Re: C берегов Невы...

Форум официального сайта Веры Камши

Внимание! Данный форум доступен только для чтения,
для общения добро пожаловать на новый форум forum.kamsha.ru

Добро пожаловать, гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь, если хотите стать полноправным участником форума.
09 ноября 2026 года, 21:56:47

ВНИМАНИЕ! В ближайшие дни должен состояться переезд форума на новый хостинг и новый движок! Переезд будет сопровождаться временным отключением доступа к форуму. Подробности - в разделе "Работоспособность форума"

844443 Сообщений в 12090 темах от 7410 участников
Последний участник: Vera_Kamenskaya

Эр Уленшпигель, рад, что Вам понравилось...

Так ведь

Цитата

женщины добрые и терпеливые, не то, что мужики

и нечего было жаловаться царю-мужику, не поймёт ни женской доброты, ни скромности.

цитата из: passer-by на 12 сентября 2011 года, 17:35:27

и нечего было жаловаться царю-мужику, не поймёт ни женской доброты, ни скромности.

В самом деле, на какие-то четверть часа "вступления" - и то терпения не хватило! Всего удовольствия лишил, с-скотина... Смех

Вот ма-а-аленький отрывок из романа, получившего хорошие отзывы читателей на "Лениздате"

. Сейчас находится на рассмотрении у главреда. Если очень коротко: двое наших соотечественников-cовременников, мужчина и женщина, отправившись в Хургаду, вместо нее оказываются... в 17-м веке. На территории нынешней Украины, причем в самый разгар т.н. "Хмельничины". Конкретнее - летом бурного и кровавого 1648-го года...
Если понравится - могу выложить и здесь.

------------------------------------

Ротмистр Квятковский, не посрамив ни имени своего, ни шляхетского звания, одержал победу над полковником Гладким. И преизрядно этим возгордился. Какая-то незамутненная часть сознания все-таки упрямо нашептывала, что не будь дьяблов схизматик уже в изрядном подпитии к началу состязания, еще неизвестно, чье лицо первым уткнулось бы в столешницу с громовым храпом. Но эта здравая мысль тут же сменилась ликующим торжеством… тем паче, что самозваный гетман провозгласил тост за победителя, и уклониться опять-таки было немыслимо, да и не хотелось, если честно…
Стены гетманской горницы плясали перед глазами, в ушах раздавался непрерывно усиливающийся звон, а душе было одновременно и тоскливо до одури, и до невозможности приятно. Осоловевший победитель вдруг с удивлением обнаружил, что сидит не рядом с Хмельницким, а бок о бок со здоровенным громилой Прокопом Шумейко, бережно обнимая его за талию, словно хрупкую красуню.* Могучая ручища командира нежинцев, соответственно, покоилась на плече у поляка. Вдребезги пьяный Прокоп убеждал Станислава Квятковского, что тот дуже гарный и справный хлопец, хоть и лях клятый. Снова проявились какие-то остатки трезвомыслия, настоятельно побуждавшие потребовать сатисфакции за столь нестерпимое оскорбление, противное и званию посла, и польскому гонору. К потрясению и ужасу пана ротмистра, вместо этого он издал какой-то неразборчивый горловой всхлип, и, смахнув рукавом набежавшую слезу, тотчас же, без самой малой паузы, затянул сильным, звучным тенором:
-Несе Галя-я воду-у-ууу,
Коромысло гнеться-я-яяя…
Третью строчку напеть ротмистр Квятковский не успел, поскольку возрыдавший от нахлынувших чувств Прокоп Шумейко сграбастал его в свои медвежьи объятия, стиснув так, что чуть не хрустнули ребра, смачно, от души, троекратно облобызал, после чего сам заревел хриплым басом:
-А за ней Иванко-оо
Як барвинок, вьеться-яя!!!
Все прочие паны полковники, которые еще могли что-то соображать, довольно дружным хором подхватили припев, начисто заглушив и жалобные хрипы полузадушенного пана ротмистра, и ликующие крики Шумейко: "Я ж казав: наш хлопец!", и всполошенные призывы генерального писаря Выговского: «На бога, осторожно! Задавите посла!»
-А за ней Иванко-ооо
Як барвинок, вьеться-я-яяя!!!
Со страдальческим стоном приподнял было голову и разлепил сомкнутые веки пробудившийся полковник Матвей Гладкий, силясь понять: что за дидьков гвалт** его потревожил. Не понял и улегся снова, захрапев пуще прежнего.
Гетман, у которого тоже в голове стоял изрядный шум, иезуитски усмехнулся.
-А что, Иване, вскрывай-ка лист пана сенатора! – приказал он Выговскому. – Вот зараз и прочтешь…

