и непорочной матери Его, и всем святым угодникам и великомученикам. Может, и обойдется. Раз московит оказался таким ценным…
      На полпути его перехватил иезуит Микульский.
    -Проше пана,  вы слышали последние новости? – возбужденно затараторил святой отец. – Мы спешно покидаем замок!
      Ротмистр от потрясения не смог даже слова вымолвить. Издал только невнятный звук, который можно было истолковать и как отрицание, и как согласие.
     -Да, ясновельможный распорядился: как можно скорее, минуты лишней не тратя, приступать к сборам! Брать лишь самое необходимое. Ну, и все оружие, конечно, весь пороховой запас… А я – я!!! – узнаю об этом чуть ли не последним! Все жолнеры уже знают, мещане, хлопы, евреи… А личный духовник князя – нет! Его княжья мосць не нашел необходимым переговорить предварительно со своим исповедником! Не испросил совета, не помолился вместе со мною! Как это назвать?! Помяните мое слово, сын мой – Микульский недобро усмехнулся, - это все козни пана первого советника! Проклятый московит будто околдовал князя! И одному Господу известно, чем все закончится!.. Проше пана, я вижу, вы торопитесь? Тогда не буду задерживать…
     И возмущенный иезуит направился куда-то дальше, недовольно бурча себе под нос.
     Хоть Подопригора-Пшекшивильский был изрядно ошарашен, но все-таки сразу понял: святой отец, ослепленный обидой,  многое напутал. В противном случае, опытный глаз ротмистра тотчас приметил бы поднявшуюся суматоху, которая неизбежно сопровождает приказ сниматься с места.  Воля князя – если она существовала на самом деле, а не в распаленном воображении иезуита – наверняка была объявлена только что, и еще не успела дойти не только до низов, но и до командиров среднего звена.
     Святой отец был прав только в том, что без московита здесь наверняка не обошлось…

     ------
     Когда накануне вечером князь наконец-то отпустил меня, я чувствовал себя выжатым и опустошенным до предела (что отнюдь не помешало мне через считанные минуты предаваться грешным мечтам об Анжеле).  Главное – он согласился действовать по составленному плану. Первым (и очень серьезным) пунктом которого была быстрая эвакуация. Или отход на тыловую позицию. Или… Да называйте как угодно! Хоть бегством. Не в этом суть.
     Вот тут Иеремия сопротивлялся буквально до последнего. Хоть и признался в итоге, что эта мысль возникала у него и раньше, но он просто-напросто гнал ее. Настолько тяжело князю было думать, что его гордость – лубенский замок! – окажется в «грязных руках хамского быдла».
    -Не ценностей жаль, проше пана… Не имущества, которое придется оставить! С этой потерей я спокойно примирюсь. Но как подумаю, что по полам этим будут расхаживать зрадники и подлые хлопы, что в этом самом зале… О, Езус! Сердце кровью обливается! Может, лучше велеть обложить все сухой соломой, да и запалить?!
    Мне стоило немалого труда отговорить его от этой затеи.  Как ни странно, очень помог пример Кутузова, оставившего Москву после Бородинской битвы…
    -Мудрое решение! – одобрил князь. – Пожертвовать частью, хоть и бесконечно дорогой, чтобы спасти целое!
      Единогласно было решено, что начинать сборы поздним вечером, в темноте, едва ли разумно. Уж лучше ранним утром. Да и вообще – утро вечера мудренее…
      Расставаясь, я как бы невзначай попросил:
     -Был бы очень обязан ясновельможному, если бы он выделил мне нескольких толковых помощников. Поскольку человек при всем желании не может разорваться на части, а дел предстоит столько… - я со вздохом развел руками.
      -Да, да, конечно! – тотчас согласился Вишневецкий. – Пан уже имеет кого-либо на примете?
      -Как минимум, одного. Это тот самый ротмистр, который повстречал меня в степи…

