Московит - I

[Drago63]

      Так мы и ехали – по образовавшемуся «коридору», между двух рядов, чуть не задыхаясь от пыли. Краем глаза я замечал, как многие испуганно крестились, рассмотрев мою одежду. А какой-то белобрысый малец, отчаянно ревевший на руках у дородной хмурой женщины, вдруг застыл с раскрытым ртом и округлившимися глазами, увидев меня. Его замурзанное личико побелело от ужаса – это было видно даже сквозь клубящуюся пыль… В следующую секунду он завопил с удвоенной силой, так пронзительно и страшно, словно перед ним предстал сам Кощей Бессмертный.  Или Баба Яга. Или леший. Или… Уж не знаю, про каких чудищ рассказывали сказки тогдашним детишкам в тех местах, но я в эту минуту мог смело заменить каждого из них.  А то и всех скопом.
     «Дети тебя раньше не пугались, Андрюха…» - укоризненно шепнул мой внутренний голос.
   …Словом, я испытал неподдельное облегчение, когда впереди возникли деревянные городские стены. За ними в некотором отдалении виднелась другая стена, более высокая – уже каменная.  А в самом центре, господствуя над местностью, к небу тянулись круглые башни замка, на одной из которых виднелся красочный штандарт.  Видимо, показывающий, что хозяин в данный момент на месте…
      Я напрягся, стараясь оживить в памяти строки трилогии Старицкого. Так, наружная стена точь-в-точь, как он описывал: из составленных вплотную бревенчатых срубов, заполненных землей. При всей кажущейся простоте и примитивности, довольно надежная защита. Опоясана рвом – не очень широким и неглубоким, без воды, но тоже преграда для наступающего неприятеля. Это ведь только первый рубеж обороны, последующие наверняка куда серьезнее…
      Мост был опущен. Видимо, караульные хорошо знали пана ротмистра, а может, просто халтурно относились к своим обязанностям, поскольку наш отряд проследовал через раскрытые ворота почти без задержек.  «Спешим к его княжеской мосьци, по важному делу!» - и все.  Вообще-то непорядок, хотя бы пароль спросили, что ли… Или уточнили, а по какому такому делу, и обязательно ли нужен сам князь… В военное время бдительность не бывает лишней.
      Ладно, это меня не касается! Точнее, пока еще не касается, во всяком случае…
      Внутри нас встретил самый настоящий человеческий муравейник. Сновали люди, звучал многоголосый гомон, кто-то кого-то истошно выкрикивал, надрывая горло. И – повсюду беженцы, беженцы, кое-как разместившиеся прямо на земле вместе со своим немудреным скарбом.  Хмурые, затравленные, озираются по сторонам то исподлобья, то с растерянной, жалкой улыбкой, уже немного «отошли» от пережитого ужаса, но все еще вздрагивают от любого резкого движения, от громко сказанного слова, инстинктивно прижимая к себе детей…
      И снова внутри что-то шевельнулось. Слишком много таких сцен пришлось повидать.
     «Не отвлекайся, Андрюха. Всех не пожалеешь. Думай о том, что скажешь князю!» - снова не утерпел внутренний голос.
     «Да пошел ты…» - мысленно огрызнулся я, скорее из принципа. Не люблю, знаете ли, когда последнее слово остается не за мной… Да и кто любит?
      «Как знаешь. Мое дело – предупредить!» - не сдержался-таки противный голос перед тем, как заткнуться.
       Внутренняя стена (промежуточный рубеж обороны, как я ее тут же окрестил) и впрямь оказалась куда солиднее и надежнее.  Прежде всего, ее окружал ров с водой, ширина которого составляла не менее пяти метров.  Наметанным глазом я определил, что и глубина была немалая. Каменная стена, возвышавшаяся по ту сторону рва, во многих местах прерывалась прямоугольными башнями, из амбразур которых торчали начищенные, блещущие на солнце пушечные жерла. Калибр маловат, конечно, но на ближней дистанции, да картечью – мало никому не покажется…
     -Кто едет, и по какому делу? – раздался суровый окрик со сторожевой площадки.
     -Ротмистр Тадеуш Подопригора-Пшекшивильский, по личному поручению его княжеской мосьци! – отозвался молодой поляк. И я готов был поклясться, что в его голосе прозвучало какое-то непонятное раздражение. Или просто пыли наглотался, вот в горле и першит?
     -Кто, кто? Проше пана, не расслышал! Повторите, не сочтите за труд!
      А вот теперь мне показалось, что караульный произнес эту фразу с каким-то ехидством. Хорошо замаскированным, но все же различимым…
      Скрежет зубов Подопригоры-Пшекшивильского тоже был хоть и негромок, но вполне уловим. Не то, что обладатель музыкального слуха – даже обиженный каким-то особо упитанным медведем, добросовестно потоптавшимся на его ушах, человек услышал бы… 
     -Охотно повторяю для пана Бедриховского: мое имя – Тадеуш Подопригора-Пшекшивильский, выполнял приказ его княжеской мосьци и должен предстать перед ним с докладом!
      -Моя фамилия Беджиховский!!! – донесся с площадки рев стоялого быка. – Беджиховский, а не Бедриховский! Многие поколения моих славных предков так назывались! Проше пана, можно было бы и запомнить за столь долгое время! Хотя, конечно, извиняюсь великодушно, если пан ротмистр унаследовал от своего прадеда помимо первой части фамилии еще и скверную память вкупе с такими же манерами…
       Растревоженный гадюшник, и тот не издал бы столь дружное и негодующее шипение, как уланы пана Тадеуша.  А вахмистр Балмута уставился на пана Беджиховского таким взглядом, что только чудом не прожег в нем дыру.

[Drago63]

 Видя, как багровеет лицо ротмистра, как мелко трясутся его губы, я понял, что он сейчас схватится за саблю и завопит: «Сатисфакции!» Или еще что-то в этом роде. Понятно и естественно, но  сейчас не время для этого… Точнее, это мне понятно, что не время, а попробуй-ка, объясни самолюбивому горячему поляку! Ох, вошедший в анекдоты польский гонор, шел бы он в дупу… и в другие места тоже… Впрочем, как там было у Сенкевича в его «Огнем и мечом», когда поляки, уже собравшиеся рубиться на поединке, перехватили Богуна?.. Важное поручение на первом месте, а оскорбленная честь подождет…
     -Проше пана, сведения для князя не терпят отлагательства! – торопливо прошептал я на ухо ротмистру. – Грубиян никуда не денется, а я сочту за честь быть секундантом пана… если, конечно, он доверяет мне.
       И, представьте, подействовало! Подопригора-Пшекшивильский, пересилив себя, уже более-менее спокойным тоном (хотя скрежет затачиваемых ножей так и слышался!) известил обидчика, что в данный момент связан служебным долгом, велящим ему как можно скорее, без задержек, предстать перед князем Иеремией. Но как только этот долг будет исполнен, непременно и в самом скором времени будет к услугам пана, так сильно гордящегося многими поколениями прославленных предков. Видимо, пану больше гордиться нечем… Потом, с доброй улыбкой дождавшись, пока утихнет очередной бычий рев, ротмистр добавил, что он не ясновидящий, и не берется предсказать, разгневается ли пресветлый князь Иеремия, узнав, что его посланца заставили попусту ждать у ворот, и насколько сильно, однако… 
      Подопригора-Пшекшивильский многозначительно умолк.
      Почти сразу же заскрежетал ворот, залязгали цепи. Подъемный мост со скрипом начал опускаться, перекрывая проем рва.
     -Надеюсь, пан не заставит себя долго ждать! – донеслось сверху.
     -Надеюсь, пан не заставит себя долго разыскивать! – усмехнулся ротмистр, трогая коня.
      Уланы громко расхохотались.

     ------
     Оказавшись во внутреннем дворе замка (в «цитадели», или на последнем рубеже), я торопливо осмотрел все, стараясь подметить сильные и слабые стороны этой твердыни. Ну, что сказать… Для своего времени, очень даже надежная крепость. Может выдержать долгую осаду, был бы обученный и храбрый гарнизон и достаточные запасы продовольствия, а главное – источник воды… Кажется, тут в двух шагах речка, наверняка она же и наполняет ров. Можно смело утверждать – к ней прорыт потайной ход, соединенный с колодцем…
     Тут мои размышления были прерваны, причем не самым приятным образом. Спешившийся ротмистр одной рукой передал поводья подскочившему стражнику, а другой махнул, подзывая к себе какую-то женщину. Он начал что-то говорить ей вполголоса, вежливым, но явно командным тоном, из чего я сделал вывод, что это служанка. А потом указал на Анжелу.
    Я понимал, конечно, что не смогу все время быть рядом с ней… но как-то не предполагал, что это произойдет так скоро. Она, видимо, тоже была сбита с толку и даже растеряна.  В глазах мелькнул неприкрытый испуг.
   -Молчи! – еще раз, на всякий случай, шепнул я ей. После чего обратился к Подопригоре-Пшекшивильскому:
   -Проше пана ротмистра… Куда поведут панну?
  -О, пусть пан Анджей не волнуется! – отозвался тот, упорно стараясь не смотреть на Анжелу, причем щеки его подозрительно порозовели, как на том привале у речки. – Панну отведут в покои, предоставят все необходимое. Думаю, сама ясновельможная княгиня захочет ее видеть… хотя в этом не могу ручаться.
    Княгиня?! Жена Вишневецкого?! Впрочем, ничего удивительного – она же здесь, в замке. Как там ее звали – кажется, Гризельда?
    «Будь умницей!» - мысленно возопил я, уставившись на Анжелу, которая явно была ошарашена подобной перспективой. Ох, только бы не растерялась в присутствии такой высокой особы, только бы не забыла про свою «немоту», не сболтнула лишнего…

[Drago63]

                                                Глава 9.