------------
Пан Беджиховский, выбравшись из возка заговорщиков, вcкочил на запасного коня и дал шпоры. Первая, самая сильная, злость понемногу унялась, и в голову пришла вполне ясная мысль: кратчайшей дорогой к месту, где купаются дамы, не прорваться, там выставлены надежные караулы… Да и не на виду у всего лагеря же это делать! Придется добираться кружным путем, обогнув кромку леса. А если попадутся дозоры – сделать вид, будто едет княжью волю передать: ясновельможный, мол, приказал усилить бдительность, на тот случай, если объявятся загоны бунтовщиков…
Так и случилось. Пару раз его окликали: кто едет, да по какой надобности? Хорошо поставленным начальственным голосом пан Беджиховский выкладывал только что сочиненную легенду, и добавлял от себя, строго грозя пальцем: «Так чтобы смотрели в оба!» После чего, свернув с опушки на первую подходящую тропу, ведущую к реке, углубился в лес. А вскоре свернул и с тропы, спешился, завел коня в заросли погуще, привязал к молодому деревцу. Запомнил место, на всякий случай, сделал кинжалом насечки на нескольких стволах, вернулся к тропе и пошел вдоль нее, скрываясь за кустами.
Вскоре впереди просветлело, и донесся многоголосый женский гомон. Пана Беджиховского вдруг прошиб пот, и не только потому, что день был очень жарким… Торопливо перекрестившись, он прошептал: «Матка Бозка, прости меня, грешного…», утер взмокший лоб рукавом жупана и продолжил движение, стараясь ступать совершенно бесшумно. Легонький хруст тонких сухих веток под ногами казался ему артиллерийской канонадой. Пан нервно вздрагивал и шептал пересохшими губами молитвы, обращенные ко всем святым угодникам сразу.
«Это же ради святого дела, як бога кохам! Для нашей матери-церкви! Этим рохлям нужны доказательства?! Добуду! Своими глазами увижу! Прости, Господи…»
------------
Даже самый опытный разведчик, много лет успешно выдававший себя за совершенно другого человека в глубоком вражеском тылу, может внезапно «проколоться». Ведь человеческий организм – не машина! Секундная расслабленность, потеря бдительности, - и вот уже тщательно загнанный вглубь, усыпленный рефлекс, вдруг пробуждается, срывая с хозяина маску…
Анжела опытной разведчицей не была. Впрочем, неопытной – тоже. А сделала за эти дни куда больше, чем можно было ожидать от человека, попавшего в ее положение… Да еще только что, испытав сильнейший испуг, вывернулась из очень опасной ситуации! На чистом везении, сполна использовав принцип: «нахальство – второе счастье». Так стоит ли удивляться, что перетянутые нервы дали сбой, перенапряженный организм, избежав опасности, позорно расслабился, и она, продолжая рассказывать полячкам про быт «благородных московитянок», утратила контроль за собой, перепутала эпохи?
Она заподозрила неладное, только когда одна из полячек с неподдельным любопытством спросила:
-Проше ясновельможную княжну, а что такое – «прокладка с крылышками»?
-И кто такой пан Тампакс? – подхватила другая. – Судя по тому, с каким уважением упоминает его княжна, это важная особа? А ведь имя явно не московитское!
У Анжелы чуть не подкосились ноги. Сердце на несколько мгновений прекратило бой, затем забухало с утроенной силой. Она отчаянно пыталась найти подходящие ответы, но в голове крутилась одна-единственная мысль: «Влипла, идиотка… И себя подставила, и Андрея!»
Неизвестно, чем бы все кончилось, но тут откуда-то сзади и сверху донесся сухой треск, перекрытый пронзительным воплем, и надломившаяся ветка старой липы рухнула вниз. Вместе с забравшимся на нее паном Беджиховским, прямой обзор которому перекрывали натянутые у купален полотнища…
На пару секунд наступила гробовая, зловещая тишина. А потом, не сговариваясь, многие десятки женщин испустили жуткий, душераздирающий визг.
Каким чудом на добрую сотню шагов вверх и вниз по течению не всплыла кверху брюхом оглушенная рыба – ведомо только одному Езусу…

