Дорога без конца

Новгородская земля. Часть первая. Река Ратца.
   Я не писала об этом полевом сезоне, да и о многих других не писала, но вот сейчас, когда подошла уже к последней экспедиции на Урал, на родину Бажова – решила всё-таки вспомнить и то, что было, по разным причинам ранее пропущено. Теперь рассказы мои будут идти не по порядку наших разъездов, а просто по запомнившимся чем-то местам и событиям. К тому же, на днях, одна из моих подруг по ЖЖ (не люблю я слова френд и, тем более френдесса) задала мне вопрос – «А как вообще в твоей жизни появился Щекн?». Так вот, именно этот сезон, прекрасный сам по себе, имел довольно трагические последствия и в результате этих самых последствий в мою жизнь пришёл Щекн, друг, которого нельзя, просто невозможно забыть.
   В Новгородской области нам предстояло отработать два сезона. Работали там три партии под руководством Главного инженера проекта – моего супруга. Разумеется были и начальники партий – они делали рабочие проекты – небольшие и недорогие, а общая схема, с расчётами на 60 лет по замкнутому циклу лесопользования, огромная и довольно дорогостоящая – относилась к ведению ГИПа. Разумеется, при полевых работах шло взаимодействие, тем более, что начальники партий по должности подчинялись ГИПу, но вся основная работа по схеме – расчёты, обоснования, картография – выполнялась ГИПом и его помощником из состава одной из партий. Кто был этим помощником – Вы уже, наверно, поняли.
   Так вот – партия, в которой базировался ГИП, отрабатывала северо-восток Новгородской области. Жили мы в селе с несколько странным названием – Обечище. Когда-то это было большое село, расположенное по обоим берегам речки Ратцы. Был там и колхоз, была просторная школа, и дорога к нему вела вполне проезжая, хорошая дорога. Со всех сторон окружали это село леса, частично заболоченные и было в тех лесах множество всего доброго, а в речке водилась рыба и строили хатки бобры. Выше по течению, располагалось большое озеро – озеро это было, по сути, расширением той же Ратцы, исток которой был укрыт в лесах, на северо-запад от Обечищ. К моменту нашего явления в этот благословенный край, уже прошла очередная компания по укрупнению сельских населённых пунктов. Поэтому в селе осталась одна улица – на высоком берегу и несколько пустых домов на нашем, нижнем берегу. Школу, конечно, закрыли. Народ переселился в Хвойное и Песь, Избы, в большинстве разобрали и перевезли на новое место.
   Нам отвели одну избу и открыли два класса в школе. В школе поселилась семья – геодезист и милая дама-лесовод. Начальник партии с шофёром поселились в отведённой избе, и к ним присоединился несколько странный юноша, которого нам дали толи в качестве спецнагрузки, толи просто, чтобы куда-то приткнуть. Юноша гордо именовал себя почвоведом, но больше интересовался ботаникой, причём только одним растением, а именно – коноплёй. Выяснив, что нигде в окрестностях конопля не растёт, юноша загрустил и вскоре нас покинул. Эта милая троица мужичков развела в своей, очень неплохой, в общем, избушке такой удивительный свинарник, что нужно было крепко подумать, прежде чем войти в их обиталище. Они сходились практически во всём, кроме одного вопроса – кому мыть посуду и вообще убирать со стола. О том, чтобы помыть избу, речь не заходила никогда.
   Мы с мужем решили, что глупо экономить на необходимом и усложнять себе жизнь на целых шесть месяцев, поэтому мы просто сняли на весь сезон избу у местного лесника. Лесник жил в доме жены, в Хвойнинском, изба пустовала – так почему её не сдать? А изба была хороша – с высоким крыльцом, сенями и холодной террасой. Из сеней дверь вела в прихожую и кухню, а дальше располагалась большая комната и маленькая спальня. В кухне была русская печь и отдельно топившаяся открытая печь-плита. Была в горнице и печь-подтопка. Даже необходимые удобства были не где-то там, а имели вход из холодных сеней. И стоял этот домик хорошо – на отшибе, крайний в своём ряду и прямо за ним начинался небольшой лесок, постепенно переходивший в болотце. Болотце, к слову здесь только начиналось – вообще-то это было то ещё болото, оно тянулось до самой Песи. И на том болоте много чего хорошего росло. Да и из лесу я с пустыми руками не возвращалась. Хозяева дома навестили нас только один раз – привезли банку солёных огурчиков и шматок розового сала, пообедали с нами – я как раз пекла блины – и более мы их не видели. Деньги за постой завозили в Хвойнинское сами.
