Любимые стихи

[Гела]

А я люблю бардов-классиков (да простят мне они это определение )
Мне твердят, чтоскоро
Ты любовь найдешь,
И узнаешь с превого же взгляда.
Мне бы только только знать,
Что где-то ты живешь,
И, клянусь, мне большего не надо.
Снова в синем небе
Журавли трубят,
Я брожу по краскам листопада.
Мне бы только мельком
Повидать тебя,
И, клянусь, мне большего не надо.
Дай мне рук, слово
Для меня скажи,
Ты моя тревога и награда,
Мне б хотя бы раз прожить с тобой всю жизнь,
И,клянусь, мнебольшего  не надо (Ю. Визбор)
Хотя это стихотв. впору помещать в тему "о чем мечтаем", в раздел неисполненных
Люблю еще очень Цветаеву и Ахматову, различаю даже настроения их имени А вообще, есть замечательный сборник "500 жемчужин всемирной поэзии ", вот в нем и есть мои любимые поэты (кроме восточных, не знаю почему, может, с переводом не везет )

[Рысь_13]

Erin
Туристы и альпинисты этот куплет поют всегда, но последняя строка звучит так:

Так прощаемся мы с серебристой,
Самою заветню мечтой,
Флибустьеры и авантюристы
Братья мы по крови красной и густой.

[otchelnik]

В начале ХIII века на Среднюю Азию и  Иран неумолимой лавиной надвигались орды Чингиз хана. Предвидя надвигающуюся опасность, отец будущего
поэта Руми Бахауддин в 1220 году покинул древний город Балх (ныне на территории Афганистана).   Его сыну Джалалуддину тогда было четырнадцать лет
Бахауддин намеревался совершить паломничество в Мекку, а затем поселиться где-либо в отдаленной стране, не подвергая себя и семейство жестоким гонениям
монгольских завоевателей. По отцу род Бахауддина возводили к первому халифу Абу-Бекру (632-634).
Через Багдад Бахауддин отправился в Мекку и через Сирию направился в Эрзинджан (в Малой Азии). Правитель этой области Бахрамшах  оказал ему свое
покровительство. Бахауддин пробыл несколько лет в Ларенде. В этом городе Джалалуддин женился в возрасте восемнадцати лет на Гоухархатун, дочери выход-
ца из Самарканда. От этого брака впоследствии родились сыновья Султан-велед (писавший стихи по-турецки) и Алауддин.
В 1229 году Бахауддин был приглашен в Конью султаном Алауддином Кей-Кубадом, при котором сельджукское государство в Малой Азии достигло вершины своего могущества. Этот правитель вел успешные войны с соседями (главным образом, с Византией и крестоносцами) и расширил свои владения. При нем выросли города, строились большие здания, развивалась торговля. Султан Алауддин покровительствовал ученым, поэтам, суфиям, стараясь через их посредство завоевать симпатии широких кругов населения. В Конье Бахауддин стал официальным проповедником и преподавателем медресе. В 1231 году, после его смерти, Джалалуддин занял место отца.
в 1238 году, Руми стал
преподавать в медресе богословские дисциплины и чи-
тать проповеди. Жизнь его в кругу семьи протекала
спокойно, в достатке.

В 1239 году Руми подружился с прибывшим в Конью странствующим суфием Шамсом Табризи. Под влиянием бесед с Шамсом Руми бросил свои занятия и
должность. Это вызвало недовольство его друзей, обвинявших странствующего суфия в колдовстве и неверии, а его нового последователя - в умопомешатель-
стве. Духовенство также было возмущено тем, что Руми превратился в монашествующего суфия и проводил большую часть времени в мистических радениях. В 1242 году Шамс Табризи исчез во время уличных беспорядков, труп его не был обнаружен. Руми два года безуспешно искал своего друга. Отчаявшись найти потерянного наставника, Руми вернулся в Конью и целиком посвятил себя суфийским проповедям. Он не занимал официальной должности, но слава и почет его росли с каждым днем. Он пользовался большим авторитетом среди многоплеменного  населения Коньи, к нему стекались люди разных вероисповеданий. Руми имел влияние при дворе; всемогущий сельджукский везир
Муинуддин Парвана считал себя его учеником. К этому времени относится основание им суфийского ордена моулави.
В этот второй период жизни были написаны философские и поэтические произведения Руми. Свои газели он подписывал именем Шамса Табризи, и потому его лирический сборник называется "Дивани Шамси Табризи".
По просьбе главы ордена Хусамуддина  Руми взялся написать книгу, которая излагала бы основы суфизма наподобие "Хадика" известного суфийского
поэта Санаи. Он назвал свой труд "Маснави (1273). "Маснави" состоит из шести книг и содержит около пятидесяти тысяч стихотворных строк.
Руми оставил также философские сочинения, из которых наиболее значительным является "Фихи мафихи" ("О вещи в себе").