----------
Генеральный писарь Выговский, напрягая последние силы, чтобы не отбросить лист его ясновельможной милости пана сенатора и не уткнуться лицом в ладони, разразившись истеричным хохотом, голосом, дрожащим от натуги, продолжал:
-И ты сам, пане, поднимал саблю за Речь Посполитую, рискуя жизнью на поле боя. Отвага твоя и заслуги всем ведомы…
-Герой, як бога кохам! Настоящий герой! Пусть пан гетман позволит… - и вдребезги пьяный ротмистр Квятковский снова обнимал Богдана. Тот с ласковой снисходительностью строгого, но понимающего, отца – дескать, перебрал парубок, сил не рассчитал, с кем того греха не случалось! – похлопывал его по плечу и спине, осторожно прикладываясь губами к щекам.
-Слава батьку нашему! Слава гетману!!! – ревели нестройным хором осоловевшие паны полковники. Матвей Гладкий уже не поднимал головы со стола, только временами вздрагивал, причмокивал, по-прежнему храпя.
Пан генеральный писарь, с видом человека, смирившегося со злой судьбой и оставившего попытки разобраться, куда эта самая судьба его занесла – то ли в придорожный шинок, то ли в лечебницу для душевнобольных, - продолжал чтение:
-Мне хорошо известно, сколько велики и тяжки обиды, понесенные паном по вине злобного, недалекого человека, коего молодой, неопытный пан Конецпольский имел несчастье сделать правою своей рукою, назначив подстаростой Чигиринским. Всей душою сочувствую пану и соболезную, а также всецело разделяю праведный его гнев…
-К-ктт-то посмел обидет-ть пана гетмана?! Покажите мне этого лайдака! На кусочки порублю, пся крев!!! – вскинулся ротмистр, в самом деле потянув из ножен саблю. Хмельницкий торопливо кивнул джурам – подскочили, повисли на руках Квятковского, начали успокаивать: негоже, мол, благородному шляхтичу марать клинок свой кровью такой паскуды! Пьяный посланец воеводы киевского и брацлавского, хлопая ресницами, кивал, глупо улыбался: и впрямь, негоже… Лучше на палю!
-Твой обидчик, виновник бед твоих – Чаплинский, с него и надо взыскивать! - продолжал генеральный писарь.
-Взыщу, Господь свидетель! Уж так взыщу, когда поймаю!.. – проревел Богдан, бешено вращая глазами, налитыми кровью. Молоточки с силой бухали в виски, ломило в затылке. Боль утраты, которую не смогло приглушить ни время, ни даже огромное количество спиртного, властно овладела всем его существом и требовала выхода.
Даже вдрызг пьяные «сподвижники» его испуганно притихли – так подействовал облик гетмана. Выговский с трудом заставил себя продолжать:
-Ведаю, что пытался ты найти на него управу в столице и не добился своего, лишь вынес насмешки и унижения…
-То – святая правда! – рыкнул гетман, ударив ладонью по столу. – Стоял перед ними, бесстыжими, про смертную обиду свою говорил, про муки сына моего, канчуками засеченного по приказу змеи этой – Чаплинского… Взывал к справедливости, к правосудию! Не сдержал слез, панове полковники! Никогда не плакал, а тут не сдержался! А они… Они смеялись надо мною! Злорадствовали! Упивались горем моим и унижением!
-Отольются им насмешки эти, батьку! – потряс кулаками Федор Лобода.
-Истинно, отольются! – рявкнул побагровевший Данило Нечай.
-Позор сенаторам, як бога кохам, позор! – всхлипнул пан ротмистр, закрыв лицо руками. – Однако же, пан Адам Кисель не был в их числе…
-Пан Кисель - отец наш и благодетель! – кивнул Хмельницкий. – Кабы все сенаторы были такими, процветала бы Отчизна в мире и довольствии! Продолжай, Иване.