       Никогда не любил быть в центре внимания. Кто-то без этого жить не может, готов на все, лишь бы физиономия как можно чаще мелькала на экранах, а имя – на страницах прессы, пусть даже это будут бульварные листки, которые нормальному человеку и в руки-то взять противно. Вплоть до провокации скандалов и роспуска самых маразматических слухов… Я этого никогда не понимал, и по сей день не понимаю и не принимаю. Опять же, специфика службы требовала «не светиться».
      По этой причине, кстати, у нас часто были размолвки с моей «бывшей»: она-то просто обожала всякие сборища и тусовки, искренне не понимая, как можно обходиться без них. А уж тем более, проводить вечера за какими-то книгами!
       Теперь же мне в полной мере пришлось почувствовать, что это такое – когда тебя насильно выволакивают на сцену под слепящий свет прожекторов и жадные взгляды толпы, охочей до зрелищ… А ты при этом еще в одних трусах (в лучшем случае).
       Люди Вишневецкого, которым поручили опеку надо мной, пока ротмистр делает доклад «его княжеской мосьци», смотрели на меня… ну, даже не знаю, какое сравнение лучше подобрать. Как на крупного хищника в зоопарке, что ли! Тигра, скажем, или ягуара. Красив, мерзавец, спору нет, изящен, грациозен… Но как хорошо, что за надежной решеткой! (Или бронированным стеклом). Вот пусть там и будет, на той стороне, а мы им полюбуемся отсюда, со стороны внешней…
      Я сидел в просторной комнате со сводчатым потолком, на широкой дубовой скамье, привалившись спиной к стене и с наслаждением чувствуя, как расслабляются усталые мышцы. Проехать довольно большой путь верхом, да еще когда в последний раз садился на коня много лет назад - это вам не шутки! Тем более - если без седла... И зад отбил,  и внутренние стороны бедер все-таки растер, хоть старался беречься, вон как зудят... Ладно, потерплю. Интересно, как чувствует себя Анжела?..
      Слуги и стражники князя, толпившиеся напротив, даже не пытались скрыть непритворный страх, смешанный со жгучим, растравленным любопытством. Казалось, дай им волю – и любой из них попробует ткнуть меня пальцем. Просто, чтобы убедиться, что я – не мираж, не призрак, наряженный в незнакомую, сроду невиданную здесь одежду и обувь.
     Так подействовали на них самые обыкновенные джинсы классического темно-синего колера, такой же жилет со множеством внутренних/накладных карманов и карманчиков, футболка-"камуфляжка" с короткими рукавами, и кроссовки...
     Время тянулось, но никто не рискнул нарушить молчание.
     Несмотря на всю ответственность момента, мне даже стало немного смешно.
      Я улыбнулся одному стражнику, только что украдкой ущипнувшему себя за руку. Точнее, это ему, бедняге, казалось, что украдкой, я-то заметил, хоть и не смотрел на него в этот миг! Боковое зрение, знаете ли, хорошо натренировано…
    -Можно попросить у пана воды?
    -В…Воды?! – у него так застучали зубы, будто я потребовал крови невинных младенцев.
    -Ну да, воды. Хоть немного... Очень хочется пить! - я растянул губы еще шире, в самой добродушной и приветливой улыбке, на которую только был способен.
      Пить мне на самом деле не очень-то и хотелось. Но надо же как-то их успокоить, показать, что я такой же человек, со всеми присущими потребностями…
     Стражник, кое-как стряхнув оцепенение, отдал приказ казачку. Судя по паническому испугу, мелькнувшему в глазах парня, тому очень хотелось забиться в угол, заорав благим матом: «Почему я?!» Но не осмелился и поспешно выскочил из комнаты. 
     Через минуту он вернулся, держа на подносе высокий хрустальный кубок, примерно на две трети наполненный водой.  (Наверное, сначала ее было больше, судя по тому, что его руки тряслись, а поднос был мокрым). Сбоку грузно вышагивал широкоплечий гигант с сурово-непроницаемым лицом, в ярко-алом жупане, синих шароварах и высоких кожаных сапогах с чуть загнутыми носками, которые негромко поскрипывали, с кривой саблей на левом боку и кинжалом в украшенных самоцветами кожаных ножнах – на правом. Рядом с низеньким щуплым казачком этот человек смотрелся, как исполинский утес на фоне маленького холмика. Широкое плоское лицо с сильным смугловатым оттенком, мощный подбородок, густые черные волосы… Внешне он чем-то напоминал Стивена Сигала, только усатого, и наверняка был так же силен: жупан чуть не трещал на его могучем мускулистом торсе.  Мысленно усмехнувшись, я тут же дал крепышу кличку «Стивен».
    Следом зашли еще два стражника, замершие у дверного прохода.
     Я заметил, что толпившиеся в комнате поляки мгновенно «подобрались», уставившись на силача с нескрываемым почтением, к которому явно примешивалось и нечто иное. У кого – испуг, у кого – лесть… Кто же ты, дядя? Скорее всего, какая-то приближенная к князю персона…
    «Дядя» сам ответил на мой безмолвный вопрос:
    -Проше пана, это питье совершенно безопасное. Я, начальник личной стражи его княжеской мосьци, Леопольд Дышкевич, в том ручаюсь. Кубок наполнялся в моем присутствии. Пан может смело пить, а потом прошу последовать за мной.
     Теплоты в его голосе было не больше, чем в январском снеге.  Впрочем, и явной грубости тоже не было… В конце концов, я ему не друг, не сват, не родственник, а любой телохранитель должен видеть в любом незнакомом человеке, прежде всего, потенциальную опасность для «патрона». Если он хороший телохранитель, разумеется.
     Этот явно был хорошим. И не его вина, что, имея дело со мной, он с тем же успехом мог быть самым плохим и бездарным.
     Скажем, тот же Сигал чрезвычайно эффектно смотрится в кино.  Но вряд ли он выстоял бы в реальной схватке с сильным и хорошо обученным противником, желающим убить по-настоящему, а не понарошку. Тем более, если противников несколько. Когда второго дубля уже не снимешь, а смерть улыбается тебе во все тридцать два зуба…
     Мне рассказывали люди, котором можно верить: как-то голливудскую суперзвезду во время его визита в Россию привезли на показательные бои. Среди прочей «спецуры», там были ребята из одной части… словом, ее номер скажет очень многое знающим. А кто не знает – и не надо. Все равно не поймут…  Так вот, легендарный актер-буддист внимательно посмотрел на то, что они делают, а потом очень вежливо, но категорично отказался от поединка.  Хотя, по сравнению с ним, самый крупный из тех ребят выглядел чуть ли не дистрофиком…
    И правильно сделал, что отказался! Убить не убили бы, но покалечить могли запросто. Причем, без всякого злого умысла. А ему это надо - с его графиком съемок и астрономическими гонорарами?..
...Кстати, чья это была инициатива - проследить, чтобы мне не подсыпали яду в питье? Тут что - принято травить посторонних? Неужели сам князь так беспокоится о каждом своем госте? Или мне одному зачем-то оказана такая честь? Или это пан Дышкевич на всякий случай подсуетился: вдруг странный человек, привезенный в замок, и впрямь окажется ценным для господина, так лучше уж перестраховаться?..
    Поставив пустой кубок на поднос, я повернулся к «Стивену»:
   -Я готов следовать за паном! Куда прикажете?
    Он вместо ответа махнул рукой в сторону двери: иди, мол, а там укажут.  И тут же двинулся за мной, держась почти вплотную.
    Стражники, замершие по обе стороны проема, быстро подвинулись, пропуская нас, потом зашагали за Дышкевичем, четко ступая с ним в ногу (это было хорошо слышно, строенное гулкое эхо буквально отскакивало от стен и потолка коридора).
    Молодцы, ребята! Со строевой подготовкой у вас все в порядке… А вот как со всем прочим – скоро будет видно.

[Drago63]

    ------
    Это «скоро» наступило примерно через десять минут.
    Сначала меня привели в довольно просторное помещение, куда более роскошное, чем комната, где пришлось ждать.  Стены были обиты яркой и явно дорогой материей, по углам были расставлены стулья с высокими резными спинками на гнутых ножках, а наборный паркет с очень красивым и сложным рисунком казался великолепным, особенно в солнечных лучах, льющихся через два широких окна. Я им невольно залюбовался. Всегда питал слабость к хорошей работе по дереву, знаете ли…
   «Не отвлекайся, Андрюха! Ты идешь прямо к тигру в пасть!» - снова не утерпел внутренний голос.
   «Сам знаю!» - лениво огрызнулся я. Чисто для порядка: пусть не считает своего хозяина умственно отсталым.
     Логово «тигра», точнее, большой зал Лубенского замка, где пресветлый князь Иеремия-Михаил Корибут-Вишневецкий пожелал принять меня, допустив пред свои ясные очи, находился по соседству с этой комнатой за плотно закрытой дверью, высокой и двустворчатой.  Это объяснил мне все тот же «Стивен», перед тем, как обыскать на предмет наличия оружия.
   -Проше пана, по долгу службы обязан… - все тем же холодным, хоть и не грубым, голосом произнес он, проводя ладонями по моему телу. Достаточно профессионально, надо признать. Любой предмет, пригодный для использования в качестве оружия, был бы найден. Нащупав мой загранпаспорт и "командирские " часы, пан Дышкевич напрягся было, но потом как-то неопределенно хмыкнул, пожав плечами. Видимо, решил, что эти вещицы опасности представлять не могут.  И снова окинул меня изучающее - подозрительным взглядом, в котором так и читалось: «Ладно, сейчас ты вывернулся, сукин сын. Но в следующий раз!..»
     Стражники, стоявшие по обе стороны вышеупомянутой двери – точь-в-точь в такой же одежде, как и парочка, сопровождавшая Дышкевича, - буквально впились в меня взглядом во время обыска. И тоже, кажется, были разочарованы отсутствием результатов.
     Я посмотрел на гиганта, постаравшись вложить в свой взгляд всю гамму чувств – от сдержанного возмущения таким недоверием, до смиренного принятия судьбы: мол, что же поделаешь, настали опасные времена, а жизнь князя драгоценна! И, естественно, не стал ему сообщать ядовито-медовым голосом: пан мог бы искать хоть до второго пришествия, и ничего бы не обнаружил, а я все-таки сейчас пронесу в зал оружие, прямо у него под носом. Очень опасное оружие. Невидимое и всегда находящееся при мне…
     Дышкевич, на которого мой взгляд не произвел ни малейшего впечатления,  произнес пару коротких, рубленых фраз, отдавая команду. Стражники четким, выверенным движением распахнули створки. Начальник стражи переступил порог зала первым, стоявшие у двери – вслед за ним, а те, которые привели меня сюда, жестами показали: ступай, мол, твоя очередь! Я не заставил себя долго упрашивать.  Остальные тут же последовали за мной, взяв в "коробочку".
     Если скажу, что вошел в зал, сохранив полное спокойствие – это будет вранье.  Но и страха тоже не было. Скорее, напряжение, вызванное осознанием важности и сложности задачи, а также непосредственно грозящей опасности. И мысль об Анжеле тоже давила, чего уж там… Сердце заколотилось чаще и сильнее обычного, во рту пересохло, а пальцы рук и ног начали покалывать невидимые ледяные иголочки…
    «Спокойно, Андрюха! И не в таких передрягах бывал… Прорвемся!»

[Drago63]

                                                     Глава 10.

       Пан ротмистр Подопригора-Пшекшивильский все на свете отдал бы за благословенную возможность провалиться сквозь землю… точнее, сквозь паркет главного зала. Но, увы, злая судьба не дала этого последнего утешения, и оставалось только до дна испить чашу мучительного, беспредельного позора. 
      Лицо пылало, как если бы он стоял вплотную к жарко пышущему костру, сердце билось о грудную клетку так, словно стремилось проломить ее и выскочить наружу, а горло перехватило спазмом. Мало того, на глаза навернулись предательские слезы, вот-вот готовые пролиться, лишить незадачливого ротмистра последних остатков самоуважения и воинской чести.
       Тадеуш презирал и ненавидел себя.  Но куда большую ненависть он испытывал к предателю, ловко прикинувшемуся порядочным человеком. Который – о, Езус, как сильно людское коварство! – сразу понравился ему, вызвал непритворную симпатию... И теперь держал жизнь пресветлого князя, надежды и опоры Речи Посполитой, в своих руках.
       Их разделяло всего несколько шагов. Но с тем же успехом могла разделять бездонная пропасть. Это расстояние не покроешь мгновенным прыжком, даже самым отчаянным. Он успеет полоснуть лезвием по княжескому горлу…
       Сбоку доносилось хриплое, клокочущее дыхание пана Дышкевича. А сзади что-то бормотал иезуит Микульский. Ротмистр сейчас даже не способен был понять, что именно. Кажется, духовник призывал на помощь и Отца, и Сына, и Святого Духа, вкупе с Маткой Бозкой и всеми апостолами…
        А потом послышались слова этого… Подопригора-Пшекшивильский даже не нашел бы подходящее по крепости определение.  Голос казался ему противным карканьем старого ворона:
      -Ты видишь, пресветлый князь, что я не солгал тебе. Здесь была куча народу, и никто из них не смог мне помешать.
       Уши и щеки ротмистра, и без того пылавшие, налились еще более густым румянцем.
      -Я с тебя шкуру заживо сдеру! – заскрежетал зубами взбешенный Дышкевич, испепеляя чужака ненавидящим взглядом. – По кусочкам! Сдохнешь в адских муках, пся крев!
       Не обратив ни малейшего внимания на эту угрозу,  странный и страшный человек продолжал:
     -Так подумай, княже: может быть, и другие мои слова тоже были правдой? Может, мои сведения и впрямь стоят того, чтобы выслушать их наедине? Я стремился к тебе потому, что знал: ты не только бесстрашный воин и прославленный полководец, но и очень умный человек. Ты способен понять и оценить то, что другим недоступно. А то, что я знаю, может очень помочь Речи Посполитой. Более того – может спасти ее… Так неужто я ошибся в тебе? Неужели ты оттолкнешь протянутую руку? Погубишь свое отечество из-за упрямства и уязвленного самолюбия? Если так – значит, я напрасно погибну. Но и государство погибнет тоже…
      И в следующий миг мужчина в странной синей одежде сделал то, отчего все присутствующие впали  в самый настоящий ступор. Он положил кинжал на колени Вишневецкому, по-прежнему сидящему недвижимо, как статуя, отступил, пятясь, от кресла и отвесил князю поясной поклон:
    -Моя жизнь в твоих руках, княже. Поступай, как велит тебе ум и совесть.
     Кто-то из советников, не сдержавшись, громко ахнул. Иезуит трясущимися губами начал бормотать: «Восславим Господа…»
     Стряхнув оцепенение, пан Дышкевич, ротмистр и три стражника (четвертый, пропустивший удар в пах,  все еще судорожно глотал воздух широко раcкрытым ртом), бросились вперед, толкаясь и мешая друг другу. Сейчас каждый из них мечтал только об одном – первым добраться до горла «пана Анджея».
    -Стоять!!!
     Голос Вишневецкого прозвучал вовсе не громоподобно, но эффект был такой, будто в зале выпалили из пушки.
   Мужчины, проскочив по инерции еще несколько шагов, замерли. Ненавистный чужак был совсем рядом, до него можно было уже дотянуться, но они не смели тронуть его без приказа господина.
   Князь медленно поднялся с кресла. Он смотрел, не отрываясь, в глаза человека, только что позволившего себе невероятную, неслыханную дерзость. А тот точно так же смотрел в глаза Иеремии – внимательно, без тени страха, даже с некоторым вызовом.
    В зале стояла мертвая, зловещая тишина. Даже ксендз Микульский умолк, почувствовав, что сейчас не время приплетать бога в сугубо земные дела.
  -Оставьте нас наедине, панове! – негромко приказал Вишневецкий.
   Поляки изумленно переглянулись, не веря своим ушам.  Пан Дышкевич, похожий на человека, в одночасье похоронившего всех родных, буквально возопил:
  -Ясновельможный, помилосердствуй, не подвергай опасности свою жизнь! Это же настоящий разбойник…
  -Проше пана, - слегка повысил голос князь, - я не привык повторять дважды! И не забудьте забрать свое оружие! Мне оно ни к чему.
   Все еще недоумевающие, сбитые с толку, люди потянулись к дверям. Два стражника подхватили пострадавшего товарища под локти, помогая идти. Сгоравший от стыда пан Дышкевич принял кинжал из руки князя, вложил его в ножны и попятился к выходу, украдкой метнув в чужака самый злой взгляд, на который был способен. Ротмистр, торопливо подобрав с пола отлетевшую саблю, поклонился и последовал за начальником охраны.
  -Минутку, панове! – вдруг окликнул князь. – Запомните: о том, что произошло здесь, на ваших глазах, - Вишневецкий многозначительно провел пальцем по горлу, - больше никто не должен узнать! Вы слышали? Никто! Если хоть одна живая душа, кроме присутствующих… Панове, вы знаете мой гнев. А выяснять, кто именно из вас развязал язык, я не стану. Вам все ясно? Вот и хорошо. Теперь идите.