       ------
       Подходя к личному кабинету князя, куда ему и было указано явиться, пан Подопригора-Пшекшивильский своими глазами успел увидеть поднявшуюся суматоху. Повсюду взад-вперед сновали слуги, тащившие узлы и заколоченные ящики; со стен наспех сдирали гобелены и снимали картины, из кладовых поспешно поднимали корзины с золотой и серебряной посудой... Внутренности княжеского замка теперь больше всего напоминали растревоженный муравейник. Управитель пан Адам Кралевский, отец панны Агнешки, тщетно старавшийся сохранить свой обычный невозмутимый вид, раздавал указания, хвалил усердных, распекал бестолковых, что-то объяснял, поминутно сверяясь со списками. Его дородная жена, пани Катарина, ведавшая всей женской прислугой замка, носилась то туда, то сюда, следя, как горничные упаковывают скатерти и постельное белье, попеременно хватаясь за сердце и за флакон с нюхательной солью, больше мешая, чем помогая, мужу. На ее лице застыло такое выражение, словно пани изо всех сил пыталась прийти в себя после ночного кошмара.
      При других обстоятельствах ротмистр, как и подобало галантному шляхтичу, непременно поприветствовал бы потенциальных тестя и тещу, изобразив почтительную радость от столь приятной встречи. Теперь же он только слегка склонил голову, чуть замедлив ход и пробормотав что-то неразборчивое.  А они, похоже, вовсе его не заметили.
       Дежурный стражник у кабинета князя, хоть и знал ротмистра в лицо, все же потребовал назваться и только потом пропустил, раскрыв перед ним створку двери.
       Вишневецкий сидел за столом, опершись подбородком на ладонь левой руки. Вид у него был сосредоточенно-задумчивый, а правой рукой он что-то чертил пером на большом листе бумаги, прислушиваясь к стоявшему сбоку московиту. Тот что-то вполголоса говорил, склонившись к князю.
       -Значит, не менее года? – бормотал Иеремия. - Быстрее никак не получится? Жаль, очень жаль! Тяжело будет столько ждать. Но – ради великой цели…
       -Истинно, ясновельможный! – кивнул собеседник. – Терпение, наряду с доблестью, одно из важнейших качеств государственного мужа… А, вот и пан ротмистр! – обернулся он к Подопригоре-Пшекшивильскому.
        Улан заставил себя вежливо поклониться, поприветствовав сначала князя, а потом «ясновельможного пана первого советника». При одном взгляде на которого снова жарко запылало лицо и болезненно заныла рука.
      «Может, надо было его сразу зарубить? – пришла на ум мысль. – Там, в степи?»
        Но она быстро исчезла. Ротмистр с непонятным смущением, даже негодованием чувствовал и понимал: он по-прежнему симпатизирует ему! Этому непонятно откуда взявшемуся московиту, втершемуся в доверие к князю, а его, Тадеуша, публично опозорившему! Пусть не на всю Речь Посполитую, и даже не на все Лубны, и не на весь замок его княжеской мосьци… При этом были свидетели, значит, позор можно смыть только кровью обидчика. Так требовал шляхетский гонор.
       А исполнять это требование совершенно не хотелось. И не только потому, что у ротмистра хватало ума понять: нет ни малейших шансов победить московита в честном поединке.  Уж если он голыми руками так орудует, страшно представить, ЧТО делает саблей! Наносить же подлые, предательские удары в спину, либо подкупать наймитов – это несовместимо с той же шляхетской честью… Хвала Езусу, Подопригора-Пшекшивильские никогда не пятнали свое имя ничем подобным.
      Главная же причина заключалась в другом. Улыбка странного и страшного московита – сдержанная, скупая, но такая искренняя, - просто-напросто обезоруживала. Сразу и без всяких слов было понятно: это надежный человек.  Очень надежный. Такой не предаст, не подведет. С ним хотелось дружить!
     «Неужели ксендз прав? Может, и в самом деле  – околдовал?!» - с невольным страхом подумал ротмистр, чуть отводя глаза в сторону, чтобы не видеть этой улыбки…

[Drago63]

                                        Глава 19.

     Конь у Кривоноса был под стать хозяину. С виду самый обычный, ничем не примечательный жеребец темно-гнедой масти, каких двенадцать на дюжину, но невероятно выносливый и с бешеным, необузданным нравом.  Признавал только хозяина, на любого другого косился злым, недоверчивым взглядом, угощение от него принимал лишь в присутствии Кривоноса, и даже тогда храпел и дергал головой, норовя укусить. Сзади подойти к нему не рисковал даже самый пьяный казак, все знали: убьет! Никто больше не мог с ним сладить, даже самые опытные табунщики, которые уважительно приговаривали: «Черт, истинный черт!»  Потому, наверное, и дал Кривонос своему верному другу такую же кличку.
     -Черте, вот и настала пора расплаты… - шепнул Максим, склонившись к уху коня. – Ты только не выдай, друже… У ката Яремы тоже кони добрые, лишь бы не ушел, подлюка!
     Гнедой презрительно фыркнул, слегка мотнув головой. Словно хотел сказать: ты мне его только покажи, а там уж посмотрим, чей конь добрее!
    Кривонос ласково потрепал жеребца по шее, потом, выпрямившись, окинул загоревшимися глазами конный строй казаков.
   -Други мои! – воскликнул он, постаравшись вложить в свой крик все силы и всю накопившуюся ярость. – Зараз выступаем на Лубны, на самого сатану в обличье человеческом, предателя-вероотступника и ката-душегубца, князя Ярему! Опозорил он и славное имя деда своего, Байды Вишневецкого, доброго казака и героя, и имя своего родителя, Михаила. В могилах бы они  перевернулись, доведись им узнать, что творит сей выродок! Веру нашу святую Ярема топтал, притеснял всяко и мучил православных, святых отцов тиранил. Церкви наши разрушал, не страшась гнева божьего, а те, что оставались, сдавал в аренду жидам!** А уж как терзал и катувал простой люд – да видел бы это Господь, и то, наверное, возрыдал бы горько! Как я рыдал, видя муки сына моего, по велению Яремы на кол посаженного!
    Нестройный ропот, прокатившийся по рядам, в считанные секунды окреп, став похожим на свирепый рев урагана. Гнедой жеребец зло всхрапнул, прижал уши, заплясал на месте. Кривонос, переведя дух, успокоил его коротким рывком повода, потом поднял руку:
   -В тот день поклялся я, други, что ничего не пожалею, даже жизни, лишь бы вот этою самой рукой убить Ярему! Нет больше жалости в сердце моем, иссохло оно, коркою покрылось. И вас прошу, други: изгоните жалость из сердец. Ныне пришел час расплаты! Нет пощады ни Яреме, ни прочим ляхам! И православным-перевертышам, кои ляхам служат, пред ними стелятся, своих же собратьев катуя да грабя, тоже пощады нет! И жидам-арендаторам, кои опоганили наши святые церкви, никакой пощады не давайте! Рубите, жгите, рвите на части! Шкуру с них сдирайте, с песьих сынов! Ведаю: непросто то, други. Все ж люди мы, а не волки хижие…***  А только бывает время, когда сердце надо на замок запереть. Нас терзали – и мы терзать будем! Жен наших и дочерей бесчестили – так панночки за то рассчитаются белым телом! С батьков наших  выколачивали и чинш, и попасное, и рогатое, и ставщину**** – теперь пограбим панское добро! Верно ли говорю, други?!
    -Верно-ооо!!! – вся степь, казалось, содрогнулась от страшного ликующего вопля, вырвавшегося из многих тысяч глоток.
   -Об одном лишь прошу: ежели кому из вас, с божьей милостью и благословением, улыбнется великая удача, ежели кто в плен этого сатану живым возьмет – не убивайте, отдайте мне! И не выпускайте, хоть бы он за себя выкуп величиною с золотую гору сулил! Ярема от моей руки умереть должен! Все за это отдам: и добычу свою, и казну немалую, что в надежном месте спрятана… В ноги при всем войске Запорожском поклонюсь, руку поцелую, в услужение пойду, как последний раб. Только Ярему мне отдайте!!! Слышите, други?
   -Слышим, батьку! – таким же громовым хором отозвались казаки.
   -Ну, коли так… - Кривонос, сняв шапку, перекрестился. – С богом, в поход! На Лубны! На Ярему!
    И первым тронулся с места.
    ----------------
    **      - во избежание недоразумений и претензий, автор на всякий случай напоминает, что в те времена это слово не носило оскорбительного смысла.
   ***     - хищные (укр).
   ****  -  всякие налоги и подати.