Глава 11.

-Как пан прикажет это понимать?! – в голосе Иеремии Вишневецкого было не больше тепла, чем в здоровенном куске льда.
Честно говоря, я был очень рад, что этот негодующий вопрос задали не мне. И даже в чем-то сочувствовал незадачливому пану Беджиховскому, распростертому у подножия княжеской ванны в самой нелепой и унизительной позе. Поскольку ничего хорошего ждать ему не приходилось.
«А не фиг подглядывать за чужими бабами!» - мелькнула вдруг злорадная мысль.
-Я… Езус свидетель… Ведьма! Она ведьма!!! – зашелся вдруг в истеричном плаче пан Беджиховский, дергая кадыком. – Дьябловы пятна…
-Что, что?! – брови князя поползли вверх. – Пан совсем сошел с ума, или еще не совсем?! Сказать такое про ясновельможную княгиню…
-Ах, да при чем тут княгиня, проше ясновельможного! – чуть не взвыл пан Беджиховский, и впрямь похожий на безумца. – Речь идет о московитянке! О его невесте! – трясущейся рукой он ткнул в мою сторону. – У нее на теле дьябловы пятна!
Вот тут-то мне показалось, что я сижу не в горячей ванне, а в ледяной горной речке.
«Свернуть шею уроду!» - пришла на ум вполне резонная мысль. Но прогнал ее, хоть и с немалым трудом. Настолько невыносимо было думать, что это ничтожество, спрятавшись за кустами, бесстыдно пялилось похотливыми глазками на мою Анжелу…
Князь был ошарашен, но не подал виду. Точнее, почти не подал.
-Пан видел их сам, собственными глазами? – голос Иеремии ничуть не потеплел.
-Нет, проше ясновельможного… Их видела пани Катарина Краливская… Точнее, не она, а покоевка Зося, которая потом бесследно исчезла!
-И слов какой-то покоевки оказалось достаточно, чтобы пан, позабыв про всякий стыд и шляхетскую честь, рискнул подглядывать за благородными дамами?! В том числе, за ясновельможной княгиней Гризельдой?!
-Да упаси Матка Бозка!!! – чуть не взвыл ошалевший от ужаса Беджиховский. – На кой мне княгиня?! Что я, голых баб не видал?! Ой…
-Что??! – голос князя, завибрировав, взлетел в недосягаемые высоты. – Да как… Пан Дышкевич!
-Весь внимание, ваша княжья мосць! – вытянулся в струнку гигант.
-Взять мерзавца! Отобрать саблю, исключить из реестра! В цепи! Я подумаю на досуге, что с ним делать…

------

Генеральный писарь Выговский, торопливо смахнув рукавом пот со лба, продолжил чтение:
-…Подумай, ведь и куда более славным и известным мужам случалось терпеть поношения, неправедные суды, великие обиды и несправедливости... И что же? Разве винили они в бедах своих отчизну, разве призывали на борьбу с ней ее злейших врагов, разве терзали родную землю, заливая ее кровью? Ведь ты христианин, той же святой грецкой веры, что и я…
Тяжкий вздох прокатился по гетманской горнице. Слова пана сенатора тронули присутствующих. Кто-то попробовал было грозно рыкнуть, кто-то глумливо усмехнулся, но большинство смущенно потупили взгляд.
-Дальше, дальше, Иване! – потребовал Хмельницкий, голос которого как-то странно дрогнул.