[Drago63]

   ------
   Облик князя я представлял себе по актеру Анджею Северину, сыгравшему его роль в фильме «Огнем и мечом». Реальность оказалась куда скромнее. Вместо высокого статного мужчины с весьма фотогеничной внешностью, в кресле, больше похожем на трон, сидел довольно щупленький, узкоплечий человек, которого при всем желании нельзя было назвать красивым.   Худощавое лицо с острым подбородком и узкими, плотно сжатыми губами, желтоватая кожа (с печенью, что ли, проблемы?), под глазами - набрякшие мешки, черные волосы обильно засеребрились, а на макушке еще и изрядно поредели, открыв залысину… Да, не красавец, но и не урод. Если описать внешность одним словом, то «невзрачная» будет в самый раз. Зато глаза! О-о-о, тут все ясно с первого взгляда – этот человек привык повелевать и вершить чужие судьбы.
    Начальник стражи жестом велел мне остановиться примерно в семи – восьми шагах от Иеремии, а сам быстро преодолел это расстояние и развернулся, заняв место по правую руку князя.  Рядом с ним встали два стражника, а остальная пара разместилась по левую руку… Эх, ребятушки, вот это вы напрасно! Двум надо было остаться сзади меня, на всякий случай. Учить вас еще и учить…  Если будет, кому.
     Откровенно говоря, взглянув на милую компанию, толпящуюся у княжеского кресла, я почувствовал, как моя уверенность в успехе, и без того не особо сильная, стремительно тает. Ну, прямо как последний снег на апрельском солнышке. Особо смущала духовная персона, которая уставилась на меня с неприкрытым испугом и отвращением. Да и во взгляде пары мужичков в пышных одеждах (как потом оказалось, княжеских советников), особого расположения я не увидел.  А вот желание кликнуть палача с подручными там было.  И вполне недвусмысленное.
      Блин, это же религиозные фанатики… Самая трудная публика!
      Я лихорадочно обдумывал, как бы начать разговор, какие бы аргументы убедительнее подыскать, с раздражением и даже – чего уж там! – со страхом ощущая, как приготовленные заранее фразы либо вылетают из памяти, либо кажутся смешными и нелепыми… Была бы возможность снова перенестись в тот день, удирая со спасенной заложницей от головорезов Мансура  – согласился бы без колебаний.  Но что толку мечтать о несбыточном?
     И тут заговорил сам князь:
   -Ты хотел видеть меня, чтобы изложить нечто важное? Сначала назови себя...
     Я внимательно вслушивался в его слова, мысленно прокручивая в голове все новые и новые варианты… К тому времени, когда он умолк, мне стало ясно, как надо действовать.
    Да, это мой единственный шанс! А также и Анжелин… Его одного я еще смогу убедить, уговорить.  И то, если очень повезет.  При такой куче свидетелей – никогда! Князь просто-напросто не сможет позволить себе выглядеть в глазах собственных подданных легковерным глупцом, поверившим в самую невообразимую чушь и нелепицу. Особенно – при этом попе, будь он неладен…
    Теперь только от меня зависело, претворится ли этот шанс в жизнь. Отвечать вежливо, не провоцируя и не обостряя раньше времени. Пробудить интерес, и вместе с тем – недовольство. Чтобы он сам пока не знал, как лучше поступить. Запутать, сбить с толку… А-а-а, все-таки пошло обострение! Ротмистр пялится как-то испуганно… А начальник стражи вообще клокочет, как закипевший чайник! Плохо все-таки ты обучен, дружище «Стивен». Плохо! На такой должности нельзя терять самообладания, ни на минуту. Даже на секунду. Вот он, польский гонор… «Проше князя… наглец смеется…» Иеремия приподнимается с кресла… Пора!!!
     Через несколько секунд половина дела была сделана. Калечить поляков, особенно – славного парня-улана, не хотелось, поэтому работал я далеко не на пределе возможностей. Хотя пострадавшим, прежде всего, бедолаге-стражнику, получившему по самому болезненному и многофункциональному месту, это было бы слабым утешением…  Да и незадачливый «Стивен», опорную ногу которого я подсек, явно не был обучен падать, и наверняка сильно ушибся. Поскольку соприкоснулся спиной с полом (уже без кинжала, перекочевавшего из его ножен в мою правую руку),  произведя грохот опрокинутого шкафа…
     А князь… Скажу прямо: он меня не разочаровал. Мало кто сохранит такую потрясающую выдержку, за несколько мгновений превратившись из охотника в жертву, почувствовав отточенную сталь у своего горла! Мысленно я воскликнул: «Молодец!»  А заодно порадовался, что взглядом можно испепелять только в переносном смысле. Иначе на моем месте образовалась бы дымящаяся кучка: с такой лютой, убийственной ненавистью уставились на меня поляки.
      Хотите верьте, хотите – нет, я сожалел, что в их числе был уланский ротмистр…

[Drago63]

                                                            Часть II.
                                                            Глава 11.


      Князь, с видом человека, привычный мир которого рухнул, разлетевшись на куски, смотрел куда-то сквозь меня. В его глазах застыла растерянность, смешанная не то с ужасом, не то с каким-то неосознанным благоговением, пальцы впились в подлокотники кресла с такой силой, что побелели.
     -Или кто-то из нас сошел с ума… - хриплым, чужим голосом произнес Вишневецкий. -  Или… Даже не знаю, что и сказать! Просто не знаю!
      Мне в эту минуту было искренне жаль его. Испытать такое потрясение! Но обстановка не способствовала сентиментальности, надо было ковать железо, пока горячо.
     -Ясновельможный князь сам видел и даже щупал мою одежду, - настаивал я. – Он держал в своих руках мои часы! – я снова показал ему «командирские», до поры до времени покоившиеся во внутреннем кармане жилета. – Кроме того, самым внимательным образом изучил мои документы!
      Я имел в виду загранпаспорт, один вид которого подействовал на князя, как удар током: Иеремия чуть не подскочил в кресле, увидев книжицу с фотографиями и разноцветными печатями. А моя попытка объяснить ему, что означает контур самолета на въездных-выездных визах, едва не привела к необходимости оказывать первую помощь. Князь был близок к обмороку.
     -Да, это правда. Но как я могу быть уверен… - бедняга будто постарел за эти считанные минуты на добрый десяток лет. Разум и здравый смысл, подсказывающий ему, что с фактами надо считаться, отчаянно боролись с недоверием и религиозными предрассудками. Хоть я в начале своего рассказа еще раз  перекрестился и прочел «Отче наш», но ведь все знают: коварство Сатаны безгранично…
     -Вот еще доказательство, проше ясновельможного князя! – я торопливо завернул рукав футболки. – Ни у самого князя Яремы, ни у кого из его людей нет таких следов!
       И я с торжественным видом поочередно ткнул пальцем в шрамики от прививок.
       Иеремия подался вперед – с интересом, но и с нескрываемой опаской.
     -Что… это?
      Я постарался удовлетворить его любопытство, попутно вспомнив все, что читал об оспе и о докторе Дженнере, которому сначала пришлось пережить всеобщее недоверие, насмешки и даже травлю, а потом - испытать такое же всеобщее признание и почести.  Это оказалось  непросто, но кое-как справился. Попутно побывав в шкуре бедного врача-экспериментатора…
     -Но это богохульство! – с убежденностью фанатика возмущенно восклицал князь, сверкая глазами. – Господь насылает такие болезни, чтобы наказывать людей за их грехи! Бороться с ними – значит, посягать на Его волю!
      К счастью, мне уже стало ясно, как отвечать на подобные «доводы».  Именно религиозность Вишневецкого обернулась против него же, дав мне в руки оружие.
     -Проше ясновельможного князя, но разве можно сомневаться, что все происходит в мире только по воле божьей? – вопросил я, скорчив такую скорбно-ханжескую мину, что мои ребята лопнули бы со смеху, доведись им увидеть своего командира. – И что его пути и желания неисповедимы?
     -Никаких сомнений в том быть не может! – тут же откликнулся Иеремия, сотворив крестное знамение.
     -Святая правда! – подхватил я. – Стало быть, Спасителю было угодно, чтобы люди, веруя в него, прося о божьей помощи, отыскали средство против этого страшного недуга! Раз отыскали – значит, сам бог направлял их! Ведь, в противном случае, вовек бы не нашли.
      Это не то, чтобы полностью убедило князя, но, по крайней мере, заставило задуматься. Он откинулся на спинку кресла, наморщил лоб.  На его лице отчетливо читались мучительные колебания:  да, бог насылает болезни, это в его воле и власти, но ведь точно так же он же может от них избавить… В том числе – руками смертных, вразумленных им… Может быть, этот странный человек, этот искуситель, лишивший его покоя, все-таки говорит истину?..
    -Христом-богом заклинаю тебя!.. - вдруг выкрикнул Вишневецкий. – Самым святым и дорогим, что у тебя есть… Скажи правду! Ты не насмехаешься надо мною, не обманываешь? Ты и впрямь прибыл из… - князь умолк, не решаясь произнести последние слова.
    -Из двадцать первого века! – четко, уверенно договорил я за него. – Клянусь, я не обманываю ясновельможного князя.
    -О, Езус… - простонал Иеремия, спрятав лицо в ладонях.