Спор громатика с кормчим.

Однажды на корабль грамматик сел ученый,
И кормчего спросил сей муж самовлюбленный:

"Читал ты синтаксис?" - "Нет",- кормчий отвечал.
"Полжизни жил ты зря!"-ученый муж сказал.

Обижен тяжело был кормчий тот достойный,
Но только промолчал и вид хранил спокойный.

Тут ветер налетел, как горы, волны взрыл,
И кормчий бледного грамматика спросил:

"Учился плавать ты?" Тот в трепете великом
Сказал: "Нет, о мудрец совета, добрый ликом".

"Увы, ученый муж!- промолвил мореход.-
Ты зря потратил жизнь: корабль ко дну идет".


Напуганный горожанин.


Однажды некто в дом чужой вбежал;
От перепугу бледный, он дрожал.

Спросил хозяин: "Кто ты? Что с тобой?
Ты отчего трясешься, как больной?"

А тот хозяину: "Наш грозный шах
Испытывает надобность в ослах.

Сейчас, во исполиенье шахских слов,
На улицах хватают всех ослов".

"Хватают ведь ослов, а не людей!
Что за печаль тебе от их затей?

Ты не осел благодаря судьбе;
Так успокойся и ступай себе".

А тот: "Так горячо пошли хватать!
Что и меня, пожалуй, могут взять.

А как возьмут, не разберут спроста -
С хвостом ты ходишь или без хвоста.

Готов тиран безумный, полный зла,
И человека взять взамен осла".


Спор о слоне.

Из Индии недавно приведен,
В сарае тесном был поставлен слон,

Но тот, кто деньги сторожу платил,
В загон к слону в потемках заходил.

А в темноте, не видя ничего,
Руками люди шарили его.

Слонов здесь не бывало до сих пор.
И вот пошел средь любопытных спор.

Один, коснувшись хобота рукой:
"Слон сходен с водосточною трубой!"

Другой, пощупав ухо, молвил: "Врешь,
На опахало этот зверь похож!"

Потрогал третий ногу у слона,
Сказал: "Он вроде толстого бревна".

Четвертый, спину гладя: "Спор пустой
Бревно, труба... он просто схож с тахтой".

Все представляли это существо
По-разному, не видевши его.

Их мненья - несуразны, неверны -
Неведением были рождены.

А были б с ними свечи-при свечах
И разногласья не было б в речах.


Рассказ о украденном осле.

Внемлите наставлениям моим
И предостережениям моим!

Дабы стыда и скорби избежать,
Не надо неразумно подражать.

В суфийскую обитель на ночлег
Заехал некий божий человек.

В хлеву осла поставил своего,
И сена дал, и напоил его.

Но прахом станет плод любых забот,
Когда неотвратимое грядет.

Суфии нищие сидели в том
Прибежище, томимые постом,

Не от усердья к Богу - от нужды,
Не ведая, как выйти из беды.

Поймешь ли ты, который сыт всегда,
Что иногда с людьми творит нужда?

Орава тех голодных в хлев пошла,
Решив немедленно продать осла.

"Ведь сам пророк - посланник вечных сил -
В беде вкушать и падаль разрешил!"

И продали осла, и принесли
Еды, вина, светильники зажгли.

"Сегодня добрый ужин будет нам!" -
Кричали, подымая шум и гам.

"До коих пор терпеть нам,- говорят,-
Поститься по четыре дня подряд?