-…А первейший долг христианина – верить, что все в мире происходит только по воле Его. И Он же, страдавший на кресте за весь род людской, каждого наградит и каждому воздаст. Коль случается так, что достойный терпит муки и незаслуженные обиды – значит, в том есть какой-то Божий промысел, недоступный пониманию смертных. Ибо пути Господни неисповедимы. Подумай об этом, пане, обратись мыслями к Нему в смиренных молитвах, и сам тогда увидишь и поймешь, что избрал неверный путь, позволив обиде и гневу затмить свой разум!
Гетман, помрачнев, подпер кулаком подбородок. Выговский, опасливо покосившись на него, после чуть затянувшейся паузы, продолжил:
-…Да, в отечестве нашем, к великому сожалению, многое скверно. Многое надобно менять и улучшать. Но не таким же способом, который ты избрал, разжигая повсюду нетерпимую вражду, возбуждая дикие инстинкты неразумной черни и проливая кровь христианскую! Подумай и вот о чем: разъярить чернь легко, а успокоить – неизмеримо труднее. Ты рассылаешь повсюду универсалы, призывая ее к неповиновению панам своим, пуще того – к их истреблению; а что будешь с нею делать после? Как приведешь к повиновению?
-Истинно, истинно так! – выкрикнул вдруг Мартын Небаба. – Хорошо говорит пан воевода! Поспольство будто обезумело…
-Не перебивай, Мартыне! – сверкнул глазами Хмельницкий. – Дай дослушать! – И кивнул генеральному писарю: не задерживай, мол.
Тот, переведя дух, торопливо зачастил:
-…Если дикий зверь попробует вкус человечины, он так и будет упорно нападать на людей, пока его не убьют. Точно так же и тебе придется восстанавливать порядок и спокойствие ужасными мерами, пролив новые потоки крови, поистине подобные рекам.
Терпением, воззванием к разуму и смиренными просьбами можно гораздо скорее добиться и справедливости, и прекращения гонений на православную веру, и возврата тех привилеев, коих за бесчинства и мятежи было лишено Войско Запорожское десять лет тому назад. Ибо не все же члены Сейма безрассудны и погрязли в распрях да интригах! Хвала господу, среди них хватает вполне разумных, достойных панов. С ними и можно, и нужно договариваться.
Потому прошу тебя и заклинаю: отринь гнев свой, хоть тысячу раз и справедливый! Гнев, который, осмелюсь напомнить, есть смертный грех. Остановись, пока не поздно! Вложи меч в ножны и вступи в переговоры с Сеймом. Чтобы славное имя Хмельницких могло и впредь произноситься в Речи Посполитой с уважением и гордостью.
Выговский прекратил чтение, поклонился гетману.
Наступила тишина – нехорошая, зловещая. Даже сваленный убойной дозой горилки пан полковник Гладкий перестал храпеть, будто почуяв, что сейчас не время.
-Все, Иване? – напряженным, дребезжащим голосом, спросил Богдан.
-Все, ясновельможный!
-Ну, что же… - гетман, кое-как выпрямившись во весь немалый рост свой, криво усмехнулся. – Красно написал воевода, ничего не скажешь! И слова-то какие, за душу берущие… Ну, что скажет пан посланец? Согласен с ясновельможным паном Адамом Киселем?
Ротмистр Квятковский, перед глазами которого все плыло, а в ушах неумолимо нарастал звон, героическим усилием сосредоточился, кивнул головой:
-Полностью согласен… Перебори обиду свою, пане… Согласись на переговоры!..
-Обиду? – возвысил голос Хмельницкий, перекрывая вспыхнувший было гвалт полковников, встрепенувшихся от этих слов поляка. – Господь мне свидетель – и гетман торопливо перекрестился, обернувшись к иконе, - если бы дело было лишь в моей обиде! Перемог бы, пусть сердце кровавыми слезами плакало! Стерпел бы, сцепив зубы! Неужто пан ротмистр думает, что все войско Запорожское, все поспольство поднялось, чтобы отплатить за обиду мою? Нет, не я один обижен – весь народ православный, вся ненька наша – Украйна! Многие годы копилась та обида, переполнялась чаша народного терпения, а ныне – перехлестнуло через край! Нету терпения более!
-Святые слова! – возопил Прокоп Шумейко.
-Ни убавить, ни прибавить! – хлопнул ладонью по столу Кондрат Бурляй.
-Но ведь кровь… бесчинства… - кое-как пытался возразить, с трудом ворочая языком, пьяный пан Квятковский.
-То правда, - развел руками Хмельницкий, скорбно вздохнув. – Увы, везде быть не могу, да и мыслимо ли сдержать реку народного гнева? О бесчинствах сожалею всей душой, безвинно погибших горько оплакиваю… Бог даст, вскоре упокоится народ, опомнится.

ИРОНИЯ СУДЬБЫ...