   Однако настоящий ягодный лес, с черникой и брусникой, был на высоком, левом берегу Ратцы. Но автомобильная проезжая дорога в тот лес предполагала долгий объезд – маленький деревянный мостик для нашей машины не годился. Поскольку дело с картами приходилось иметь мне, я, внимательно рассмотрев Карту-схему лесничества, обнаружила тропку, которая вела от мостика к грибным местам, а потом уводила как раз туда, где все таксационные описания указывали на черничники и брусничники. По этой тропке мы добирались до самых добычливых мест, минуя всякие там объезды. Ну и Ратца нас баловала – речка была чистая и в ней водилась рыбка. Щука, окуньки, но чаще всего попадалась именно щука. Через дорогу от нашего (уже нашего – привыкаешь) домика на самом берегу Ратцы жил одинокий дед. В избу к нему, я, признаюсь, не заходила, но вот баня у него была – всем баням баня. Просторная, топилась по белому и можно было прямо из этой баньки нырнуть в речку. Дед был рад, что у него появились соседи – на этом берегу, кроме него, никто не жил и баню предоставил в наше полное распоряжение. Признаюсь, мы этой баней несколько даже злоупотребляли. Дрова у нас были в изрядном количестве (мы за сенями немалую поленницу соорудили), речка под боком – вот мы и топили баню чуть ли не раз в три дня. Дед, впрочем, был доволен – самому ему было лень возиться, да и тяжело – а тут почти всегда протопленная банька. Не пожалел дедуля для нас и лодочки - мы поднимались вверх по реке и плавали по озеру, ловили рыбу, просто отдыхали – вода, если она чистая, ничем не загаженная, как-то очень хорошо действует на человека – живая она, вода. На реке стояли три бобровых хатки, но самих бобров увидеть удавалось редко – шлёпнет по воде широкий хвост и всё.
   Конечно, не всегда мы жили в Обечище и наслаждались домашним теплом, чистой водой и благодатным лесом. Приходилось выезжать в маршруты – дня на три, иногда на неделю – но нам было куда возвращаться. Уже подъезжая к Песи, мы чувствовали, что вернулись домой. Даже воздух в том краю был другой – у него был свой, особенный запах чистоты и свежести. Наверно, когда-то давно, такой вот ароматный, настоянный на хвое воздух был в этих краях везде. Но мир меняется…..и первыми меняются вода и воздух.

Часть вторая. Явление Щекна.
Вот теперь я, пожалуй, подхожу к тому моменту, когда и почему в нашей жизни появился Щекн. И мне придётся немного рассказать о себе, иначе будет не понятно. Заранее прошу прощения. Когда мы вернулись в Москву, казалось, ничто не предвещало беды. Муж, правда, замечал иногда, что у него почему-то побаливает левое плечо, но особого значения этому не придавал. Но, однажды, дело зашло так далеко, что пришлось вызывать скорую, которая и увезла моего супруга в 15-ю городскую больницу. Я ехала в машине вместе с ним и пожилая дама-врач ещё в дороге, показывая мне на монитор, объяснила, что происходит. Инфаркт. Причём, скорее всего, обширный. Со скорой его сразу отправили в реанимацию, а мне велели ехать домой и до завтра не появляться.
Завтра я примчалась в больницу, узнала, что была клиническая смерть, но врачи его вытащили, и если он переживёт эту ночь – возможно, дальше всё будет сравнительно неплохо. В палату, в которой размещают больных с таким тяжёлым диагнозом, меня пустили только через три дня. Я явилась, готовая ухаживать за лежачим больным – во всеоружии, так сказать. Войдя в эту самую палату, я узрела супруга своего, СИДЯЩЕГО ЗА СТОЛОМ. На столе лежала какая-то коробочка, от неё шли проводки и уходили куда-то внутрь, под кожу. Вот тут мне изменила вся моя выдержка и я чуть было не уподобилась бледному гиацинту.