    Странный московит, этот змей-искуситель, говорил спокойным, размеренным голосом, которому отчего-то хотелось внимать, затаив дыхание: 
   -Итак, пане, волею судьбы, а точнее – милостью божьей, вам выпал уникальный шанс. Предупреждаю: дело сопряжено с большими трудностями, и, безусловно, с риском. Пан ротмистр может отказаться, я не сочту это ни за неучтивость, ни за обиду, а просто поищу другого помощника… Но, если уж говорить совсем откровенно, грех упускать такую возможность! Особенно, если учесть, что пан окажет великую услугу не только ясновельможному князю, но и всей Речи Посполитой! И эта услуга, разумеется, будет должным образом оценена и вознаграждена.
    Тадеуш сглотнул слюну, пытаясь осмыслить услышанное.
   -Проше ясновельможного пана первого советника… А что от меня потребуется?
   -Прежде всего – перестать называть меня столь официально, - улыбнулся московит. – Во всяком случае, когда мы либо наедине, либо в присутствии его княжеской мосьци. Зовите меня просто: «пан Анджей». А я, соответственно, буду звать вас: «пан Тадеуш». Хорошо?
    Вишневецкий одобрительно кивнул, давая понять ротмистру: он полностью согласен со словами своего первого советника.
    Улыбка московита по-прежнему действовала с какой-то магической, необъяснимой силой. Сбитый с толку, ошарашенный Подопригора-Пшекшивильский сейчас понимал и чувствовал только одно: он очень хотел бы, чтобы именно этот человек прикрывал ему спину в бою. А это дорогого стоило.
   -Хорошо, ясновель… То есть, пан Анджей!
   -Вот и замечательно. Могу я расценить ваш ответ, как согласие? Вы будете моим помощником?
    Ротмистр, героическим усилием одолев остатки недоверия, а также  – чего уж скрывать! – испуга, кивнул головой, промямлив что-то среднее между: «Точно так, пане», и «О, Езус…»
    Первый советник, окинув его внимательным, оценивающим взглядом, подошел вплотную и протянул руку. Подопригора-Пшекшивильский, после чуть заметного колебания, протянул навстречу свою. И в следующую секунду, не сдержавшись, охнул: кисть, до сих пор саднившая, будто взорвалась острой болью, хоть вроде и несильно сжал ее московит.
    -Что такое? – искренне удивился первый советник.  –Неужели…
     В его глазах мелькнуло сомнение, потом он пробормотал: «Ну-ка, позвольте…», и принялся ощупывать запястье улана. Подопригора-Пшекшивильский стиснул зубы, решив терпеть, как подобает мужчине, но слезы все-таки навернулись.
    -Взгляните, пане, что там? – вдруг резко спросил «пан Анджей», указывая куда-то за спину ротмистру.
     Тот быстро повернул голову и не обнаружил ничего, что могло бы показаться странным или подозрительным. Но не успел даже удивиться этому, поскольку в следующее мгновение инстинктивно взвыл:
    -Уа-а-ааа!..
    -Проше пана, вот и все! – довольным голосом специалиста, хорошо сделавшего свое дело, проговорил московит. – Вывих лучезапястного сустава, травма не слишком опасная, но весьма болезненная… Теперь все в порядке. Лучше бы наложить тугую повязку… но это немного подождет. Однако, я удивляюсь, как пан терпел столько времени! И почему не обратился к доктору?
     Подопригора-Пшекшивильский, «баюкая» у груди многострадальное запястье, со злостью, стыдом и в то же время – нескрываемым облегчением (поскольку боль стала быстро стихать), кое-как проговорил:
   -Так ведь, проше пана… Мне пришлось бы объяснять, где и как я получил сие повреждение…
   -А что, промолчать было нельзя? Или выдумать что-нибудь правдоподобное? – искренне удивился первый советник.
    Улан гордо вскинул голову, всем своим видом показывая: может, в далекой варварской Московии благородные люди привыкли врать, а  у нас… «Пан Анджей» только вздохнул, пожимая плечами:
  -Ладно, проехали…
  -Я погляжу, пан мастер на все руки! – рассмеялся вдруг князь, до той поры молчавший. Видимо, внезапность всего произошедшего его здорово озадачила. – Сам калечит, сам и лечит!
   Первый советник покачал головой:
  -Я никоим образом не хотел калечить пана Тадеуша. Равно как и никого другого. В противном случае, сколь ни прискорбно говорить такие слова, пан Тадеуш до конца дней своих не мог бы пользоваться правой рукой, а ясновельможному пришлось бы искать нового начальника стражи…
   Ротмистр вспыхнул, но промолчал. Возразить-то было нечего… А князь с серьезным видом кивнул:
  -Верю! Еще вчера утром я счел бы бахвалом любого, сказавшего такое, а теперь – верю. Причем безоговорочно. Ибо видел все это своими глазами… Кстати, а научить хотя бы нескольких людей тому, что пан умеет, можно? Я имею в виду – в течение ближайшего года? Мне бы хотелось иметь такую стражу.
    Подопригора-Пшекшивильский только чудом удержался от крика: «Меня, меня возьмите в ученики! Я буду очень стараться!» Московит после чуть заметной паузы ответил:
   -В течение года я смогу обучить их лишь азам. Поскольку на это необходимо гораздо больше времени, а ясновельможный князь сам хорошо знает, как я буду загружен делами. Даже имея помощника, - он кивком головы указал на ротмистра. – Но хоть какие-то начала им преподам, если князю так угодно. Этого будет достаточно, чтобы победить даже очень сильного противника.
   -Угодно! – торопливо заявил Иеремия.
   -Проше… пана Анджея… - набравшись храбрости, кое-как произнес ротмистр. – Могу я надеяться, что пан обучит и меня?
   -Конечно! – совершенно спокойно, как если бы речь шла о само собой разумеющейся вещи, отозвался московит. – Мой помощник должен уметь делать то же, что умею я сам. Но… только с одним условием.
   -С каким, проше пана? – насторожился Подопригра-Пшекшивильский.
   -Если пан Тадеуш, в свою очередь, возьмется за мое обучение фехтованию на саблях, - улыбнулся первый советник.