Несколько молодых людей, неторопливо прогуливающиеся по парижским улицам, были слегка навеселе и в прекрасном настроении. Которое, правда, быстро ухудшилось, когда потемневшее небо вспорола ослепительная молния, и хлынул ливень. Мокнуть-то не хочется никому! Не сговариваясь, вся дружная компания устремилась к ближайшему дому, окна которого были ярко освещены.
Если хозяин дома - дворянин, он не откажет в приюте собратьям по сословию. Если же простолюдин - он должен посчитать приход таких гостей за великую честь.
Хозяин оказался простолюдином. Правда, на удивление хорошо воспитанным и деликатным. Его манеры сделали бы честь даже дворянину с длиннейшей родословной. Безукоризненно вежливым голосом он заверил, что был бы счастлив принять под своим скромным кровом почтенных господ, если бы не одно обстоятельство... И, заметно смущаясь, произнес еще несколько слов.
К чести дворян, у них хватило и мужества, и выдержки сдержать свои эмоции. А самый старший из них, брызжущий весельем шотландец, вообще усмехнулся: дескать, что за чепуха, все-таки на дворе век просвещения, долой предрассудки! Все люди - дети Божьи! И протянул хозяину руку, чем вверг в самый настоящий ступор не только свою компанию, но и его самого.
Опомнившись, хозяин учтиво, но крепко пожал руку шотландца. В его глазах стояли слезы, губы тряслись. Кое-как, запинаясь, он произнес слова благодарности и с поклоном пригласил "благородных господ" в комнаты.
Господа поначалу чувствовали себя скованно. Но после нескольких бокалов вина (очень хорошего, как они вынуждены были признать), напряжение спало, и вечер прошел очень весело. И у некоторых из них даже шевельнулась крамольная мысль, что весельчак-шотландец в чем-то прав. Все-таки восемнадцатый век, не старые времена!
Когда небо прояснилось, им было даже жаль расставаться с радушным хозяином. Когда еще выпадет такая возможность! Тьфу-тьфу, не дай Бог, конечно...
То же самое сказал хозяин, провожая гостей: не передать словами, как он благодарен за оказанную ему великую честь, но он будет молить Создателя, чтобы им не пришлось увидеться вновь, при более печальных обстоятельствах.
Шотландский дворянин, будучи после порции хорошего вина в особо веселом расположении духа, вновь протянул ему руку и со смехом произнес: если даже это случится, он уверен, что гостеприимный хозяин не ударит в грязь лицом. И услышал в ответ: "Можете быть в этом уверены, господин!"
------
Прошло много лет.
Генерал Лалли-Толандаль, урожденный шотландец, состоявший с отрочества на французской службе, предстал перед судебной коллегией парижского Парламента. Все, что происходило с ним, он считал каким-то невероятным, безумным абсурдом. В голове старого честного служаки не укладывалось: как можно судить полководца, который исправно и усердно выполнял свой долг, сделав все, от него зависящее. Да, компания в далекой Индии закончилась неудачно... но разве он виноват, что англичане были гораздо сильнее, и к тому же получали подкрепления, в отличие от него?..
К этому еще примешивалось естественное снисходительное презрение профессионала к дилетантам. Как можно серьезно относиться к таким обвинителям?! Ему стоило героических усилий, чтобы не расхохотаться, слушая прокурора. Этот идиот в своей пылкой, наполненной негодующим пафосом, речи, перепутал имя набоба-союзника с названием города, а солдат-сипаев посчитал... денежными единицами!!! Господи, как ты допускаешь такое?
Ничего, когда ему дадут слово, он все расставит по местам. С солдатской прямотой и точностью. Пусть к нему относятся с явным предубеждением, но всему же должен быть предел! Абсурдность обвинения настолько очевидна, что ни один суд не рискнет погубить свою репутацию, пойдя на поводу у невежественной толпы, жаждущей крови "виновника позора".