[Drago63]

     Я деликатно промолчал, давая ему возможность прийти в себя. Заодно, пользуясь случаем, более тщательно осмотрел зал.  Его убранство почти полностью соответствовало тому, которое было дано в трилогии Старицкого. Огромный, очень красивый, с высоким потолком, откуда на позолоченных цепях свисали три крупные люстры. На стенах тут и там виднелись щиты с фамильными гербами, знамена и ключи от городов (видимо, трофеи), а также мощные, раскидистые рога оленей  и  головы матерых секачей, грозно ощерившихся клыками.  Сами стены были местами обшиты резными дубовыми панелями, местами – обтянуты полосами светло-серой ткани с легким бежевым оттенком. Что это за ткань, я не понял. Будь здесь Анжела – наверное, разобралась бы, а я все-таки мужчина, шитьем и тому подобным рукоделием не интересовался. 
     А вот пол был не мраморный, тут писатель то ли ошибся, то ли дал волю фантазии. Паркетный. Еще красивее, нежели в соседней комнате. С очень сложным и изумительно гармоничным рисунком…
   -А панна? – внезапно нарушил молчание Иеремия. – Неужели и она…
    Лгать было бессмысленно, да и попросту глупо. К тому же, небезопасно.
   -Да, она моя современница. Вместе со мной перенеслась сюда, в вашу эпоху… Почему – я не знаю. На то божья воля.
   -Да, божья воля… - каким-то мертвым, усталым голосом согласился Иеремия. –Так, значит, никакие татары не нападали на нее,  пан это выдумал?
    -Проше князя! –  со сдержанной укоризной покачал я головой, поскольку тут была задета моя профессиональная гордость.  – Напали, самым натуральным образом. Очень уж приглянулась им беловолосая женщина в коротком платье…
    -В коротком платье? – вдруг оживился Иеремия. – Проше пана, оно что, даже не прикрывало ступню?
     Я мысленно досчитал до пяти, героическим усилием перебарывая желание расхохотаться ему в лицо.
    -Нет, ясновельможный княже… Оно было … э-э-э… примерно досюда… - чувствуя некоторое смущение, я на собственном бедре показал примерную линию «прикрытия».
     Иеремия сделал судорожное глотательное движение, точно подавился куском пищи. Потом его глаза округлились, а челюсть слегка обвисла.
   -Проше ясновельможного князя… - торопливо начал я объясняться. – Дело в том, что в наше время такая женская одежда вовсе не считалась… э-э-э… нескромной, тем более – упаси боже! – бесстыдной.  Двадцать первый век все-таки… - я смущенно развел руками, всем видом давая понять: ну, что с этих дикарей из третьего тысячелетия возьмешь!
    -Не могу поверить! – решительно заявил князь. – Чтобы какая-нибудь почтенная пани, или панна, могла дойти до таких пределов безнравственности! Ходить, выставляя напоказ… - он внезапно осекся, и его щеки порозовели.  Будто внезапно подумал о чем-то… ну, совсем не подобающем благородному шляхтичу, имя которого известно всей Европе.
    -Тем не менее, это так, проше князя…
     Вишневецкий, щеки которого медленно, но неуклонно принимали все более темно-розовый оттенок, вдруг быстро обернулся по сторонам. Словно желал лишний раз убедиться, что мы в этом зале одни.
    -Пан Анджей… - в его голосе отчетливо смешалось смущение со жгучим любопытством. – А что они… Кх-ммм! Я хотел спросить… О, Матка Бозка!
    -Я весь внимание! – заверил я, приняв самый внимательный и серьезный вид. – Ясновельможный князь может спрашивать меня о чем угодно, постараюсь ответить так полно и точно, как только смогу.
     Иеремия, удивительно похожий в эту минуту не на грозного полководца, а на шкодливого ученика, замышляющего какую-нибудь проказу, тихо произнес – буквально через силу, выдавливая каждое слово:
    -Не из праздного любопытства, а только… Скажите, какое … э-э-э… белье носили дамы в вашем двадцать первом веке?  Пусть пан не подумает ничего дурного, просто уланы нашли в степи одну вещицу… Кх-ммм!!! Ох, грехи наши тяжкие!  - он торопливо перекрестился, что-то беззвучно прошептав.
     Теперь я чуть не выпучил глаза, и моя челюсть лишь случайно не отвисла. Блин горелый, это же надо было, так проколоться! Забыть про порванные трусики Анжелы, оставить их на том месте! И это профи, привыкший не оставлять улик!!! Позор…
   «Стареешь, Андрюха. Теряешь квалификацию!» - не утерпел противный внутренний голос.
    Я мысленно послал его во все пришедшие на ум места. И в те, до которых можно было рукой дотянуться, и в гораздо более дальние…
    Так-с, и что теперь ответить Вишневецкому? Может уж сразу – рассказать про стринги? А для пущей наглядности, потребовать чернильницу, перо, лист бумаги, и нарисовать???
    «Не вздумай! Его удар хватит!!!» - возопил перепуганный голос. 

[Твиллайт]

Какие славные попаданцы.)))) Почитала с удовольствием... А продолжение будет? Судя по неторопливости повествования, сюжет должен разворачиваться медленно и со вкусом.) Мне прямо жаль, что я в описываемой эпохе плаваю...

[Drago63]

Спасибо! Конечно, будет.

----------

                                         Глава 12.

     «Солдат должен уметь делать все. Боец спецназа – тем более!» - это правило в меня вбили накрепко.
     Правда, моим наставникам и в голову не пришло бы задумываться над вопросом: входит ли в понятие «все» рассуждения о сугубо дамских вещах. Вроде дамского же белья… Но – отступать было некуда. Взялся за гуж… или назвался груздем… или перенесся черт-те на сколько лет назад, - теперь не жалуйся.
    «Спокойно, Андрюха! Что ты краснеешь, как девственник перед первым разом! – снова не утерпел ехидный голос.  – И видел эти вещички, и сам снимал… Не робей, прорвемся. Только не увлекайся, пожалей человека! Тебе еще нужно к нему в советники попасть». 
     Я мысленно заскрежетал зубами, вновь отправив его по уже названному маршруту. С пожеланием хорошо выучить разницу между понятиями «видеть» и «рассказывать». Потом глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и начал свою лекцию…
     Честное слово, не увлекался! И, более того, очень польстил моим современницам. Они все сплошь вышли у меня застенчивыми скромницами, признавали только размер «макси» - простенькие глухие «шортики» (в крайнем случае, «плавочки»),  и точно такие же простенькие бюстгальтеры на широких лямках, закрывающие все, что можно, и даже нельзя. Исключительно из экологически чистых материалов, без следов какой-либо синтетики. Само собой, все - абсолютно непрозрачное, без каких-либо рюшечек, кружавчиков, прозрачных сеточек, косточек и прочих игривых деталей, столь милых женскому (да и мужскому тоже, чего скрывать) сердцу.  О всяких «мини», тем более, упаси Боже, стрингах, я даже не заикался. Равно как и о загораниях «топлесс», либо нудистских пляжах.
     Тем не менее, к концу моего познавательного рассказа, князь был похож на человека, которому явилось привидение.  А если бы я еще увлекся, рассказав про конкурсы красоты, стриптиз, и тому подобные штуки… Да, дело могло бы закончиться инфарктом!
    -Матка Бозка! – еле выговорил потрясенный Иеремия, когда я, наконец-то, умолк. – Спаситель, помилуй нас и сохрани! Это же просто… Какое счастье, что я не дожил до этих времен! Господу впору снова устраивать всемирный потоп! Ох, прости меня, грешного… - князь истово закрестился.
     Я почтительно молчал, снова напустив на себя невинно-ханжеский вид.
    -Пан Анджей! – вдруг встрепенулся князь, повернувшись ко мне. – Раз уж я сам завел об этом разговор… Только честно, как подобает мужчине: сколько мне еще отпущено жизни?
     Вот этот вопрос, признаться, меня изрядно смутил. Может, обмануть? Правды-то он все равно не узнает…
    -Ну же, я жду! – слегка повысил голос Вишневецкий. - Или пан боится не угодить мне ответом?
     Нет уж, почтеннейший. Чтобы меня напугать, нужно нечто большее, чем ваше недовольство…
    -Совсем недолго, увы… Жизнь ясновельможного князя должна оборваться в августе тысяча шестьсот пятьдесят первого года, вскоре после победы под Берестечком.
     Я снова мысленно аплодировал этому человеку, восклицая: «Молодец!» Даже имея железные нервы, невольно содрогнешься от мысли, что тебе – зрелому, совсем еще не старому человеку, любимцу судьбы, богачу и прославленному полководцу – осталось жить чуть больше трех лет. В сущности, всего ничего. Тут впору либо разъяриться, проклиная злую судьбу, либо впасть в глубокую депрессию: «Ну, почему именно я?!»  А князь… Нельзя сказать, что это его вовсе не взволновало, но он прежде всего начала интересоваться, что это была за битва, и каковы были силы с обеих сторон. Узнав же, что войско Хмельницкого, хоть и главным образом благодаря очередному «финту» крымского хана, больше похожего на прямую измену, понесло тяжелейшие потери, Иеремия пришел в неописуемый восторг:
    -Бог все видит! Всем воздает по заслугам! Может, и медленно мелют жернова его, но зато наверняка! – ликовал он, потирая ладони. – Хмельницкий, презренный хам, изменник, схизматский пес! На кого вздумал руку поднять, в чьи ряды замыслил войти! Слыханное ли дело – сам себя Гетманом назначил! Вот уж поистине – пусти меж благородную шляхту хлопское быдло… Самозванец! А вот теперь скопища его рассеяны, и за все воздастся. Одно досадно, что снова живым ушел! Ну да ничего… Кары он не избегнет! Спасибо пану, за такую весть и скорой смерти не жалко!
      Я только молча пожал плечами. А что тут еще можно было сказать?
      Видимо, неверно истолковав этот жест, Иеремия успокоительно махнул рукой:
     -Пустое, пан! Не надо меня жалеть. Потомок благородных Корибутов смерти не боится. Надеюсь лишь, что она пришла в бою, как и подобает воину?
     -Проше князя, нет. Твоя княжеская мосць отдаст Богу душу внезапно, в собственном лагере. И это чуть не приведет к бунту: воины, боготворящие тебя, решат, что  ты отравлен завистниками. Чтобы пресечь слухи и успокоить их, лучшие лекари проведут вскрытие тела на глазах выбранных, которым доверяли.  И никаких следов яда не найдут… - Я вздохнул. – А как было на самом деле, один Бог знает. При тогдашнем уровне развития медицины и химии, обнаружить яд, тем более, какой-нибудь редкостный…
       Князь хищно оскалил зубы. Его лицо потемнело, налившись кровью. В эту минуту он был по-настоящему страшен.
      -Да, пан прав! Тысячу раз прав! Завистников у меня и впрямь хоть отбавляй. Не могут простить мне ни деда моего, как будто я сам выбирал предков, ни родовитости, ни богатств, ни воинских успехов! Только и слышно: князь Ярема-де не уважает волю Сейма, князь Ярема мнит себя чуть ли не цезарем римским, плюет на высшую шляхту, никому не хочет повиноваться, ни с кем не советуется… Уверен – это был яд! Презренные глупцы, бездельники, бездарности! Я должен просить у них совета!!! Сравнили себя со мною – и кто?! Заславский, который давно погряз в роскоши да неге, стал толстым и рыхлым, как его любимая перина! Молодой Конецпольский, у которого едва молоко на губах обсохло! Покойный отец был еще туда-сюда, а сынок – истинное дитя! Прежде всего, разумом! Или Остророг, который о самой простой вещи не может сказать, не приплетя с ученым видом пару фраз по-латыни!..
      Я, не сдержавшись, фыркнул, быстро прикрыв рот ладонью.
    -Проше пана, - тут же рыкнул Иеремия, сверкнув глазами, - что смешного в моих словах?!
    «Следи за собой, Андрюха! Мужик-то обидчивый, что твой самурай! Раз – и башка с плеч!» - опять не утерпел голос.
    -Абсолютно ничего, светлый княже… Просто, именно так выражался Хмельницкий о тех самых панах, которых ты только что упомянул. Он сказал примерно такую фразу: «Совсем, видать, плохи дела у Речи Посполитой, раз послала против меня таких полководцев: Перину, Дитыну** и Латыну!»
     Вишневецкий изумленно поднял брови, пару секунд смотрел на меня, точно пытался понять: шучу ли я, или говорю серьезно. А потом расхохотался, запрокинув голову: в полный голос, заливисто, трясясь всем телом.  Мне даже послышались в его хохоте истеричные нотки.
    -Перину… Дитыну… и Латину… - еле выговаривал он, утирая выступившие слезы. – Ах, Хмельницкий… Мерзавец, пся крев! Ловко! В самую точку!
    Я тоже посмеялся, но тихо, сдержанно. Чтобы не подумал, что подхалимничаю. 
   -Лучше и не скажешь, - кивнул князь, успокоившись. – Да, бунтовщик, схизматик, но все же тут он прав… Хотя… - Иеремия вмиг посерьезнел. – Проше пана, а почему он вообще так говорил? Неужели эта троица…
    Князь, не докончив фразы, с нескрываемой тревогой уставился на меня.
   -Да, пресветлый княже, - со вздохом кивнул я. – Именно Заславский, Конецпольский и Остророг возглавили войско, посланное на подавление мятежа. Это случилось примерно в середине лета…
   -О, Езус! – буквально взревел Вишневецкий, хватая себя за волосы. – Да кому же пришло в голову… Да неужели Господь вовсе лишил разума членов Сейма?! Что, во всей Речи Посполитой не нашлось полководцев получше?! А где же был я?!
     Это прозвучало бы просто смешно, если бы в его голосе не слышалась неприкрытая, саднящая боль, а глаза не сверкали бы столь яростно.
   -Ясновельможный князь, прошу прощения за неприятную правду, рассорился вдрызг с прочим высшим панством. Хотя оно во многом само виновато: не доверяло князю, упрекало во всех мыслимых и немыслимых грехах, а пан Потоцкий даже позволил себе прямые оскорбления. Дело чуть не дошло до дуэли, которую предотвратили лишь общими усилиями и уговорами.
   -Потоцкий… - глухо прорычал князь. – Узнаю его! Впрочем, и иные порой не лучше… Так, значит, в итоге командование доверили этой милейшей компании: бездельнику-сибариту, юному неучу и чересчур ученому мужу, который куда лучше знает латынь, нежели самые азы воинского дела. И чем же все закончилось? Хотя, могу себе представить… - он горестно махнул рукой.
    -Да, княже, закончилось очень скверно. Войска без толку торчали в лагере под Пилявцами. Время тянулось впустую, дисциплина падала, три командира постоянно ссорились, решая, кто их них главнее, а шляхтичи тем временем пустились во все тяжкие: пьянствовали, играли в карты, насиловали окрестных баб да девушек… И при этом все время бахвалились: мол, мы такие храбрые да умелые, разгоним восставшее быдло одними лишь кнутами, не используя ни сабель, ни пушек! Хмельницкий же терпеливо ждал, а потом, в самый нужный момент, нанес согласованные удары со всех сторон. Разгром был страшен, а еще страшнее была паника. Иные беглецы меньше, чем за двое суток, достигли Львова…
    Князь, вскочив с кресла, заметался по залу.
   -Хвастуны! Негодяи! Трусы! Так опозорить себя и отчизну! Меня там не было! Уж я бы задал им…
  -Проше князя… - почтительно, но твердо сказал я, выждав, когда он утихнет, чтобы глотнуть воздуху. – Еще не поздно исправить эту ситуацию и не допустить позора.