[Drago63]

                                           Глава 20.

    Мой план, хоть и продуманный наспех, поражал размахом и сложностью. Он был разделен на три этапа.
   Во-первых, князю Вишневецкому надлежало немедленно передислоцироваться (говоря языком моего времени) в более спокойный регион. В идеале,  расположенный в глубоком «тылу», за пределами досягаемости противника.
   Во-вторых, находясь там, следовало разработать и внедрить те самые «новшества», обещанные мною князю, затем провести избирательную компанию… тьфу, да что же меня так в современность тянет! Я хотел сказать – готовить общественное мнение (и, прежде всего, наиболее влиятельных членов Сейма) к необходимости избрания Вишневецкого королем Речи Посполитой. Готовить терпеливо, неустанно, не забегая вперед и не торопя события, помня мудрую поговорку: капля воды и камень точит.
   Наконец, в-третьих, столь же терпеливо выждав, пока Хмельницкий своими военными успехами буквально поставит Речь Посполитую на грань гибели и распада, пока перепуганные обыватели, а вслед за ними – мелкая и крупная шляхта, не возопят, призывая «спасителя Отечества» и требуя принятия самых решительных мер, выступить и продемонстрировать эти самые «меры». Которые должны быть столь весомыми и впечатляющими, что у самого важного и спесивого магната возник бы страх перед мощью и возможностями князя… Что приведет к избранию Вишневецкого королем, а главное, к резкому расширению его полномочий. И последующему изменению политики всей Речи Посполитой.
    Говоря откровенно, от грандиозности и сложности задачи, которую я сам себе поставил, сжималось сердце. И мысль: «А справлюсь ли?!» не давала покоя…
   Хотя, куда деваться… Попал в 17-й век – действуй и не ропщи. Помня накрепко вбитое в тебя правило: «Для спецуры невыполнимых задач нет!»
   Если уж совсем начистоту, была еще одна причина для сомнений. Точнее – для сильного душевного дискомфорта. Как ни крути, я сейчас играл на руку полякам, выступая против украинцев… А мое детство все-таки прошло во времена СССР, когда многие вещи казались незыблимыми и само собой разумеющимися. В том числе, пресловутое «братство народов республик свободных».
   «Ничего, Андрюха! Это же для их блага, а не во вред! – утешал меня внутренний голос. – Православие восстановим в правах, покончим с национальным гнетом… Дадим автономию, в конце концов!»
   «Угу. Первый шаг к сепаратизму…» - ехидно откликнулся я, решив просто выбросить эти сомнения из головы. При выполнении боевой задачи, никакие посторонние детали не должны отвлекать! Тем более – неуместная сентиментальность.