А если даже и пойдет - есть еще король. Тот, кому Лалли верно служил всю жизнь. Он не допустит такой чудовищной несправедливости!
------
Король Людовик XV, когда ему доставили для утверждения приговор, пришел в большое волнение. Даже, как утверждают придворные, плохо спал и лишился аппетита. Но пойти наперекор набиравшему силу Парламенту не рискнул. Наверное, пример английского короля Карла I был весьма красноречив.
Людовик со слезами на глазах поставил свою подпись на бумаге. Тем самым решив судьбу не только старого генерала, но и своего преемника, его жены, и многих, многих других людей...
------
В то прекрасное майское утро генерал был спокоен. Он слишком часто видел смерть, чтобы бояться ее. Тем более, она будет мгновенной и безболезненной. Уж в этом-то можно быть уверенным!
Лалли, поднимаясь на эшафот, украдкой подмигнул Жану-Батисту Сансону, носящему мрачное звание Мессира Парижа: мол, радушный хозяин, вот и настала пора исполнить обещание!
Поседевший мрачный старик прошептал ему на ухо: увы, месье, рад бы, но не могу! Годы уже не те, сердце пошаливает, и проклятая рука почти не слушается... Утомился за столько лет тяжелым мечом-то махать! Но не извольте беспокоиться, за меня поработает мой сынок, Шарль-Анри. Силушкой Бог его не обидел, хоть и совсем юноша еще, почти мальчик. И глаз зоркий... Вы, главное, держите голову прямо и неподвижно, и почуять ничего не успеете.
После чего старый палач, торопливо оглянувшись, добавил: простите, месье, я понимаю, что вы ни в чем не виноваты! Бог судья вашим судьям... еще раз простите за каламбур. Я буду молиться за вас!
Генерал кивнул, не сказав ни слова в ответ. Но взгляд его был красноречив.
Он равнодушно выслушал приговор и опустился на колени. Постаравшись застыть, как статуя, и держа голову прямо.
Гревская площадь, забитая народом до отказа, затаила дыхание. Но через несколько секунд она ахнула, а потом раздались негодующие вопли, перемежаемые улюлюканьем и визгом.
Юный Шарль-Анри уже не раз замещал постаревшего отца. И выполнял свою работу отменно, не давая повода ни для малейших придирок. И в то утро отец особо указал ему: "Он не должен мучиться! Чтобы одним махом, понял?"
Что случилось с будущим Исполнителем революционного Парижа - ведомо одному Богу. Которого тот же революционный Париж развенчал, заменив культом Высшего Существа... Может, дрогнула рука, может, ослепило Солнце... Или еще что-то.
Старый Жан-Батист, ахнув, схватился за сердце.
Старый генерал, залитый кровью, кое-как повернулся к нему и что-то прохрипел, с трудом двигая разрубленной челюстью. Те, кто стоял в первых рядах, потом клялись, что это были слова: "Ты же обещал!"
Тогда Мессир Парижа выхватил меч из рук растерявшегося сына, одновременно оттолкнув его в сторону. Чтобы не мешал замаху.
В следующую секунду голова Лалли покатилась по помосту. И улюлюкающая площадь тотчас же сменила гнев на милость. Люди восторженно орали, размахивали руками, аплодировали: вот это старик! Рука по-прежнему тверда, и глаз зорок!
Но Жан-Батист этого уже не слышал. Он умер мгновенно, от разрыва сердца.
------
Через несколько лет Лалли-Толандаль был посмертно признан невиновным.
А еще через какое-то время площадь, названную в честь короля, утвердившего его смертный приговор, переименовали в площадь Революции. И на ней установили гильотину. Распоряжался которой повзрослевший Шарль-Анри Сансон.
Тот самый, бывший, по свидетельству всех знавших его людей, добродушным, спокойным и вежливым человеком. Заботливым семьянином, музыкантом, отлично игравшим на флейте. Оставивший потомству свой знаменитый "Мартиролог".
Такая вот ирония судьбы...