Оказалось – два молодых и не бесталанных хирурга-кардиолога решили не превращать моего мужа в инвалида, а применили при лечении какую-то новую методу. То есть лежать в постели ему давали ровно столько, чтобы он не особо утомлялся. А вот двигаться с каждым днём разрешалось, напротив, всё больше и больше. Разумеется, под постоянным контролем врача. Их было два. И метода дала свои результаты. Через два месяца больницы и месяц санатория, супруг мой объявился уже дома, От инвалидности он решительно отказался, посидел ещё месяц на больничном – уже с визитами на работу, и, наконец, появился в институте окончательно.
Кстати – огромную схему с расчётами и всем прочим пришлось делать мне одной. Я уходила с работы на час раньше, ехала сразу в больницу и постепенно стала таскать туда кое-какие материалы. Врачи этого не запрещали, а, напротив, одобрили. Устроившись на больничной койке, мы обсуждали Пояснительную записку, в которой мне пришлось писать все главы, кроме экономической эффективности. Экономическую эффективность муж написал уже в санатории, используя данные моих расчётов. Надо сказать, что и в больнице и в санатории у нас появились друзья. Мы с одной милой дамой – у которой там же лежал муж – устроили даже новогодний праздник для своих болящих. Так вот один из таких друзей – уже не молодой человек – был счастливым отцом дочери-кардиолога и зятя – специалиста в той же области. Они и устроили нам консультацию у своего научного руководителя, профессора, весьма известного и очень компетентного профессионала.
Помимо определённой им системы приёма лекарств, которая не подводила нас ни разу в течение 10 лет, он дал нам ещё один совет. Он посоветовал нам завести собаку.
Можно сказать, это была судьба. У одной из наших коллег по институту был сын, парнишка лет 16-ти, большой любитель животных. Он и притащил в дом собаку неведомой породы, девочку, ещё щенка. Когда собачка подросла, мальчик решительно заявил, что собака должна жить нормальной полной жизнью и у неё, для полного собачьего счастья, должны быть щенки. Так на свет появились два чёрных кудрявых шарика – папа был, видимо, пудель. В положенный срок Вовка, так звали парнишку, понёс их в ветпункт на прививку. Там он и увидел даму, которая принесла на усыпление четырёхмесячного щенка. Вовка щенка у дамы отобрал – не знаю, что он ей сказал при этом – и потащил прививать всех троих. Щенок оказался совершенно здоровым, был помесью фокстерьера с неведомо кем и выглядел умненьким, но очень несчастным. Когда наша коллега вернулась домой с работы, она обнаружила в доме четырёх собак, при этом приёмыша пришлось посадить в стенной шкаф, потому, что трое остальных не испытывали к нему никакого дружеского расположения.
На другой день она рассказала об этом на работе – о том, что нам посоветовали завести собаку, знал уже весь отдел. И в воскресенье мы поехали на Таганку, где договорились встретиться. Нам показали всех троих щенков. На фоне двух пушистых толстеньких шариков, приёмыш выглядел не особо презентабельно. Но поглядев ему в глаза, я увидела такую безнадёжность, такое отчаяние и тоску, что без всяких разговоров ухватила сумочку, где сидел этот бедолага, и никакой другой собаки мне уже не было нужно. Муж, надо отдать ему должное, тоже проникся и мы повезли обретённое сокровище домой. Щенок сидел тихо, а я легонько поглаживала его и почёсывала за ушами. А потом маленький тёплый зверёк выпростал из сумки лапки, обнял меня за шею, прижался ко мне головёнкой и облегчённо вздохнул. Вагон был полупустой, люди, сидевшие напротив, заулыбались и что-то доброе, как вздох, пронеслось по вагону. Так в нашу жизнь вошёл Щекн. Так он прошёл свою жизнь – всегда рядом с хозяйкой. Уважая хозяина - который искренне его любил, выгуливал, воспитывал - но своё сердце, верное сердце друга – Щекн навсегда отдал мне. Это была судьба.