      ** - т.е. «ребенка, дитя» (укр).

[Drago63]

                                             Глава 13.

    К концу нашей беседы я чувствовал себя выжатым, как лимон. Ну, или как после многокилометрового марш-броска с полной выкладкой по пересеченной местности…
    Князь оказался крепким орешком. Чтобы окончательно развеять его сомнения и сломить упорство, пришлось рассказать всю историю Речи Посполитой, начиная с середины 17-го века, и заканчивая началом 21-го. Точнее, поздней весной 2010 года, когда я на свою беду решил сменить обстановку, слетав в Египет… Хорошо, хоть с памятью у меня все было в порядке, а увлечение историей теперь могло очень пригодиться.
   -…И вот, пресветлый княже, только предательство крымского хана, вступившего в тайные переговоры в канцлером Оссолинским, спасло и короля, и все войско, и всю Речь Посполитую, от полного разгрома. За большую дань – уж не помню точно, о какой сумме шла речь, - он заставил Хмельницкого пойти на переговоры.  В результате был заключен так называемый Зборовский мир, на таких условиях: в реестровые списки можно было внести сорок тысяч казаков…
  -Сколько?! Сорок тысяч?! Это немыслимо! Это самое настоящее безумие! – кричал князь, вновь бегая взад-вперед по паркету. – Или же измена, что вернее! Да Хмельницкий еще до смуты смиренно просил, чтобы ему разрешили иметь двенадцать тысяч реестровых! И получил отказ – довольно, мол, и шести тысяч… А тут – сорок!
  -Проше князя, но тогда он был просителем, а теперь мог диктовать свои условия, как победитель!
 -О, Езус! – рычал Иеремия, похожий на безумца. Потом, кое-как взяв себя в руки, спрашивал:
 -Ну, а что было дальше?
  И снова мне приходилось немилосердно истязать память, извлекая все новые и новые подробности…
  -…Обе стороны понимали, то это лишь временное затишье. Условия Зборовского мира не удовлетворили никого. Тот же Хмельницкий, на которого совсем недавно чуть ли не молились, теперь слышал отовсюду упреки и обвинения: дескать, простому народу этот договор почти ничего не дал…
  -Ага! – ликующе восклицал князь. – Чернь всегда неблагодарна! Делать ей добро – что бросать золото в воду! Сам же виноватым окажешься… Впрочем, так ему и надо, лайдаку!
  -…А поляки негодовали, что, на их взгляд, король и правительство пошли на слишком большие уступки мятежникам, особенно в вопросах вероисповедания и отправления религиозных культов…
  -Вот тут и пяди уступать нельзя было! Насмерть нужно защищать святую веру! – с убежденностью фанатика восклицал Иеремия, и его лицо в эти мгновения озарялось каким-то безумным блеском. Я только мысленно стонал: ох, нелегко с ним будет, нелегко! Ну, ничего, как-нибудь справлюсь.
  -Поэтому компания тысяча шестьсот пятьдесят первого года была неизбежна. Как я уже говорил, летом состоялась грандиозная битва под Берестечком…
   Мне пришлось чуть не наизнанку вывернуться, ублажая любознательность князя. Естественно, он же полководец, его сразу заинтересовали все подробности этого сражения… Пришлось поднапрячься.  Когда же я дошел до того, что решающую роль в победе сыграл удар его гусарских хоругвей в самый центр казачьих отрядов, лицо Иеремии расплылось от нескрываемого удовольствия, глаза потеплели.
        -О, да, мои гусары – настоящие львы! Проше пана, атака гусарских хоругвей – это просто что-то грандиозное, невообразимое! Кажется, что летит стальная стена! Земля стонет и содрогается от топота тысяч копыт! Кирасы и шлемы горят на солнце так, что больно глазам! И крылья, крылья… Трепещут, шелестят по ветру, наводя на своих бодрость, а на врага – панический страх! Он уже обуян ужасом, он все еще пытается держать строй, его первая шеренга выставляет навстречу копья, а вторая встречает моих храбрецов яростным огнем… Но на место каждого павшего тут же приходит собрат по хоругви, а потом – беспощадный удар! Пан ведь знает, что у гусар очень длинные копья, чуть ли не в четыре человеческих роста? Это как раз для того, чтобы наверняка проломить первую линию! С полного  разгону, на галопе – во вражеский строй! Э-эх, слова тут бедны, это надо видеть! А еще лучше – самому участвовать… Проше пана, я, кажется, немного увлекся… Так что же было дальше?
    Я рассказывал про мужество Ивана Богуна, сумевшего в отчаянно тяжелой ситуации сделать, казалось бы, невозможное – спасти остаток войска, проложив гати через непроходимую топь. У Вишневецкого сразу загорелись глаза, а с губ срывались одобрительные восклицания: князь мог оценить чужую доблесть, даже если речь шла о враге. Потом вкратце (насколько помнил) рассказал о союзе Хмельницкого с молдавским господарем, о женитьбе его старшего сына (Тимофея, которого я называл по-украински Тимошем) на дочери господаря, и о скорой гибели Тимоша в сражении. Ну, а вслед за этим пришла пора поведать о Переяславской Раде…
   -Меня там не было! - стонал князь. - Не вовремя призвал Господь, ох, не вовремя... Я бы ни за что не допустил, чтобы Московия мешалась в наши домашние дела!
   -Итак, ясновельможный княже, восьмого января тысяча шестьсот пятьдесят четвертого года Хмельницкий в Переяславле присягнул на верность московскому царю...
    Иеремия рвал и метал. На его висках пульсировали вздувшиеся вены, губы тряслись.
   -Зрадник! Иуда! Разрушил отчизну, разорвал по-живому! Ушел под протекцию Московии! Вечные адовы муки ему!
   -Проше князя… - попробовал вступиться я, - но что же ему оставалось делать? Ясновельможный князь сам знает, что с Хмельницким поступили жестоко и несправедливо: отобрали хутор, пожалованный его отцу за заслуги, мало того – одного из сыновей засекли плетьми…
   -Это не оправдание! – решительно отрезал Вишневецкий. - Если каждый из-за своих обид, пусть даже и тяжких, станет на путь измены, к чему мы придем?!
   "А ведь в самом деле! - вдруг подумал я. - Уж как бессовестно обошлось с нами родное государство... Но неужели я простил бы кого-то из своих ребят, перейди они к тому же Мансуру?! Да ни за что на свете! Возненавидел бы. А доведись встретиться - рука бы не дрогнула..."
  …Разговор тянулся уже больше двух часов. Честное слово, язык начал уставать! К тому же, настоятельно ощущалась потребность навестить комнатку, на дверях которой в наше время красовался мужчина в строгом черном костюме… Ну, или хотя бы получить доступ к чьему-нибудь ночному горшку, если окажется, что таких комнаток в княжеском замке не предусмотрено! Кстати, как выкрутится Анжела в подобной ситуации? Одним мычанием не очень-то объяснишь, чего тебе надо… Интересно, встретилась она с княгиней Гризельдой, или не встретилась?
    А князь будто позабыл и про отдых, и даже про то, что гостю (тем более, из будущего!) надо бы как минимум  предложить умыться с дороги, или спросить, не голоден ли он… Иеремия буквально впитывал информацию, как сухой мох – воду. Глаза его возбужденно сияли, он нервно покусывал губы, время от времени быстро облизывая их: видно, пересохли от волнения.
    От трагической истории того же храброго полковника Богуна (категорически не принял Переяславские соглашения, ушел к полякам, и был вскоре ими же расстрелян по обвинению в измене) я перешел к кульминации  - избранию королем Речи Посполитой сына Вишневецкого, Михаила.  Князь был потрясен до глубины души. Но не от гордости за своего отпрыска, удостоенного столь высокой чести, нет!
   -Негодяи… - шипел он, сжимая кулаки. – Всего мог от них ожидать, но это уж чересчур! Выбрали слабого, неспособного! Мой Михал – добрейшей души человек, но безволен, мягок… Не знаю, как у такого отца мог вырасти такой сын! Конечно, под его рукой они совсем распояшутся! А представили-то, небось, как уважение к моей памяти…
   -Святая правда, ясновельможный княже! – кивнул я. – Именно как знак признания великих заслуг его отца-героя… И в результате…
    Я плавно перевел рассказ на шведское вторжение, вошедшее в польскую историю под названием «потоп». Измена великого Гетмана Литовского князя Радзивилла, против ожидания, не оказала на Иеремию слишком сильного воздействия.  «Как волка ни корми, все в лес смотрит!» - ехидно прокомментировал Вишневецкий. Зато личность Яна Собеского привела в восторг:
   -Настоящий рыцарь! И королем был отменным, молодец!
    Про Августа II Сильного, современника и союзника Петра Великого, я помнил совсем немного. Главным образом, что был он необыкновенно силен и неутомим, в том числе – по амурной части. Точнее – главным образом именно по ней… Князь сначала снисходительно отмахивался: «Ну, грех, конечно… Но ведь человек слаб, подвержен искусам… Отмолит!» Зато, узнав, сколько  любвеобильный Август тратил на тех же дам, Иеремия пришел в негодование:
   -Четырехэтажный дворец в Дрездене?! ** Одной-единственной любовнице?! Да ведь так все государство можно по ветру пустить! Неудивительно, что шведский король его бил и гонял, как мальчишку! Как, проше пана, звали того шведа?
   -Карл XII, - ответил я. – И он бил отнюдь не только беднягу Августа… Русского царя Петра Алексеевича он тоже сначала жестоко взгрел под Нарвой, это было в ноябре тысяча семисотого года.
   -Судя по отчеству, московит был сыном того самого царя Алексея, предерзостно оторвавшего от нашей отчизны часть земель? – ехидно скривился Иеремия. – Ну, что же, сынок расплатился за грех родителя… Я же говорил: жернова божьи мелют хоть и нескоро, но верно!
   -Но, проше князя, этот … московит – тут я не удержался от толики яда – хорошо усвоил полученный урок. Всего через несколько лет,  создав заново армию и обучив ее, он наголову разбил Карла под Полтавой.
   -Под Полтавой… - как зачарованный, повторил Вишневецкий. – Это же мое владение! Всего два года прошло, как я захватил этот городишко! Представьте, тамошние олухи вздумали мне сопротивляться и перечить: мол, никто над нами не властен, имеем Магдебургское право… *** Ха! Право князя Яремы – вот это право! Уж я им это объяснил – на их же спинах… Но продолжайте, продолжайте, прошу! Каким это чудом шведов занесло в мои владения?!
 