ПЛОХАЯ МОЛОДЕЖЬ

Консул Российской Империи, памятуя, что как-никак лицо официальное и представляет великую державу, постарался сдержать раздражение. Хоть и кипело оно ключом, норовя перехлестнуть через край.
"Сопляк, мальчишка, а туда же! Гонору - хоть отбавляй! Нет, чтобы сперва уму-разуму набраться, опытных людей послушать! Молодежь пошла ныне..."
-Сударь, могу лишь еще раз повторить: у меня строгие инструкции! - вежливым голосом, в котором, однако, уже явственно ощущался металлический скрежет, произнес он, обращаясь к низенькому тощему офицерику в потрепанном мундире и стоптанных до неприличия сапогах. - Я не имею права их нарушить. Угодно вам поступить на российскую службу в чине подпоручика - милости прошу. Тотчас же оформим все бумаги. Неугодно - на нет, как говорится, и суда нет!
Толмач замялся, прикидывая, как бы получше перевести оную российскую пословицу на иноземное наречие. Офицерик, видимо, догадавшись, что ему отказывают, возбужденно затараторил что-то, потрясая кулачком, да притоптывая. Не дождавшись окончания перевода! Нет, видали невежу?!
-Что он говорит? - резко спросил консул, нахмурившись.
-П-простите, б-батюшка... Н-не осмеливаюсь... - у толмача чуть парик не встал дыбом от страха.
-Ничего, грех не на тебе... Переведи, слово в слово!
-С-слушаюс-сь... Мол, глупы вы, господин консул, как пробка! Сами не ведаете, от чего отказываетесь! Только - простите, батюшка, не мои слова! - круглый дурак может слепо следовать инструкциям. А умный, мол, найдет способ их обойти... Ежели вам чина поручика для него жалко, так он к туркам пойдет на службу. Они-то умнее вас, мигом дадут ему полковничий чин, а то и генеральский! - толмач испуганно умол, ожидая реакции начальства.
Немолодой консул заставил себя мысленно досчитать до десяти. Потому, как одолевало дьявольское искушение кликнуть лакеев и приказать: "В шею его! В пинки!!!" А нельзя... Офицер все же, мать его французскую... Или итальянскую?! Черт их разберет...
-А это уж как вам угодно! - с ядовито-медовой вежливостью проскрежетал он. - К туркам, так к туркам! Насчет полковничьего, тем паче, генеральского чина не уверен, а хотя бы пару хороших сапог - консул брезгливо повел взглядом по жалкой обуви визитера - вам, мусью, точно дадут. Сапоги у басурманов добрые, что да, то да... Только вот незадача - турок-то мы бьем! И в хвост, и в гриву... - Консул снисходительно усмехнулся. - Так что, коли у них окажетесь, постарайтесь российскому воинству не попадаться. Как бы не прихлопнули, борони Боже...
Толмач добросовестно перевел, с еще большей долей и меду, и яда.
Глаза офицерика вспыхнули, пальцы стиснули рукоять шпаги... Но - все же опомнился. Резко повернулся и строевым шагом пошел к двери.
Консул, облегченно вздохнув, велел толмачу:
-Позови кого-нибудь, пусть пол протрут... Ишь, наследил-то, молокосос! Сапоги каши просят, а туда же - чином подпоручика российской армии брезгует! Мало сопляка в детстве пороли, мало! Молодежь нынче пошла - сохрани, Господи, и помилуй! Тьфу!..
--------
Много лет спустя почтенный старец Иван Александрович Заборовский, бывший российский консул в Ливорно, пересказывая эту историю в лицах, горестно качал седою головой:
-Ну, так инструкции же у меня были! Иноземцев принимать на службу только с понижением в чине! Вот я ему и объяснял, честь по чести: подпоручиком возьму, ради Бога, а поручиком оставить не могу. Инструкции - дело святое! Кто ж знал, кем этот Бонапартий станет! О-ох, грехи наши тяжкие...

Замечательно, уважаемый эр!
Без всяких шуток, совершенно серъёзно, у тебя очень интересно получаются такие исторические байки из параллельного мира.

Неожиданные. Пока читаешь, думаешь: "Ну, и о чём это он?" А потом читаешь концовку и "Ух ты!!! Как здорово!"
Это тебе от благодарного читателя

цитата из: passer-by на 20 декабря 2011 года, 12:17:17

Спасибо, милый Воробушек!
Сейчас уже никто не скажет со 100% уверенностью, была ли эта история, описанная И.А.Заборовским, бывшим российским консулом в Ливорно, на самом деле, или это один из многочисленных исторических "анекдотов". Но мне почему-то хочется верить, что была. И ее исход вполне в духе Наполеона...

А если бы он пересилил свои амбиции и согласился на чин подпоручика... о-о-о, куда могла бы пойти вся мировая история! Смех

Прямо дух захватывает.

Ха! Всякие экстасенсы всерьёз говорят, что существуют параллельные миры. Может там им и повезло больше, и вместо Кутузова блистал Наполеон. Радость

Перейти в раздел: