Эр ночной кошмар (дрим-стори для Amelia)

Хорошему человеку по хорошему поводу, в общем - мэратон.
Юмор, правда... полуночный. Но спойлеров, вроде, нет.

Эр ночной кошмар
(Арно, Валентин, сны, мечты и джен)

Здесь было многолюдно, многоголосо и многоязыко. Настолько, что гомон, крики, вопли, причитания и брань сливались в густой – впору мешать черпаком из полкового котла – и совершенно невразумительный шум. Рынок ревел, урчал, подвывал, булькал и издавал иные звуки, наводящие на мысль о пустом или больном желудке. Но пусто здесь точно не было, да и пахло – хуже некуда. Настырные запахи снеди, ароматы специй и пряностей мешались со столь же вездесущим и неистребимым смрадом неисчислимого множества грязных, больных, измождённых человеческих тел и откровенной вонью нечистот, всё это вместе угнетало и почему-то напоминало о нелепых белых цветах и тошнотворных бабочках, тоже белых. Нещадное солнце жарило в самую макушку. Арно не поднимал головы, слишком уж ныла шея, видимо, по дороге сюда он огрёб и по ней, но солнце было, он знал, и это свихнувшееся солнце уже не один час висело в зените, иначе откуда бралась не остывающая закатная жара, на переполненной людьми и обнесённой глиняными стенами площади превращающаяся в духоту? Большие, наглые, басовито гудящие мухи, казалось, не слетались, а липли к исходящей потом коже. Хорошо, что мундира и рубашки на нём нет, не то давно рехнулся бы от жары. Что штаны и сапоги есть, впрочем, тоже неплохо. Но на этом хорошее и заканчивалось. Арно повёл затёкшими плечами. Связанные за спиной чем-то толстым и шершавым запястья тоскливо заныли.
Мелкий, сутулый хмырёк, одновременно похожий на ызарга и лысого ежана – обоих зачем-то засунули в неряшливую бесформенную хламиду, обильно украшенную бурыми пятнами разных форм и размеров и прикрытую коротким кожаным жилетом невразумительного цвета – надсадно распинался над ухом, размахивал руками и брызгал слюной. Кажется, нахваливал. Кажется, его, Арно. Кажется, как товар.
Заросший по самые глаза буйной рыжей шерстью громила с изрядным брюхом и немалыми кулаками – Арно почему-то решил: контрабандист, капитан или боцман – желал нового гребца на свою посудину. Ухоженный, импозантный господин, чьи «павлиньи» перья отчётливо проступали даже сквозь весьма сдержанный, хотя и несомненно дорогой костюм, а не отнимаемый от хрящеватого носа шёлковый платок цвета гнилой вишни прямо-таки вопиял о том же, хотел… Арно постарался заставить себя не думать о том, чего хотел этот господин. Младший из Савиньяков был талигойским теньентом, а не гайифским корнетом. Эти двое торговались весьма азартно, даже увлечённо, раз за разом отметая прочих желающих. И в какой-то момент Арно понял, что контрабандист сдаёт. «Павлин» сиял и чуть ли не облизывался. Хотя, может, и облизывался, за платком было не разглядеть. К счастью. На этом счастье, и вообще всё хорошее, видимо, иссякало окончательно.
Арно лихорадочно размышлял о том, как именно он сбежит от недоштанного, попутно изо всех сил выворачивая стянутые колючей пенькой запястья, когда рыночный гомон прорезал очень знакомый голос, уместный в этой клоаке как сосулька в кастрюле с кипящим супом, причём сосулька отчего-то не таящая. «Павлин» трепыхнулся раз, другой, третий и угас на глазах. Предложенную внезапным претендентом цену ему было на перебить, и теньент Савиньяк понял, что куплен.