   ------
   Пан ротмистр в первую секунду подумал, что ослышался. Потом мелькнула мысль: московит над ним просто насмехается. Но зачем, с какой целью?..
  -Проше пана… - растерянно произнес он. – Неужели… - Подопригора-Пшекшивильский замялся. Само предположение, что человек благородного происхождения, тем более – искусный в воинском деле, мог не владеть саблей, казалась не просто нелепой – кощунственной! Высказать такое при людях, означало оскорбление, достаточное для немедленного вызова на поединок.
  -Да, я совершенно не умею фехтовать, - улыбнулся московит. – Не было необходимости, знаете ли… Многими видами оружия, как огнестрельного, так и холодного, владею в совершенстве, а вот саблей… - Первый советник развел руками. – Но, поскольку в здешнем обществе это совершенно необходимая вещь, надо же научиться! Соблюдая, конечно, полную секретность, дабы не нанести урона своей репутации… Так пан Тадеуш не откажется быть моим наставником в этом деле?
  -Почту за честь! – склонил голову польщенный ротмистр. В самом деле, стать личным наставником столь высокой персоны, как первый советник князя… Этим по праву гордился бы самый прославленный шляхтич.
   Московит еще раз протянул ему руку, и молодой улан уже без всякой опаски пожал ее. Хвала Езусу, кисть почти не болела, даже отек, кажется, начал понемногу спадать…
  -Вот и отлично! – снова улыбнулся «пан Анджей». Теперь осталась лишь небольшая формальность… Проше ясновельможного – он почтительно поклонился Вишневецкому, - поскольку пану Тадеушу предстоит очень важная и ответственная работа, где ему часто придется отдавать распоряжения от имени вашей княжеской мосьци, не мешало бы повысить его в звании. Как для большей солидности, так и для того, чтобы подстегнуть усердие исполнителей… К тому же, смею уверить, я неплохо разбираюсь в людях, и могу со всей ответственностью сказать: пан Подопригора-Пшекшивильский, несмотря на молодые годы, способен на многое! Надеюсь, ясновельможный князь не сочтет за дерзость, если я попрошу дать пану ротмистру звание… э-э-э… полковника?
    Ударь кто-то в литавры прямо над головой молодого улана, большего звона в его ушах все равно бы не раздалось. Тадеуш не вздрогнул, не подскочил на месте, не упал в обморок по одной-единственной причине:  потрясение оказалось слишком сильным. Звание полковника!!! О, Езус! То самое звание, о котором страстно мечтал дед – картежник и гуляка! Столь же страстно и безрезультатно – отец! И он сам! А вот теперь…
    Как сквозь густой туман, он еле различал слова Вишневецкого:
  -Раз вы так считаете, пане… Конечно, пан ротмистр и впрямь еще очень молод, но пусть  докажет, что достоин этой чести! Я согласен.
   Стены княжеского кабинета поплыли перед глазами. Умом бывший ротмистр понимал, что надо немедленно, в самых почтительных выражениях, поблагодарить и князя за столь великую честь, и пана первого советника за протекцию… Но горло будто перехватил спазм. С большим трудом, буквально через силу, молодой улан произнес какие-то слова признательности, чтобы не показаться невоспитанным и неблагодарным невежей.
    Вишневецкий и московит переглянулись, причем в их глазах без труда можно было прочесть: «Ах, молодость…»
  -Уверен, пан ротмистр… то есть, пан полковник, непременно это докажет! – воскликнул первый советник. – Однако, пресветлый княже, пану полковнику тоже понадобится… э-э-э… не помощник, нет, а скорее, человек для поручений. Он не будет посвящен в суть наших дел. Просто чтобы ездить туда-сюда, наблюдать за исполнениями распоряжений, возиться с бумагами… Работа найдется! Само собой, он должен быть в полной власти пана полковника, беспрекословно выполняя его приказы, и при этом благородного происхождения. Ясновельможный мог бы выделить для этой цели некоего… дай бог памяти… пана Беджиховского? Вчера, подъезжая к внутренней стене крепости, я имел удовольствие наблюдать этого пана в действии, и оценил его энергию и силу голоса…
   Московит украдкой подмигнул вконец обалдевшему свежеиспеченному полковнику, лукаво усмехнувшись.
  -Беджиховский? – наморщил лоб князь, пытаясь припомнить. – Кажется, я слышал эту фамилию… Если не ошибаюсь, отчаянный задира и любитель побиться на саблях. Что же, его кипучую силу, да в нужное русло! Я согласен, пане. Объявите ему это от моего имени, а коли не захочет и упрется – вычеркну его из реестра, пусть идет на все четыре стороны.
  -Осмелюсь уверить князя, он захочет! – как-то странно усмехнулся первый советник.