[Drago63]

   …Я (поверьте, не из злорадства, а единственно лишь ради исторической правды) вкратце описал малодостойное поведение Августа, заключившего сепаратный мир со шведами и фактически бросившего союзника на произвол судьбы.  Потому-то Карл и рискнул так глубоко вторгнуться на вражескую территорию, не опасаясь за свой тыл! Вслед за этим, естественно, речь зашла о Мазепе…
    -Иудино племя! - негодующе цедил сквозь зубы князь. – Зрадники! Верность слову, честь – для них пустой звук. Лишь бы свою выгоду соблюсти, а в походе - грабить да пьянствовать! Сколько раз бунтовали, а потом, валяясь в ногах, покаянно молили о милости… И что же? Их прощали, и все повторялось по новой… Нет, я не хочу обвинять всех огульно, даже среди запорожцев попадались честные люди.  Но этот  Мазепа явно не из таких! И что же, московитский царь верил ему?
    -Верил, пресветлый княже… А жалобы и доносы считал вражескими кознями и поклепом. Например, велел выдать двух жалобщиков – Кочубея и Искру – на расправу тому же Мазепе…
    -Глупец! – презрительно фыркнул Иеремия.
     Я не стал уличать Вишневецкого в нелогичности и противоречии – ведь сам же минуту назад твердил, что поляки принимали на веру «покаяния» мятежников. Как говорится: «Начальство не ошибается, начальство имеет разные варианты…» Просто рассказал о том, как Мазепа, раздумывая, не слишком ли рискованно переходить на сторону шведов, тянул время,  прикинувшись тяжело больным,   обманывая царского любимца  Меншикова. Как все-таки решился и прибыл к Карлу. Как Меншиков, узнав об этом, стер с лица земли гетманскую «столицу» – Батурин… Вишневецкий, выслушав, одобрительно кивнул:
    -Вот это всецело одобряю, хоть Меншиков и московит! Щадить изменников в военное время – верх глупости. А что попутно гибли невинные… Лес рубят – щепки летят!
     Я решил не упоминать, какому историческому персонажу приписывали эту фразу, и продолжил «лекцию»… Черт, во рту уже пересохло! Может, набраться наглости и попросить воды, или вина? Раз сам никак не догадается… Ладно, потерплю! Дело того стоит.
     После рассказа о славной Полтавской виктории, я особо упомянул великодушие Петра, удержавшегося при встрече с незадачливым «союзником» - Августом Сильным - от вполне справедливых упреков.
    -Проше ясновельможного князя, он так и сказал: мол, понимаю, что брат мой Август вынужден был так поступать отнюдь не по собственному желанию, а лишь повинуясь злой судьбе. И это несмотря на то, что на его боку висела знаменитая шпага! С которой пристыженный Август не сводил глаз…
    -Что за шпага? – тут же заинтересовался Иеремия.
    -Перед заключением союза против Швеции Петр и Август поклялись друг другу в верности. И обменялись подарками. Царь преподнес «брату своему» шпагу, украшенную драгоценными камнями. А Август, когда Карл XII вынудил его подписать сепаратный мир, передал это подарок какому-то шведскому генералу, а уж от него шпага попала к Карлу… Кстати, шведский король был небольшого роста и довольно хрупкого сложения, так что она была для него великовата! – улыбнулся я. – Ну, а на поле под Полтавой, в числе прочих трофеев, ее подобрали, вернули Петру… Так что Август в вот день явно чувствовал себя не в своей тарелке!
   -Позор! – сверкнул глазами князь. – Так унизиться! Так запятнать свою честь! Да еще перед презренным московитом! Проше пана, я вовсе не хотел обидеть… А что было дальше? 
…Быстро проскочив несколько последующих десятилетий, о которых мало, что помнил, я перешел к разделам Речи Посполитой. Рассказал о Суворове, о Тадеуше Костюшко, о Екатерине Великой и Павле Петровиче… Князь был потрясен так, что лишь чудом удержался от слез.
    -Великое государство… - шептал он трясущимися губами. – Лежало от моря до моря, нагоняло страх на любого недруга! И вдруг… Как самый захудалый хутор последнего нищего шляхтича… разделили меж собою… Напрасны жертвы, напрасна былая доблесть… О, Езус! Какую боль причинил мне пан этим рассказом! Но, надеюсь, это было лишь временно? Не могу поверить, чтобы мои собраться смирились с таким позором!
    -Они и не смирились! – вздохнул я, с немалым трудом переборов искушение высказать все, что думаю по поводу этих «собратьев». А также прочесть вслух знаменитое стихотворение «Клеветникам России». Во-первых, все-таки не так хорошо помнил пушкинский шедевр, мог и запнуться, и перепутать.  А во-вторых, неизвестно, как князь отнесется к словам «кичливый лях»…
     В общем, пришлось начать рассказывать о переговорах поляков с Наполеоном, об их участии в его испанской компании… Вишневецкий возбужденно потирал ладони:
    -Браво, рыцари! Благородные патриоты! Не щадя живота своего, бились на чужбине, добывали свободу своему отечеству!
    -Но, проше князя, - не утерпел я, - они тем самым лишали другой народ отечества! Ведь Наполеон пришел в Испанию, как завоеватель! А поляки ему в том усердно помогали!
     Князь в первую секунду заметно смутился, но потом махнул рукой:
    -Ах, оставьте, пане! Это еще с какой стороны посмотреть… В любом случае, уверен, Господь простил их усердие, может быть, излишнее! Ведь цель-то была самая благородная!
    «Ну-ну…» - ехидно подумал я, приступая к рассказу об отношениях Наполеона и Марии Валевской…
     Вишневецкий был очень смущен и разгневан:
   -Позор! Срам! Бесчестье! Чтобы замужнюю женщину из хорошей фамилии буквально заставить отдаться завоевателю… пусть столь же великому, как Александр Македонский или Ганнибал… Принудить ее к бесстыдной связи! Где был польский гонор?! Ладно еще муж… как я понял, он был совсем старым, видно, умом ослаб. Но прочая родня?! Друзья, наконец?! Как они допустили?..
   -Так ведь цель-то была самая благородная… - с невинно-ханжеским видом повторил я его собственные слова. – Марии ведь внушили, что в постели Бонапарта она добудет польскую независимость…
   -Кх-ммм!!! – яростно закашлялся князь. – Ну и как, добыла?!
   -Увы, княже… Но любовь получилась красивой и крепкой. От этого союза родился сын, сделавший потом хорошую карьеру при племяннике Наполеона, которого звали так же, как и великого дядю.
   -Бесстыдство! – прошипел Иеремия. – Проше пана, продолжайте! И слышать не желаю больше про эту распутницу! Что случилось после?..
   «О, черт! - тоскливо подумал я. – Вот любознательный! До авиакатастрофы под Смоленском дотянет, честное слово. А в сортир-то как хочется…»
…Мельком проскочив Отечественную войну 1812 года (с 5-м пехотным корпусом Понятовского в Великой Армии), восстания 1831 и 1862 годов, я перешел к более близким нам по времени событиям.  Личность Пилсудского очень заинтересовала князя.
    -Значит, начинал, как самый настоящий бунтовщик, а закончил диктатором? Весьма любопытно! Но, главное, вернул свободу Отечеству! За это ему простится любой грех, даже самый тяжкий… Кстати – вдруг спохватился Иеремия, - не может ли пан показать, где в его времена простирались границы Речи Посполитой? Хотя бы приблизительно? Проше пана к столу, там карта…
    «Там» - то есть, на полированной инкрустированной столешнице – действительно лежала большая карта Европы.  Естественно, весьма отличная от тех, к которым привыкли мы. Но очертания Балтийского и Черного морей были почти такими же, на месте Азовского же красовалось какое-то бесформенное вытянутое пятно.
    «Понятно… Туда картографы с геодезистами еще не добрались! Крымские татары мешают…» - усмехнулся я.
     Князь с тревогой следил за мной. Он ждал ответа.
     Немного порывшись в памяти, я провел пальцем по Одеру и Ниссе, вдоль нынешних западных границ Польши, свернул к востоку, затем – к северу, вдоль берегов Западного Буга…
   -Приблизительно так, княже.
    -Проше пана… - У Вишневецкого был такой вид, словно его вот-вот хватит удар. – И это все?!
    -Все, ясновельможный. Собственно, это границы Польши, ведь Великое княжество Литовское давным-давно откололась, распавшись на несколько государств.
     Иеремия со стоном обхватил голову руками. Его лицо побледнело.
   -И этот жалкий огрызок… эта тень былого величия… все, что осталось?!
   -Увы, княже. Поэтому еще раз настоятельно прошу оценить мое предложение. Повторяю: мне неведомо,  каким чудом я оказался здесь и сейчас…  Но это действительно чудо, стало быть, дело рук Божьих! Ведь так?
   -Истинно, истинно так! – перекрестился Вишневецкий. – Только Создателю подвластны чудеса.
   -А раз он захотел это сделать – значит, преследовал какую-то цель.  Без сомнения, святую и благородную. Так почему бы не допустить, что он в неисповедимой мудрости своей избрал именно меня, слабого, недостойного грешника, своим орудием? – (ну, вообще-то не такого уж «слабого», мысленно усмехнулся я). - А что, если именно с моей помощью ты, ясновельможный князь изменит ход истории и спасет свою родину от многих бед?
   -О, Езус! – прошептал Иеремия. – Боязно даже слушать! Ведь это смертный грех гордыни! Но… Но сколько доброго можно сделать… Ох, какое страшное искушение!
   -Не искушение – испытание! – заторопился я, видя, что он уже близок к тому, чтобы «сломаться».  – Пусть же князь будет достоин его!
    Князь умолк почти на минуту, медленно обводя взглядом стены зала. Его пронзительные глаза то вспыхивали при виде трофеев, то вновь тускнели. Губы беззвучно шевелились – видимо, он читал молитву.  Можно было лишь догадываться, какая страшная борьба шла в душе Иеремии.
     Мысленно поставив себя на его место, я невольно содрогнулся. Нет уж, спасибо!
    -Может, я ошибаюсь… - наконец, тихо промолвил Вишневецкий. – Может, ты все-таки послан не Им, а злейшим врагом рода людского… Но – будь, что будет! Я согласен. Ради несчастного отечества моего, ради святой матери-церкви. Отныне и навсегда наши судьбы связаны. Возвышусь я – возвысишься и ты. Суждено мне погибнуть – и ты разделишь мою участь. Пану все понятно?
     «Понятно, понятно, светлый княже! Только, ради Христа, позволь отлучиться на минутку!» - хотел уже я воскликнуть, чувствуя, что давление в мочевом пузыре становится невыносимым. Но тут у дверей послышался какой-то шум, потом раздались растерянные мужские голоса: «Як бога кохам, не велел пускать! Никого!», перекрытые изумленно-негодующим сопрано: «Даже меня?! Не верю!», створки распахнулись, и в зал буквально влетела женщина…

[Drago63]

                                                    Глава 14.