Здесь было сумрачно, тихо и промозгло как в склепе. Голые каменные стены и сводчатые потолки, утопающие в полной темноте где-то там, неимоверно высоко, наводили на те же мысли. Факелы на стенах и свечи в устрашающих серебряных канделябрах – и те горели каким-то бледным, неживым светом и, кажется, совсем не давали тепла. А ещё здесь не пахло совершенно ничем. Хотя чинно и прямо восседавшие за длиннющим столом люди собрались здесь определённо для трапезы – как еда может не пахнуть? Да и люди ли? Едва видный на дальнем конце стола Спрут походил скорее на собственную статую, причём не раскрашенную. Ледяное изваяние по левую руку от него могло быть только ранее незнакомой Арно Ирэной. Пара лиловых истуканчиков помельче справа – значит, Спруты младшие. Они собрались есть? А зачем же ещё? Но сияющий саванной белизной скатерти стол пуст, и тарелки хозяев тоже пусты. И лишь стоящее напротив Арно блюдо, размером – впору небольшому подносу, интригующе накрыто пузатой, тускло поблёскивающей крышкой. Под такими обычно пусто не бывает.
– Мы рады видеть виконта Сэ в нашем доме живым и здоровым, – провозглашает со своего конца стола Спрут, кажется, не разжимая губ. А то, что ни радость, ни живость в его тоне не ночевали – не кажется, так оно и есть.
Арно коротко кивает. Леворукий, почему всё ещё ноет шея? Надо же ответить хоть как-то, а все слова прилипли к гортани и не желают вылезать в эту серую, зябкую тоску. Но Спруту его ответ, похоже, и не нужен.
– И поэтому сегодня у нас особый, праздничный ужин…
Он сказал «праздничный»? Он себя и своё семейство в зеркале видел?
– … оленина в белом соусе.
Арно ловит ртом воздух и судорожно срывает жгуче холодную, липнущую к пальцам крышку. Содержимое блюда в первое мгновение стыдливо кажет нечто, напоминающее поля и тулью, но тут же расцветает роскошным, трепещущим пучком лиловых щупалец.
– Виконт, – изрекает ледяная Ирэна, не поворачивая головы к гостю. – Вилка для шляп – третья в пятом ряду. После еды не забудьте вернуть нож на подставку.
Хозяева по-прежнему неподвижны на своих неудобных стульях с прямыми высокими спинками. Но от каждого к Арно жадно тянется такой же скользкий лиловый плюмаж, как тот, что копошится на блюде, только намного – о, намного больше. Вот оно – единственное живое в этом доме. С полдюжины удлиняющихся на глазах щупалец – не поймёшь, где чьи – подобрались уже совсем близко, и на них можно хорошо разглядеть влажные сероватые присоски, пульсирующие даже не алчно – непристойно.
– Придд! Э! Э-Э-Э! Придд!! Я гайифцам не продавался!!!
Теньент Савиньяк просыпается с воплем. А также с горящим лбом, в ледяном поту и намертво запутавшись в нескольких одеялах и одной ночной сорочке. Дриксы без такой ерунды почему-то не спят, только эта раза в полтора больше самого Арно, не единожды перекрученный ворот отчаянно сжимает шею, а слишком длинные рукава и вовсе умудрились превратиться в мёртвый узел.
– Танцевать! – Нет, это уже не его вопль. – Арно! Не кричать! Танцевать! – Сияющий как надраенное, тьфу ты, блюдо Гюнтер трясёт за плечи и едва не пляшет сам. – Я обещать не требовать выкуп у твой родственник. Ты есть мой спасатель. Но маршал Савиньяк предложить обмен пленный. Очень хороший обмен. Фельдмаршал Бруно согласиться. Такой честь! Маршал Савиньяк прислать за Арно целый полковник!
– Какой… кошки! Какого полковника?!
– Меня, – раздаётся от двери голос, похожий на не таящую сосульку в кипящем супе. И Арно с удивлением осознаёт, насколько, оказывается, родными стали для него эти дриксы, эта кровать, эти одеяла и эта чудесная необъятная сорочка.