   ------
   Организованно сняться с лагеря и приступить к маршу – задача не из легких, если речь идет о крупной массе войск. Если же она еще обременена мирным населением, в одночасье ставшим беженцами – труд будет поистине геркулесов.
   Хотя были приняты строгие меры по недопущению преждевременной утечки информации, а главное – паники, все-таки произошло и то, и другое. Первые ряды конницы еще только вытягивались за городские ворота, а замок уже был облеплен кишащим людским роем. Люди кто-то истошно выкрикивали, то потрясая кулаками, то умоляюще простирая руки. Кто-то тащил на себе, сгибаясь, наспех собранные узлы, кто-то, яростно крича и работая кнутом, пытался проложить путь своей телеге или возку… Конское ржанье, пронзительный скрип плохо смазанных колес, детский плач, истеричные женские крики, самая бешеная мужская ругань вперемешку с молитвами на нескольких языках сразу, - все это смешалось в какую-то чудовищную кучу, со страшной силой ударив по психике.
   Особенно неистовствовали беженцы, буквально вчера достигшие Лубен. Пережитый кошмар, от которого они только-только начали отходить, теперь вернулся и властно завладел всем их существом. В такие минуты и честь, и воспитание, и собственное достоинство, и все христианские заповеди превращаются в ненужный сор, отброшенный могучим первобытным инстинктом самосохранения…
  До нас, стоявших на внутреннем дворе замка, доносился вполне различимый, хоть и приглушенный стенами, рев толпы:
 -Бегут! Бросают нас, бедных!
 -Что делать, вай мер, что делать?! Где спасаться?!
 -А-а-а, будьте прокляты! Чтобы семя ваше иссохло, чтобы земля не приняла!
 -Михасик! Михасю, сыночек любый! Что с тобой?! Люди, да не напирайте вы так, Христа ради! Ребенка раздавите…а-ааа!!!
   Стражники Вишневецкого, выстроившись в сплошную цепь, пока удерживали – хоть с великим трудом – проход для войск и княжеского обоза.  Но было яснее ясного: надолго их не хватит. Через считанные минуты сомнут. И тогда…
   Княгиня Гризельда держалась просто героически – я не мог не восхититься ею. Все-таки порода есть порода… Наверняка у нее все внутри обмирало и леденело от страха, а на лице не дрогнул ни единый мускул! Вот это баба!
    Женская же прислуга, сбившись в кучу немного поодаль, тряслась, как та самая пресловутая осина на ветру. Пока еще не ревели и не бились в истерике, слава богу. Подозреваю, что исключительно из опаски навлечь на себя господский гнев. Но надолго ли их хватит?
    Анжела тоже страшно перепугалась – это было видно сразу и без всяких объяснений. Молодая красавица полячка, с длинными иссиня-черными косами, уложенными вокруг головы, стоявшая рядом с ней, чувствовала себя не лучше. А ее копия, только слегка увядшая, и толще раза в три (мать, что ли?) вообще не падала в обморок только благодаря какому-то флакону, который она то и дело подносила к носу. Но то ли пример княгини действовал, то ли еще по какой причине, истерики можно было не опасаться. Во всяком случае, пока.
 

[Drago63]

   -Как лучше поступить, пане? – тихо спросил князь, жестом отозвав в сторону. – Может, скомандовать залп? Или пустить на них гусар?
   Я покачал головой:
  -Проше князя, в нашем плане четко предусмотрено: всемерно избегать ненужных жестокостей и кровопролития! Обыватели должны видеть в ясновельможном защитника и покровителя, а не палача.
  -Но надо же что-то делать! – гневно сверкнул глазами Иеремия. – Это быдло мешает нашему выезду! Срывая тот самый план, о котором так печется пан первый советник!
   Тут он был прав. Ну, может быть, за исключением оскорбительно определения «быдло». Хотя, с другой  стороны, толпа в панике ведет себя, именно как это самое…  Причем в любой стране и в любую эпоху.
  -Кажется, ясно, что надо делать! – отозвался я, мысленно прокрутив в голове несколько вариантов. – С позволения ясновельможного… Ну-ка, за мной! Живо! – дернув за рукав ближайшего жолнера, у которого был мушкет, я бросился к воротам и так быстро, как только мог, вскарабкался на смотровую площадку.
   Внизу кипели такие страсти, что слабонервный человек пришел бы в ужас. А при одной мысли, что случится с этим людским скопищем через самое краткое время, мог вообще лишиться рассудка…
   «Всех не пожалеешь, Андрюха! – повторил вчерашнюю фразу внутренний голос, ставший непривычно злым и серьезным. – Всех не спасешь! Делай, что запланировал, и точка».
    На площадку, пыхтя и утирая пот, влез жолнер.
   -Стреляй! – рявкнул я, стараясь нарочитой грубостью заглушить совесть, некстати и не вовремя напомнившую о себе. Да, всех не спасешь, но можно же взять с  собой хоть часть беженцев… Хоть тех, которые на повозках!
   «Угу, конечно! Точно, стареешь… - вздохнул противный голос. – Людей, которые были тебе дороже братьев, оставлял на верную смерть, чтобы скорость группы не снижали, а теперь хочешь целый табор с собой брать?!»
   -В кого, проше ясновельможного пана? – растерянно переспросил жолнер, устанавливая подставку.
  -Что значит – «в кого»? – не сразу поняв, переспросил я, и в следующее мгновение буквально взъярился:
  -Идиот! В воздух стреляй! В воздух!!!
  -С-слуш-шаюссь, яс-сновельмож-жный…
   Трясущимися руками жолнер направил дуло мушкета вверх. Грохнул оглушительный выстрел, площадка окуталась грязно-сероватой, резко пахнущей, пеленой.
  «Бездымный порох внедрить – самое то!» - вдруг пришла мысль.
   Беснующийся народ, хоть и не сразу, но все же кое-как притих. Видимо, сообразил, что просто так стрелять не будут. Наверное, человек в пышных одеждах на сторожевой башне хочет что-то им сказать. Может, даже очень важное… Постепенно восстановилась относительная тишина, лишь какая-то женщина продолжала причитать по своему Михасику.
   -Люди!!! – рявкнул я во всю мощь легких, приложив ладони рупором ко рту. – Его княжья мосць отправил подальше супругу свою и казну, а сам остается с преданными ему панами и жолнерами в замке, чтобы дать отпор злодею Хмельницкому! Отряды бунтовщиков  уже на подходе к Лубнам! Они грабят, жгут, убивают! Пощады не дают никому! Князь будет держать оборону, сколько Бог даст, дожидаясь помощи! А вам он велит бежать и прятаться! По лесам, по буеракам… кто как может! Спасайте свои жизни, спасайте детей! Останетесь – бунтари всех вас вырежут, не поглядев ни на пол, ни на возраст! Бегите, люди! Бегите, пока не поздно! Вон он, Хмельницкий!!! – я, испуганно охнув, вытянул руку, указывая пальцем куда-то вдаль.
   Истошный многоголосый визг чуть не оглушил меня. Огромная толпа шарахнулась в разные стороны, давя друг друга.
 «Записывай, Андрюха, еще один грех на душу. Прикинь, скольких сейчас заживо растопчут!» - опять не утерпел голос.
  «Уж лучше так, чем на колу умирать, - вздохнул я. – Или заживо вариться в котле, или терять кожу…»
   Я знал, что Кривонос, не найдя князя в Лубнах, пришел в неистовство, последствия которого невозможно описать словами: человеческий язык слишком беден для этого. Да и не все может он описать… к счастью.  Поскольку разум человеческий отказывается верить в реальность зверств, которые творились в тех местах летом 1648 года. Будто слетел по мановению волшебной палочки тонкий слой цивилизации, подобно луковой шелухе, и люди опять стали дикарями…
   «А ты на семнадцатый век не гони, ты двадцатый лучше вспомни!» - опять влез противный голос.
  -Заткнись! И без тебя тошно… - огрызнулся я, прекрасно понимая, что возразить-то нечего.
  -Проше ясновельможного пана… - дрожащими губами пролепетал несчастный жолнер. – Я молчал, як бога кохам, молчал, словно рыба!
  -Что?! Ах, да… Это я не тебе… Спускайся! Быстро! Мы свое дело сделали.

                                             Глава 21.

   Лето в том году выдалось жарким. Очень жарким… И засушливым.
   Главное, что мне запомнилось за время нашего «форсированного марша» - пыль. Противная, всепроникающая пыль, от которой не было спасения.  Она густым столбом стояла в неподвижном раскаленном воздухе, забиваясь в ноздри и глаза, буквально сводя с ума. Полотняные повязки, закрывающие большую часть лица и смоченные водой (мое предложение, с восторгом принятое всем «панством», начиная с самого Иеремии), давали лишь временное облегчение. А без них было бы совсем невмоготу.
   -Правильно говорят, что все гениальное просто! – восхитилась княгиня. – Подумать только, мой супруг множество раз ходил в походы, в том числе, летом… и не додумался до такой вещи! Поистине, сам бог послал нам пана Анджея. Хорошо, что в воде у нас пока недостатка нет!
    Я из деликатности, щадя чувства ясновельможной княгини Гризельды, не стал уточнять, чем заменяют эту самую воду при крайней необходимости. Особенно, когда повязка должна сыграть роль примитивного противогаза…
    Тянулись бесконечные, однообразные километры пути. Точнее… какие тогда были меры длины – версты, мили? Столбом вздымалась пыль, стучали тысячи копыт, скрипели колеса, мычала скотина, поголовье которой уменьшалось с каждым привалом… Без нее, конечно, скорость передвижения была бы выше, но голодные солдаты много не навоюют. А бой – причем беспощадный, где пленных не берут – мог начаться в любую минуту.
  «Надо бы наладить выпуск тушенки… Чтобы всегда был НЗ…» - приходила на ум очередная мысль.
    Мы с князем ничуть не сомневались, что Кривонос, утолив свою ярость в Лубнах, снова кинется в погоню.  По пути разжигая пламя восстания на всем Правобережье. Причем мне-то было легче: я знал, что именно так и произошло!
   -Вот мерзавец, пся крев, висельник! – как-то отчаянно заругался Иеремия, трясясь в седле рядом со мной. – А прозвище-то какое гадкое – Кривонос! Откуда он вообще взялся? И почему столь люто меня ненавидит?!
   -Проше князя, у него есть на то причина, - охотно разъяснил я, не упуская возможности вести «воспитательную работу». – Судя по дошедшим до нас сведениям, ясновельможный приказал посадить его маленького сына на кол.
   -В самом деле? – поднял брови Вишневецкий. – А за что?
   -Вот это неизвестно, проше князя… Да и так ли это важно? Едва ли ребенок заслуживал столь страшную смерть, что бы он ни натворил…
    Иеремия насупился. Было видно, что это разговор ему неприятен.
    Ничего, уж потерпите, ваше будущее величество.  На то я ваш первый советник, чтобы говорить правду. Пусть даже горькую.
  «Ой, вы посмотрите на этого моралиста-воспитателя! – снова влез противный внутренний голос.  – Самому-то по ночам «мальчики кровавые» не снятся? А то ведь кое-что припомнить могу…»
    Естественно, он тут же был вновь отправлен по давно проторенному маршруту. Но гадостный осадок остался.
   -Я не хочу сейчас говорить на эту тему! – после затянувшейся паузы отрезал князь. – Как-нибудь позже, проше пана!
   Само собой, я не настаивал.
   Наш отряд двигался в таком порядке: впереди – головной дозор, за ним – авангард из улан и половина артиллерии на конной тяге, потом – главные силы вперемешку с обозом и гуртами. Фланги прикрывали главные ударные силы – гусары. А в арьегарде – вторая половина артиллерии и небольшой отряд  улан, усиленный княжьими слугами. Правда, часть из них была в немолодых годах, часть вообще никогда не держала в руках оружия, но все-таки лучше уж такие воины, чем никаких. Оставить их в Лубнах означало обречь на неминуемую и мучительную смерть, а здесь они могли принести вполне реальную пользу...
    «Жить захотят – быстро научатся!» - с цинизмом профессионала, хорошо знающего, какой страшный и придирчивый экзаменатор – война, думал я.
    Само собой, наши дозоры вели разведку не только прямо по курсу, но и на флангах, причем на большом удалении. Именно поэтому силы князя росли, как снежный ком зимой: к нам непрерывно приставали то одиночные шляхтичи, то небольшие группы, то целые отряды. Вместе с панами от казаков убегали и домочадцы их, и часть прислуги, и евреи-арендаторы. Правда, из-за этого несколько раз поднималась ложная тревога – попробуй-ка, разгляди точно с большого расстояния, в облаках пыли, кто именно приближается, да еще когда нервы напряжены до предела! – но она быстро стихала, сменяясь неподдельной радостью с обоих сторон… Или отчаянием  беженцев – когда князь, строго придерживавшийся нашего плана, отказывался брать их в колонну.
   -Сожалею, но не могу! – непреклонно говорил он, если видел, что измученные лошади беглецов еле переставляют ноги. – Кто не может держать заданную скорость, тот нам не попутчик! Не взыщите, панове. Ежели, отдохнув, сможете нас нагнать – милости прошу. А так – нет, увы. Меня призывают неотложные дела государственной важности, задержки недопустимы. Езус вам в помощь и защиту!
    И отворачивался, равнодушный к мольбам, слезам и даже проклятиям.
    Никто не знает, было ли это равнодушие истинным, или только показным. Может, сердце все-таки ныло... Но – это война, черт побери! Лютая и беспощадная. Имеющая свою логику и свои законы, которые человек, ни разу не рисковавший жизнью по-настоящему, при всем желании понять не сможет.
   

[Твиллайт]

Ура, продолжение!

[Твиллайт]

Очень интересно! Читаю, жду продолжения.))) Герои и сюжет захватывающе любопятны.

[Твиллайт]

Очень мне у вас язык нравится. Просто полное погружение в эпоху!

[Твиллайт]

  Да-да-да! Еще и худшие годы впереди! И вообще, никому не будет скучно!
Читается взахлеб! Спасибо!

[Твиллайт]

Очень приятно, что радуете продолжением.) Вот хочу сказать, что мне чрезвычайно нравится, как вы чередуете моменты драматические, исполненные пафоса и жестокости, с моментами истинно комическими. И трагедия, и любовь, и авантюра - каждый читатель может найти у вас что-то свое, тем более, что мне, например, нравится все. Я бы с удовольствием почитала эту вещь в бумажном варианте.))) Но пока буду ждать продолжений.)))

[Твиллайт]

Здорово! Опять же, и мелодрама, и комедия, и калейдоскоп яркий... Сочувствую бедному царю: не знали и не практиковали у них, хм... многого, способного облегчить участь мужа беременной жены.)))) И с польской стороной забавно вышло. Эх, один пан советник умаялся, бедолага!

Кстати, хотела спросить. А вы выкладываете текст только здесь?