       Вот так я и познакомился с ясновельможной княгиней Гризельдой Вишневецкой.
       И точно так же, как после пробуждения в степи рядом с Анжелой, первой моей мыслью было: «Какого…!!!» Не торопитесь упрекать меня в неучтивости: бывают минуты, когда присутствие дамы помешает даже Казанове, или Дону Жуану…
      Но разве есть затруднительное положение, из которого спецура не найдет выхода? Сразу после того, как явно раздосадованный и растерянный князь представил княгине «гостя из далекой Москвы, дворянского сына пана Анджея», я торопливо проговорил, отвесив низкий поклон:
     -Безмерно счастлив видеть столь прекрасную и высокородную пани! Хоть и в отчаянии оттого, что вынужден предстать перед нею в таком непотребном виде – прямо с дороги, в запыленной одежде, усталым и небритым… Смиренно прошу прощения!
      Гризельда, до этого момента с плохо скрытым изумлением и даже испугом, смотревшая на мой джинсовый «прикид», так и расплылась в улыбке, Иеремия же хлопнул себя по лбу:
    -Ах, тысяча дьяблов! Хорош хозяин, нечего сказать! Утомил пана расспросами, а про долг гостеприимства и не вспомнил! Извините, пане, всему виной эта смута… Да и сведения ваши столь ценны и важны, что все прочее – из головы вон… Мне очень неловко, пан Анджей. Но мы сейчас все исправим… Гей, стража! Немедля позвать пана Дышкевича!
     Гигант в алом жупане появился через считанные секунды – наверняка дожидался где-то рядом, рассчитывая, что проклятый «московит», унизивший и опозоривший его, либо рассердит господина, либо просто наскучит ему… На лице начальника стражи так и читалось: «Ну, теперь-то можно обойтись с ним без церемоний?!»
    -Пан Леопольд, слушайте меня! – твердым голосом командира, не привыкшего повторять, начал распоряжаться князь. – Присутствующий здесь пан Анджей – мой дорогой гость. Более того, с этой минуты я назначаю его своим первым советником. Он отныне имеет право входить в мои личные покои в любое время дня и ночи. Повторяю: в любое время! А вы, пане, лично отвечаете за его безопасность. Если хоть один волос упадет с головы пана Анджея… - Иеремия сделал зловещую паузу. – Полагаю, пан все понял.
   -Понял… ясновельможный княже… - запинаясь, дрожащим голосом проговорил силач, потрясенный до глубины души. Взгляд, которым он наградил меня, был очень красноречив. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять: я нажил себе смертельного врага. Вынужденного до поры до времени сдерживаться…  
   -А сейчас отведите моего гостя в покои для самых важных персон. Проследите, чтобы ему тотчас же предоставили все необходимое. После того, как пан Анджей приведет себя в порядок, предложите ему на выбор любую одежду из моих личных запасов… - Иеремия, с сомнением скользнув взглядом по моей гораздо более крупной фигуре, договорил: - или откуда-нибудь еще. Требовать от моего имени, если возникнет необходимость!  А через полчаса… увы, мой первый советник, военное время особенно дорого, так что уж постарайтесь управиться… через полчаса жду пана Анджея здесь же. Ступайте, панове!
   ------
   Тридцать минут – совсем немного, но я все-таки для начала проверил отведенные мне «покои» на предмет безопасности, убедившись, что дверь крепкая, дубовая, легко и бесшумно ее не взломать, засов надежен, на окнах – решетки, тоже крепкие  и надежные. Простукивать стены на предмет наличия тайников и ходов при огнедышащем пане Дышкевиче и перепуганных слугах было как-то неловко. Решил, что проверю потом, без свидетелей… Кровать, отведенная мне, невольно вызывала в памяти термин «сексодром»: на ней мог бы разместиться султан с доброй частью своего гарема. С мягкой периной, под балдахином! Улет! Но главное – из-под нее торчал краешек ночного горшка. Слава Создателю…
   -Проше пана, а где здесь комната задумчивости? – самым любезным тоном осведомился я у «Стивена», решив, что если начнет тянуть время, просто воспользуюсь вышеназванной посудиной прямо на его глазах. В конце концов, баб в комнате не наблюдалось. А если окажется, что так не подобает по этикету – пусть уж извинят дикого московита из далекой лесной страны…
   -Что пан имеет в виду? – проскрежетал он, изо всех сил постаравшись говорить более-менее спокойно.
   -Храм уединенного размышления! – мой голос можно было мазать на хлеб вместо масла. – Двойное очко! Ватерклозет, проше пана! Неужто этого нет в княжеском замке?! Не могу поверить!
    Глаза пана Дышкевича в это мгновение напоминали коровьи… Нет, все-таки бычьи! У коровы они добрее.
   -Проше пана… а яснее?
   -Яснее?! – я развел руками, всем своим видом давая понять: ну, что же вы, братцы, так меня разочаровываете! А еще цивилизованная Европа! – Ну, как бы объяснить пану… У нас в Московии мужики это еще называют нужным местом, или сортиром…
   -А! – вздохнул «Стивен» с нескрываемым облегчением, и в то же время покраснел. Видимо, для польского гонора явилось тяжелым ударом, что какие-то московитские «дворянские сыны» именуют нужные места столь возвышенно – «храм уединенного размышления», в то время как благородная шляхта до этого не додумалась… - Проводи пана первого советника, быстро! – рявкнул он, обернувшись к ближайшему слуге, мужичку средних лет с бледным, настороженным лицом.
    У бедняги чуть зубы в пляс не пошли. Откуда-то явился какой-то чудной человек, в невиданной одежде и обуви, провел с грозным князем наедине несколько часов – и уже стал первым советником! Матка Бозка, а что будет дальше?!
  -Ясновельножный пане… - еле пролепетал он.  – Прошу, смиренно… За мной… Вот туда, проше ясновельможного…
  -Минутку! – вежливо, но твердо сказал я ему, и повернулся к Дышкевичу. – Пан начальник стражи, впредь потрудитесь, обращаясь к первому советнику, или говоря о нем в третьем лице, добавлять слово «ясновельможный». Как положено.
   Гигант чуть не взорвался от клокочущего в нем бешенства, а слуги, не сдержавшись, ахнули. Тихо, но вполне разборчиво.
    Привыкайте, парни. Уж я наведу у вас дисциплину…
   -Хорошо, … ясновельможный! – буквально выдавил «Стивен».
   -Благодарю пана! – ласково улыбнулся я. И, кивнув слуге, близкому к обмороку, направился вместе с ним к заветной «комнатке».
   -Осмелюсь попросить ясновельможного пана не задерживаться… в этом храме!!! – донесся вслед нам сдавленный рык с зубовным скрежетом. – Его княжья мосць очень не любит ждать!
    ------
    Устройство «храма» меня откровенно разочаровало, но было бы нелепо ждать от 17-го века бытовых удобств 21-го.  Даже в княжеском замке. Тем более, человеку, привыкшему проводить массу времени на открытом воздухе, попеременно выступая то в роли охотника, то – дичи… В конце концов, половина деревенского населения России до сих пор только мечтает о теплых сортирах с канализацией! Так что незачем привередничать.
   А вот Анжела будет сильно опечалена… Она-то привыкла к удобствам… Или в дамских «храмах» все-таки комфортнее? Как она там, бедняжка? Это же мука мученическая для женщины – молчать, когда так и хочется почесать язычок!
   В моих «покоях» уже ждал цирюльник - с тазом горячей воды, бритвой и неприкрытым испугом в глазах. Низко поклонившись, он дрожащим голосом попросил «ясновельможного пана первого советника» сесть, укутал мои плечи и грудь белоснежной тряпкой, похожей на простыню, и приступил к делу. Руки его тоже слегка дрожали от волнения… Точнее, не слегка, и это меня очень даже напрягло. Не хватало еще, чтобы с перепугу полоснул по горлу! Пусть нечаянно, без злого умысла, а мне будет от этого легче?..
   Было большое искушение забрать у него  инструмент и побриться самому. Но кое-как пересилил себя, заставив сидеть спокойно, с безмятежным видом, как и подобало господину первому советнику.
   Парень, наконец, справился с работой и вышел, пятясь и кланяясь. Я беззвучно выдохнул: «Слава богу!»
   Цирюльника тотчас же сменила целая вереница слуг. Те, что были впереди, несли кувшины (похоже, из серебра) и длинные вышитые полотенца, а идущие следом – одежду и обувь. На вытянутых руках, с предельно сосредоточенным видом и таким же неприкрытым испугом в глазах.
   -Проше ясновельможного пана – проскрипел Дышкевич, - выбрать, что подойдет. – Поскольку ясновельможный отныне первый советник его княжеской мосци, надобно и одеваться соответственно своему положению, а не ходить бог знает в чем... – гигант «деликатно» умолк, чуть заметно скривившись.
  «Парень, ты что, надеешься меня спровоцировать? Напрасно…»
   -Благодарю пана начальника стражи! – величественно кивнул я, направляясь к средневековому рукомойнику. – Я уже успел убедиться, что пан отменно исполняет свои обязанности и всюду успевает. Надеюсь, он и впредь будет столь же усерден и проворен…
   Дышкекич только чудом не издал звериный рык.
 

[Drago63]

    ------
   К назначенному сроку, я предстал перед ясными очами князя уже в соответствующем «прикиде» шляхтича 17-го века.  Кое-как удалось подобрать подходящую по фигуре одежду, уделив особое внимание тому, чтобы она не стесняла движений, даже в самой малой степени – это правило давно въелось в плоть и кровь. Пришлось повозиться с примеркой, причем были смущены обе стороны: я – потому, что привык одеваться/раздеваться сам, без посторонней помощи, а слуги – видом  моего нижнего белья. Сиречь, самых обыкновенных трусов-«плавочек» (темно-синего цвета, 80% натурального волокна, 20% синтетики), которые я категорически отказался менять на длинные подштанники. И не потому, что стеснялся (в комнате были одни мужики), просто не хотелось.
   Бедняги уставились на вышеназванный предмет с каким-то суеверным ужасом. Если учесть, что они еще не «отошли» от вида застежек-«молний»… в общем, мне было искренне жаль их. Хотелось даже подбодрить, успокоить. Но – нельзя терять лицо, «дворянскому сыну», а уж тем более – ясновельможному пану первому советнику это не подобает.
  -Что уставились, будто увидели призрак? – искусно имитируя брезгливо-недовольные нотки, спросил я. – У нас в Московии это давно в порядке вещей. Благородные сословия такое носят, ясно?
  -А-а-ааа… - потрясенно, но с явным облегчением выдохнули нестройным хором обступившие меня люди. – Ясно, проше ясновельможного пана!
   В самом деле: кто их разберет, этих странных московитов, да еще благородных! Пусть себе носят, что хотят.
   Оставив в своих «покоях» прежнюю одежду и строго-настрого запретив даже прикасаться к ней без моего дозволения, я направился к Вишневецкому. Со стороны приглядеться – самый обыкновенный шляхтич, в таком же алом жупане, что и пан Дышкевич (хотя нет, оттенок все же посветлее, и пуговицы немного другие), в темно-синих шароварах и сапожках из тонкой кожи, с высокими, почти по колено, голенищами.  Жупан перетянут нешироким поясом, прошитым золотой нитью… Красота! Увидели бы меня сейчас мои ребята – долго протирали бы глаза…
   Вот только без оружия. Дышкевич заикнулся было насчет сабли, но я ответил отказом. Он, немало удивленный, попробовал настаивать: мол, шляхтич без сабли – что без порток, проше ясновельможного… Я снова отказался, слегка повысив голос. «Стивен» уступил: дескать, ясновельможному виднее… В глазах его и тоне виднелось и слышалось недоумение, смешанное с торжествующим презрением. Хорош первый советник – саблю не желает носить!
   Ну, и черт с ним. Не объяснять же, что это бесполезное украшение мне в случае чего только помешает… Саблей не владею, не обучен, уж извините. А движения стеснит – будь здоров!
    В главном зале был уже накрыт стол. Князь вышел из-за него мне навстречу, и во взоре «Стивена» торжество тут же сменилось унынием и бешеной завистью – видимо, это была очень высокая честь, которой Иеремия удостаивал лишь особо избранных.
   -Проше пана, откушать, подкрепиться с дороги! – произнес князь, украдкой подмигнув мне. – Ступайте, пане – обратился он уже к Дышкевичу, - ждите вызова.
    Гигант послушно удалился, на прощанье снова одарив меня не очень добрым взглядом.
   -Милости прошу! – продолжал князь, то ли вживаясь в роль гостеприимного хозяина, то ли в самом деле желая им  быть. – От Московии путь неблизкий, наверняка пан устал… Увы, время суровое, потому яства скромные, закусим, чем бог послал, на скорую руку… Очень надеюсь, что пан не будет в претензии и не сочтет это за неучтивость. Прибыл бы он раньше, до смуты – уж я показал бы, как искусны мои повара!
    Я, изобразив на лице самое благодушное и понимающее выражение – дескать, все понятно, какие могут быть вопросы, не тревожьтесь, ясновельможный княже! – оглядел стол, ломящийся от яств. Да уж… Если ЭТО называть скромной закуской, тогда что именовать обжорством?!
    Повсюду громоздились фарфоровые и серебряные блюда с ломтями жареного и копченого мяса, миски с вареной, жареной и заливной рыбой («какая гадость – эта ваша заливная рыба!» – тотчас же вспомнилась нетленная фраза), позолоченные подносы с языками, еще какая-то посудина с разнообразной дичью, свежими и мочеными ягодами… Между всем этим великолепием там и тут стояли бутыли и кувшины, разной величины и формы. Просто глаза разбегались. Умопомрачительно вкусные и соблазнительные ароматы так и шибанули в нос,  рот начал наполняться слюной, предательски заурчало в животе (завтрак-то у походного костерка на берегу речки давным-давно переварился, да и был весьма скромным).
    Но – первый советник должен держать марку! Поэтому я прежде всего отвесил почтительный поклон княгине, сидевшей на втором по значимости месте – справа от стула самого Иеремии, снова пробормотав что-то вроде: «Потрясен и покорен неземной красотой пани... считаю за великую честь..» А уж после кивнул головой – вежливо, но сдержанно – двум советникам князя. Тем самым лопухам, которые стояли столбами в самый напряженный момент…
    Впрочем, какая разница? Уж если бывалые воины ничего не смогли сделать, какой прок был бы от двух «цивильных»? Тем более, предъявлять им претензии не очень-то справедливо: фактор внезапности и не таких может ввергнуть в ступор! Тем более, что теплых чувств они ко мне явно не испытывают.  Как ни крути, «подвинул» их, став ПЕРВЫМ советником…
   -Рад, пышное панство… считаю за честь… - произнес я, старательно изображая вежливое почтение.
   -Пан Доминик Груховский, пан Ярослав Качиньский, - торопливо представил мне их сам князь, видимо, из каких-то дипломатических соображений не дождавшись, пока те назовутся.
     Только каким-то чудом я сдержался, не дав ему повода снова рыкнуть, сердито сверкая глазами: «Что смешного в моих словах?!» Ярослав Качиньский! Бывает же такое… Главное, и внешность точь-в-точь, прямо копия: маленький, пухлый, круглоголовый, с рыхлыми щечками и капризно-недовольным выражением лица избалованного ребенка, привыкшего быть центром вселенной.  Небось, еще и ярым русофобом окажется, с-скотина…
   

[Drago63]

     -Большая честь для меня… - кое-как проговорил я, подавляя истерический хохот, так и рвущийся наружу. После чего представился, с особым удовольствием произнеся фамилию «Русаков», и добавил, глядя прямо в глаза «летящей картофелине»: - Друзья называют меня просто Андреем. Или Анджеем, по-вашему. Полагаю, мы отныне друзья, не так ли? Раз все вместе служим пресветлому князю…
     Удовольствие, испытанное при виде бессильной ярости, так и вспыхнувшей в маленьких злых глазках, было настоящим бальзамом. Голову даю на отсечение: пан Качиньский сейчас все на свете отдал бы за возможность заорать, топнув ножкой: «Взять хама! В плети его, а потом – на палю!!!» Но увы, судьба распорядилась по-иному…
    -Так… истинно так, ясновельможный пане… - чуть не плача от обиды и злости, выговорил поляк.
    -Проси же пышного гостя к столу, княже! – улыбаясь, воскликнула вдруг Гризельда.
    Она сейчас казалась самой настоящей красавицей. В расцвете женской силы, стройная, величественная, держащаяся с тем внутренним достоинством, которое присуще только от рождения. Княгиня была одета… впрочем, я в разновидностях и современной-то дамской одежды не очень разбираюсь, что уж говорить про 17-й век! Если коротко, на ней было очень красивое платье. С довольно глубоким и смелым по тем временам вырезом, открывающим верхнюю часть приподнятой корсетом груди (весьма хорошо сохранившейся и соблазнительной, чего уж там!) С пышными и, кажется, пристегнутыми рукавами из полупрозрачной мелкоячеистой кисеи. С высоким стоячим кружевным воротником… как он назывался, черт побери? нет, не жабо, как-то по-другому… Стройная, почти осиная талия (вот потому-то я готов поклясться – Гризельда была в туго затянутом корсете) плавно переходила в восхитительно округлую… Стоп, Андрюха! Ишь, куда понесло!
    -Прошу, прошу дорогого гостя… - захлопотал Вишневецкий, усаживая меня по левую руку от себя. Краем глаза я заметил, какую рожу скорчил пан Качиньский, и мысленно усмехнулся.
     Пока все шло, как и было задумано. Мой план, созревший по пути в Лубны (тот самый, о котором я ни слова не сказал Анжеле) начал осуществляться.
     Раз уж я оказался здесь, и возврата к прежней жизни не будет, …постараемся исправить перекосы мировой истории. Принесшие моей родине столько бед и неприятностей… Да, князь прав: смертный грех гордыни, по-другому и не скажешь. Ну и пусть! Ради благой-то цели… С которой пусть неохотно, с зубовным скрежетом, но все-таки согласился и сам Вишневецкий (не зря же я провел утомительную многочасовую лекцию, совершив экскурс в историю Речи Посполитой!)
      Цель эта – сначала примирить ее, то есть, Речь Посполитую, с Россией. Которую тогда называли Московией… А потом крепко связать с ней. Сделать давних и убежденных врагов сначала нейтрально-благожелательными союзниками, а в будущем - друзьями.

                                                Глава 15.

     Казалось бы, чего проще – пообедать, тем более, если голоден, да еще на халяву! Стол ломится от вкусностей, слуги, повинуясь жестам радушного хозяина, непрерывно накладывают тебе на тарелку кусок за куском, хозяйка настроена более чем доброжелательно, а что два других сотрапезника не очень-то к тебе расположены – это их личные трудности.  Уписывай себе за обе щеки, запивая винами да наливками, и радуйся жизни…
     Ага, как же!
     Все началось с того, что Гризельда в ответ на мой комплимент смущенно зарделась – ну, прямо невинная девица, впервые обратившая на себя внимание мужчины – и проворковала ласковым грудным голосом:
    -Ах, как приятно пан удивляет меня! Кто бы мог подумать, что московиты столь искусны и галантны в обхождении! Хотя, я уже имела возможность убедиться, что и московитянки имеют тонкую душевную натуру, очень чувствительны и ранимы…
     Кусок мяса, который я в этот момент прожевывал, едва не провалился не в то горло. Что случилось с Анжелой?!
   -Проше пана, княгиня действовала из самых лучших побуждений! – торопливо уточнил Вишневецкий. – Она хотела успокоить бедную княжну Милославскую, внушить ей, что ее терзания и страхи позади… - он выразительно уставился на меня, чтобы лишний раз показать: наша договоренность в силе, о том, что Анжела – «переселенка», никто, кроме нас двоих, не знает. - Ведь так, моя крулевна? – князь ласково взглянул на Гизельду.
    -Истинно так, княже! – кивнула «крулевна». – Я знала, какие тяжкие испытания выпали на долю бедняжки, поэтому сразу же подошла к ней со всем подобающим обхождением и ласкою. Я надеялась, что панна, успокоившись, забудет про терзавший ее страх и вновь обретет речь! Но она, бедняжка, по-прежнему произносила что-то неразборчивое, больше похожее на мычание, и явно чего-то страшилась. Кажется, она боялась меня, хоть это просто нелепо! Неужели я такая страшная? – Гризельда, лукаво улыбнувшись, посмотрела мне в глаза.
    И вот тут я похолодел по-настоящему. Настолько открыто читался в них призыв: «Ну, скажи, что я – самая лучшая, самая красивая! И не останавливайся на этом! Будь смелее!»
    О, черт! Тысяча дьяблов!!! Только этого не хватало… Князь, конечно, ценит меня, я ему очень нужен… но он прежде всего мужик, а ревность во все времена одинакова…
   -Одна лишь мысль о таком просто кощунственна! – кое-как выговорил я. – Ясновельможная княгиня – само совершенство!
   -Ах, пан льстит мне… - с притворной укоризной отозвалась Гризельда, в глазах которой огромными буквами читалось: «Продолжайте льстить, да почаще!» - Я всего лишь обычная женщина… Всей душою сочувствуя бедной княжне – она торопливо, повысив голос, произнесла эти слова, заставив замолчать пана Груховского и пана Качиньского, наперебой кинувшихся уверять, что ясновельможная княгиня – воплощение Венеры и Дианы в одном лице, - я подумала: «Она по-прежнему боится врагов, она еще не отошла от терзавшего ее ужаса, она думает, что даже здесь, в этом неприступном замке, под защитою мужа моего, ей может грозить опасность. Так надо показать ей, как сурово и быстро князь расправляется с врагами! И тогда бедная панна успокоится».  На бога, откуда же я могла знать, сколь хрупка и чувствительна ее натура?! Мы-то привыкли считать московитов грубыми и бесчувственными… Ох, проше пана! Я совсем не это имела в виду…
    Стул подо мной медленно, но верно превращался в электрический. Если бы не выдержка, намертво привитая за долгие годы…
   -Проше ясновельможную княгиню – усилием воли я заставил себя говорить спокойным, вежливым тоном, - но что же случилось после? Неужели бедная панна чего-то испугалась еще сильнее?
   -Увы! – сокрушенно вздохнула Гризельда. – Правда, к ней от потрясения вернулась речь, но я никоим образом не ставлю себе это в заслугу… Если бы я только знала, если бы могла предвидеть… Пресветлый князь позволит? – не дожидаясь ответа мужа, она проворно поднялась со стула (торопливо подскочивший слуга еле успел его отодвинуть) и поманила меня рукой: - Проше пана! Подойдите сюда, к этому окну.
    Я, торопливо поклонившись сотрапезникам, пробормотав нечто вроде «Прошу извинить меня…», последовал за нею. Гризельда, отодвинув шелковую завесу, указала куда-то вниз изящным белоснежным пальчиком.
   -Я думала, это зрелище успокоит ее… - вздохнула княгиня. – А бедная панна испустила душераздирающий крик, потом простонала: «Боже мой!» и упала без чувств. Такая жалость…
    Будь на моем месте другой человек, только что съеденный обед мог бы выйти обратно. Потому, что прямо напротив этого окна, на заднем дворе княжеского замка, в землю были врыты три длинных кола. С насаженными на них голыми телами, которые густо облепило хрипло каркающее воронье.
   -Это послы бунтаря Хмельницкого, посмевшие привезти князю изменнические письма… - совершенно спокойным голосом пояснила Гризельда.