Доколе подвиг наш? До коих пор
Корзинки этой нищенской позор?

Что мы, не люди, что ли? Пусть у нас
Веселье погостит на этот раз!"

Позвали - надо к чести их сказать -
И обворованного пировать.

Явили гостю множество забот,
Спросили, как зовут и где живет.

Старик, что до смерти в пути устал,
От них любовь и ласку увидал.

Один бедняге ноги растирал,
А этот пыль из платья выбивал.

А третий даже руки целовал.
И гость, обвороженный, им сказал:

"Коль я сегодня не повеселюсь,
Когда ж еще, друзья? Сегодня пусть!"

Поужинали. После же вина
Сердцам потребны пляска и струна.

Обнявшись, все они пустились в пляс.
Густая пыль в трапезной поднялась.

То в лад они, притопывая, шли,
То бородами пыль со стен мели.

Так вот они, суфии! Вот они,
Святые. Ты на их позор взгляни!

Средь тысяч их найдешь ли одного,
В чьем сердце обитает божество?

Один из них, на возвышенье сев,
Завел печальный, сладостный напев.

Как будто кровью сердца истекал,
Он пел: "Осел пропал! Осел пропал!"

И круг суфиев в лад рукоплескал,
И хором пели все: "Осел пропал!"

И их восторг приезжим овладел.
"Осел пропал!"-всех громче он запел.

Так веселились люди до утра,
А утром разошлись, сказав: "Пора!"

Приезжий задержался, ибо он
С дороги был всех больше утомлен.

Потом собрался в путь, во двор сошел,
Но ослика в конюшне не нашел

Раскинув мыслями, решил: "Ага!
Его на водопой увел слуга".

Слуга пришел, скотину не привел.
Старик его спросил: "А где осел?"

"Как где? - слуга в ответ.- Сам знаешь где!
Не у тебя ль, почтенный, в бороде?!"

А гость ему: "Ты толком отвечай,
К пустым уверткам, друг, не прибегай!

Осла тебе я поручил? Тебе!
Верни мне то, что я вручил тебе!

Да и слова Писания гласят:
"Врученное тебе отдай назад!"

А если ты упорствуешь, так вот -
Неподалеку и судья живет!"

Слуга ему в ответ: "При чем судья?
Осла твои же продали друзья!

Что с их оравой мог поделать я?
В опасности была и жизнь моя!

Когда оставишь кошкам потроха
На сохраненье, долго ль-до греха!

Ведь ослик ваш для них, скажу я вам,
Был что котенок ста голодным псам!"

Суфий слуге: "Допустим, что осла
Насильно эта шайка увела.

Так почему же ты не прибежал
И мне о том злодействе не сказал?

Сто средств тогда бы я сумел найти,
Чтоб ослика от гибели спасти!"

Слуга ему: "Три раза прибегал,
А ты всех громче пел: "Осел пропал!"

И уходил я прочь, и думал: "Он
Об этом деле сам осведомлен

И радуется участи такой.
Ну что ж, на то ведь он аскет, святой!"

Суфий вздохнул: "Я сам себя сгубил,
Себя я подражанием убил

Тем, кто в душе убили стыд и честь,
увы, за то, чтоб выпить и поесть!"

[otchelnik]

Рассказ о винограде.

Вот как непонимание порой
Способно дружбу подменить враждой,

Как может злобу породить в сердцах
Одно и то ж на разных языках.

Шли вместе турок, перс, араб и грек.
И вот какой-то добрый человек

Приятелям монету подарил
И тем раздор меж ними заварил.

Вот перс тогда другим сказал: "Пойдем
На рынок и ангур приобретем!"

"Врешь, плут,- в сердцах прервал его араб,-
Я не хочу ангур!Хочу эйнаб!"

А турок перебил их: "Что за шум,
Друзья мои? Не лучше ли узюм?"

"Что вы за люди:! -грек воскликнул им.-
Стафиль давайте купим и съедим!"

И так они в решении сошлись,
Но, не поняв друг друга, подрались.

Не знали, называя виноград,
Что об одном и том же говорят.

Невежество в них злобу разожгло,
Ущерб зубам и ребрам нанесло.

О, если б стоязычный с ними был,
Он их одним бы словом помирил.

"На ваши деньги,-он сказал бы им,-
Куплю, что нужно всем вам четверым,

Монету вашу я учетверю
И снова мир меж вами водворю!

Учетверю, хоть и не разделю,
Желаемое полностью куплю!

Слова несведущих несут войну,
Мои ж - единство, мир и тишину".

Посещение больного глухим соседом.

"Зазнался ты!-глухому говорят.-
Сосед твой болен много дней подряд!"

Глухой подумал: "Глух я! Как пойму
Болящего? Что я скажу ему?

Нет выхода... Не знаю, как и быть,
Но я его обязан навестить.

Пусть я глухой, но сведущ и неглуп;
Его пойму я по движенью губ.

"Как здравие?" - спрошу его сперва.
"Мне лучше!"-воспоследуют слова.

"И слава богу!-я скажу в ответ.-
Что ел ты?" Молвит: "Кашу иль шербет".

Скажу: "Ешь пищу эту! Польза в ней!
А кто к тебе приходит из врачей?"

Тут он врача мне имя назовет.
Скажу: "Благословляй его приход!

Как за тебя я радуюсь, мой друг!
Сей лекарь уврачует твой недуг".

Так подготовив дома разговор,
Глухой пришел к болящему во двор.

С улыбкой он шагнул к нему в жилье,
Спросил: "Ну, друг, как здравие твое?"

"Я умираю..."-простонал больной.
"И слава богу!" - отвечал глухой.

Похолодел больной от этих слов,
Сказал: "Он - худший из моих врагов!"

Глухой движенье губ его следил,
По-своему все понял и спросил:

"Что кушал ты?" Больной ответил: "Яд!"
"Полезно это! Ешь побольше, брат!

Ну, расскажи мне о твоих врачах".
"Уйди, мучитель,- Азраил в дверях!"

Глухой воскликнул: "Радуйся, мой друг!
Сей лекарь уврачует твой недуг!"

Ушел глухой и весело сказал:
"Его я добрым словом поддержал.

От умиленья плакал человек:
Он будет благодарен мне весь век".

Больной сказал: "Он мой смертельный враг,
В его душе бездонный адский мрак!"

Вот как обрел душевный мир глухой,
Уверенный, что долг исполнил свой.

[Гела]

Соответствует сегодняшней погоде и настроению
Осенние дожди, Ю.Визбор.
Видно, нечего нам больше скрывать,
Все нам вспомнится на страшном суде.
Эта ночь легла как тот перевал,
За которым исполненье наждежд.
Видно, прожитое прожито зря,
Но не в этом, понимаешь ли, соль.
Слышишь, падают дожди октября,
Видишь, старый дом стоит средь лесов.
Мы затопим в доме печь, в доме печь,
Мы гитару позовем со стены.
Все, что было, мы не будем беречь,
Ведь за нами все мосты сожжены.
Все мотсы, все перекркстки дорого,
Все прошептанные клятвы в ночи.
Каждый предал все, что мого, все, что мог...
М ынемножкчко о том помолчим.
И слуга войдет с оплывшей свечой,
Стукнет ставня на ветру, на веиру.
О, как я тебя люблю горячо,
Это годы не сотрут, не сотрут.
Мы оставшихся друзей соберем,
Мы набьем картошкой старый рюкзак.
Спросят люди: "что за шум, что за гром?"
Мы ответим: "Просто так, просто так".
Просто нечего нам больше терять,
Все нам вспомнится на страшнлм суде.
Эта ночь легла как тот перевал,
За которым исполненье наджежд.

[otchelnik]

Джалаладдин Руми. Китаб ал-Маснави (Книга двустиший)
Рассказ о том, как некий человек посадил на дороге колючий кустарник


Кусты колючек некто на дороге
Взрастил, и люди обдирали ноги.

Его просили: "Срежь ты их с земли",
Но он не слушал, и кусты росли.

Кустарник вырастал под небом божьим,
Бедой он стал для всех людей прохожих.

Шипы впивались в дервишей босых,
Одежды рвали юных и седых.

Узнав об этом, приказал правитель,
Чтоб перед ним предстал кустов садитель.

И так сказал: "Колючки уничтожь!"
Кто насадил их отвечал: "Ну что ж,

Я с корнем вырву их на той неделе!"
Но все ж кусты росли, и дни летели.

Ослушник вновь предстал перед владыкой,
И тот сказал в печали превеликой:

"Пойми, несчастный, то, что взращено,
В конце концов ты вырвешь все равно!

Но чем ты мне противишься упорней,
Тем глубже в почву проникают корни.

Становятся, увы, с теченьем дней,
Слабее люди, дерева сильней.

Вот и за это время - видит бог -
Кусты набрали сил, а ты усох.

Пойми: чем больше ты упустишь дней,
Тем корни будет вырывать трудней.

И говорю я ныне от души:
Покуда сила в теле - поспеши,

Ибо кровавят проходящим ноги
Не только те колючки на дороге,

Но каждый твой изъян и твой порок,
Что ты взрастил, а выполоть не смог!"

Дерево и незрелые плоды


Сей мир подобен дереву, а нам
Уподобляться суждено плодам.

Пока незрелы на ветвях плоды,
Они висят, не ведая беды.

Но держатся на ветках еле-еле
Плоды, которые уже созрели.

Всяк норовит сорвать созревший плод,
Пока на землю сам не упадет.

Вот так же созреванье человека
И означает окончанье века.

Рассказ  о  том,  как  собака  каждую  зиму  давала клятву
построить для себе дом, когда настанет лето.

Зимой собака бедная всегда
Сжимается, становится худа.

Зимою говорит себе собака:
"Такой я стала тощею, однако,

Что мне для сократившегося тела
Жилье построить - шуточное дело.

Клянусь, что летом я построю дом,
Притом, пожалуй, с небольшим трудом.

Но летом сыто и неторопливо
В тени собака думает лениво:

"Я дом воздвигла бы, но чья вина,
Что стала велика я и тучна,

И не построить дом такой обширный
Чтоб уместииться мне, большой и жирной!"

Когда людей несчастия гнетут,
Они обеты частые дают.

Построить дом они клянутся, плача,
Той самой зимней клятвою собачьей.

А после все обеты забывают,
Когда немного беды отступают.

История  о  том,  как суфий объяснялся в любви висящему на
стене дорожному мешку, в котором не было никаких припасов.

Однажды суфий, человек святой,
Увидел на гвозде мешок пустой.
  Увидел суфий эту благодать,
  И стал в слезах одежды рвать.
"Лишь в нем, - воскликнул суфий, - нет коварства!
В нем царство нищих и от бед лекарство!"
Кричали: "Вот спаситель наш от бед!" -
  Другие суфии за ним вослед.
  Они порой смеялись и рыдали,
Мешок пустой хваленьем восхваляли.
У простака вопрос сорвался с уст:
  "Что прославлять мешок, который пуст?"
  Ответили ему не без презренья:
"Ты здесь к чему, ты чужд воображенья?
Ступай отсюда, если ты такой,
  Что зришь лишь то, что можно взять рукой.
  В мечтах влюбленный видит днем и ночью
  Предмет любви, невидимый воочью!"

Притча о еде и едоке, или о том, кто ест и кого едят


Схватила где-то птица червяка,
А кот за ней следил исподтишка.

И стала птица, ибо все здесь тленно,
Едой и едоком одновременно.

Кто отличит еду от едока -
Их разница не слишком велика!..

[Ralenna]

Не встречайтесь с первою любовью,
Пусть она останется такой -
Острым счастьем, или острой болью,
Или песней, смолкшей за рекой.

Не тянитесь к прошлому, не стоит -
Все иным покажется сейчас...
Пусть хотя бы самое святое
Неизменным остается в нас.

***
И когда я изверилась,сникла ,устала
И на чудо надеяться перестала
Вдруг раздался звонок из далекой страны
И сказал человек-*Вы мне очень нужны!!*
Дрогнул пол,покачнулись четыре стены,
Человек повторил:*Вы мне Очень нужны...
Этот голос с акцентом ,далекий и низкий,
А потом бормотание телефонистки-
Почему вы молчите ,Москва,почему?
Отвечайте,алло.*Что ответить ему?*
Что давно я изверилась,сникла ,устала
И на чудо надеяться перестала
Ничего не хочу,ни кого не виню,
Что в потухшем костре не возникнуть огню...
Только вслух разве вымолвишь эти слова..
И молчала,молчала,молчала Москва...

Друнина.

Очень тепло...

[Гела]

Второе скорее грустное, чем теплое, но все равно очень красивое . А у меня сегодня метельное настроение

Никого не будет в доме,
Кроме сумерек, один
Зимний день в сквозном проеме
Незадернутых гардин.
Но нежданно по портьере
Пробежит вторженья дрожь,
Тишину шагами меря,
Ты,как  будущность, войдешь.
Ты появишься у двери
В чем-то белом, без причуд,
В чем-то впрямь ихз тех материй,
Из которых хлопья шьют

Б. Пастернак

[Нинель]

В честь недавнего юбилея Г.К. Жукова. 

                                                      Иосиф Бродский
НА СМЕРТЬ ЖУКОВА

Вижу колонны замерших внуков,
Гроб на лафете, лошади круп.
Ветер сюда не доносит мне звуков
Русских военных плачущих труб.
Вижу в регалии убранный труп:
В смерть уезжает пламенный Жуков.

Воин, пред коим многие пали
Стены, хоть меч был вражьих тупей,
Блеском маневра о Ганнибале
Напоминавший средь волжских степей.
Кончивший дни свои глухо, в опале,
как Велизарий или Помпей.

Сколько он пролил крови солдатской
В землю чужую! Что ж, горевал?
Вспомнил ли их, умирающий в штатской
Белой кровати? Полный провал.
Что он ответит, встретившись в адской
Области с ними? “Я воевал”.

К правому делу Жуков десницы
Больше уже не приложит в бою.
Спи! У истории русской страницы
Хватит для тех, кто в пехотном строю
Смело входили в чужие столицы,
Но возвращались в страхе в свою.

Маршал! Поглотит алчная Лета
Эти слова и твоих прахоря.
Все же, прими их — жалкая лепта
Родину спасшему, вслух говоря.
Бей, барабан, и, военная флейта,
Громко свистит на манер снегиря.

                                                        1974


Лучше не скажешь.

[Гела]

Может, кто-нибудь сможет назвать мне автора этого стихотворения? я его слышала только как песню в исполнении Лунькова и Калмыкова
Вечер голову склонил,
И закрыт мой дом,
Растоплю-ка я камин
Берестой и мхом,
Лягу в белую постель
И усну в ночи,
А на улице метель -
Караул кричи.
И приснится мне она -
Как весна зимой,
Петербургская княжна
С золотой косой.
Буду реять на ветру
Журавлем во сне,
Если только не умру
От любви к княжне...
А проснусь- услышу смех
У моих дверей,
Ведь по всей России снег,
И метет метель.
Двери снегом занесет
До самих окон,
И подумает народ:
Может, умер он?...

[Павел Парвус]

А мне очень нравятся русские поэты "киплинговского калибра" Симонов, Тихонов, Межиров.
   
   
БАЛЛАДА О СИНЕМ ПАКЕТЕ

Локти резали ветер, за полем - лог,
Человек добежал, почернел, лег.

Лег у огня, прохрипел: "Коня!"
И стало холодно у огня.

А конь ударил, закусил мундштук,
Четыре копыта и пара рук.

Озеро - в озеро, в карьер луга.
Небо согнулось, как дуга.

Как телеграмма, летит земля,
Ровным звоном звенят поля,

Но не птица сердце коня - не весы,
Оно заводится на часы.

Два шага - прыжок, и шаг хромал,
Человек один пришел на вокзал,

Он дышал, как дырявый мешок.
Вокзал сказал ему: "Хорошо".

"Хорошо",- прошумел ему паровоз
И синий пакет на север повез.

Повез, раскачиваясь на весу,
Колесо к колесу - колесо к колесу,

Шестьдесят верст, семьдесят верст,
На семьдесят третьей - река и мост,

Динамит и бикфордов шнур - его брат,
И вагон за вагоном в ад летят.

Капуста, подсолнечник, шпалы, пост,
Комендант прост и пакет прост.

А летчик упрям и на четверть пьян,
И зеленою кровью пьян биплан.

Ударило в небо четыре крыла,
И мгла зашаталась, и мгла поплыла.

Ни прожектора, ни луны,
Ни шороха поля, ни шума волны.

От плеч уж отваливается голова,
Тула мелькнула - плывет Москва.

Но рули заснули на лету,
И руль высоты проспал высоту.

С размаху земля навстречу бьет,
Путая ноги, сбегался народ.

Сказал с землею набитым ртом:
"Сначала пакет - нога потом".

Улицы пусты - тиха Москва,
Город просыпается едва-едва.

И Кремль еще спит, как старший брат,
Но люди в Кремле никогда не спят.

Письмо в грязи и в крови запеклось,
И человек разорвал его вкось.

Прочел - о френч руки обтер,
Скомкал и бросил за ковер:

"Оно опоздало на полчаса,
Не нужно - я все уже знаю сам".
1922

Коммунисты, вперед!

Есть в военном приказе
Такие слова,
На которые только в тяжелом бою
(Да и то не всегда)
Получает права
Командир, подымающий роту свою.
Я давно понимаю
Военный устав
И под выкладкой полной
Не горблюсь давно.
Но, страницы устава до дыр залистав,
Этих слов
До сих пор
Не нашел
Все равно.

Год двадцатый.
Коней одичавших галоп.
Перекоп.
Эшелоны. Тифозная мгла.
Интервентская пуля, летящая в лоб, —
И не встать под огнем у шестого кола.

Полк
Шинели
На проволоку побросал, —
Но стучит над шинельным сукном пулемет,
И тогда
   еле слышно
      сказал
         комиссар:
— Коммунисты, вперед! Коммунисты, вперед!

Есть в военном приказе
Такие слова!
Но они не подвластны
Уставам войны.
Есть —
Превыше устава —
Такие права,
Что не всем,
Получившим оружье,
Даны...

Сосчитали штандарты побитых держав,
Тыщи тысяч плотин
Возвели на реках.
Целину подымали,
Штурвалы зажав
В заскорузлых
Тяжелых
Рабочих
Руках.

И пробило однажды плотину одну
На Свирьстрое, на Волхове иль на Днепре.
И пошли головные бригады
Ко дну,
Под волну,
На морозной заре
В декабре.

И когда не хватало
«...Предложенных мер...»
И шкафы с чертежами грузили на плот,
Еле слышно
   сказал
      молодой инженер:
— Коммунисты, вперед!.. Коммунисты, вперед!

Летним утром
Граната упала в траву,
Возле Львова
Застава во рву залегла.
«Мессершмидты» плеснули бензин в синеву, —
И не встать под огнем у шестого кола.

Жгли мосты
На дорогах от Бреста к Москве.
Шли солдаты,
От беженцев взгляд отводя.
И на башнях
Закопанных в пашни КВ
Высыхали тяжелые капли дождя.

И без кожуха
Из сталинградских квартир
Бил «максим»,
И Родимцев ощупывал лед.
И тогда
   еле слышно
      сказал
         командир:
— Коммунисты, вперед!.. Коммунисты, вперед!

Мы сорвали штандарты
Фашистских держав,
Целовали гвардейских дивизий шелка
И, древко
Узловатыми пальцами сжав,
Возле Ленина
В мае
Прошли у древка...

Под февральскими тучами —
Ветер и снег,
Но железом нестынущим пахнет земля.
Приближается день.
Продолжается век.
Индевеют штыки в караулах Кремля...

Повсеместно,
Где скрещены трассы свинца,
Или там, где кипенье великих работ,
Сквозь века,
   на века,
      навсегда,
         до конца:
— Коммунисты, вперед! Коммунисты, вперед!

1947

[Whitehound]

Бродский
не слишком пристойно, но прекрасно...
ДВАДЦАТЬ СОНЕТОВ К МАРИИ СТЮАРТ
        I
        Мари, шотландцы все-таки скоты.
        В каком колене клетчатого клана
        предвидилось, что двинешься с экрана
        и оживишь, как статуя, сады?
        И люксембургский, в частности? Сюды
        забрел я как-то после ресторана
        взглянуть глазами старого барана
        на новые ворота и пруды.
        Где встретил Вас. И в силу этой встречи,
        и так как "все былое ожило
        в отжившем сердце", в старое жерло
        вложив заряд классической картечи,
        я трачу, что осталось русской речи
        на Ваш анфас и матовые плечи.

        II

        В конце большой войны не на живот,
        когда что было жарили без сала,
        Мари, я видел мальчиком, как Сара
        Леандр шла топ-топ на эшафот.
        Меч палача, как ты бы не сказала,
        приравнивает к полу небосвод
        (см. светило, вставшее из вод).
        Мы вышли все на свет из кинозала,
        но нечто нас в час сумерек зовет
        назад, в "Спартак", в чьей плюшевой утробе
        приятнее, чем вечером в Европе.
        Там снимки звезд, там главная - брюнет,
        там две картины, очередь на обе.
        И лишнего билета нет.

        III

        Земной свой путь пройдя до середины,
        я, заявившись в Люксембургский сад,
        смотрю на затвердевшие седины
        мыслителей, письменников; и взад -
        вперед гуляют дамы, господины,
        жандарм сияет в зелени, усат,
        фонтан мурлычет, дети голосят,
        и обратиться не к кому с "иди на".
        И ты, Мари, не покладая рук,
        стоишь в гирлянде каменных подруг -
        французских королев во время оно -
        безмолвно, с воробьем на голове.
        Сад выглядит, как помесь Пантеона
        со знаменитой "Завтрак на траве".

        IV

        Красавица, которую я позже
        любил сильней, чем Босуэлла - ты,
        с тобой имела общие черты
        (шепчу автоматически "о, Боже",
        их вспоминая) внешние. Мы тоже
        счастливой не составили четы.
        Она ушла куда-то в макинтоше.
        Во избежанье роковой черты,
        я пересек другую - горизонта,
        чье лезвие, Мари, острей ножа.
        Над этой вещью голову держа
        не кислорода ради, но азота,
        бурлящего в раздувшемся зобу,
        гортань... того... благодарит судьбу.

        V

        Число твоих любовников, Мари,
        превысило собою цифру три,
        четыре, десять, двадцать, двадцать пять.
        Нет для короны большего урона,
        чем с кем - нибудь случайно переспать.
        (Вот почему обречена корона;
        республика же может устоять,
        как некая античная колонна).
        И с этой точки зренья ни на пядь
        не сдвинете шотландского барона.
        Твоим шотландцам было не понять,
        чем койка отличается от трона.
        В своем столетье белая ворона,
        для современников была ты б<....>.

        VI

        Я вас любил. Любовь еще (возможно,
        что просто боль) сверлит  мои мозги.
        Все разлетелось к черту на куски.
        Я застрелиться пробовал, но сложно
        с оружием. И далее, виски:
        в который вдарить? Портила не дрожь, но
        задумчивость. Черт! Все не по-людски!
        Я вас любил так сильно, безнадежно,
        как дай вам бог другими - - - но не даст!
        Он, будучи на многое горазд,
        не сотворит - по Пармениду - дважды
        сей жар в крови, ширококостный хруст,
        чтоб пломбы в пасти плавились от жажды
        коснуться - "бюст" зачеркиваю - уст!

        VII

        Париж не изменился. Плас де Вож
        по-прежнему, скажу тебе, квадратна.
        Река не потекла еще обратно.
        Бульвар Распай по-прежнему пригож.
        Из нового - концерты за бесплатно
        и башня, чтоб почувствовать - ты вошь.
        Есть многие, с кем свидеться приятно,
        но первым прокричавши "как живешь?"

        В Париже, ночью, в ресторане... Шик
        подобной фразы - праздник носоглотки.
        И входит айне кляйне нахт мужик,
        внося мордоворот в косовортке.
        Кафе. Бульвар. Подруга не плече.
        Луна, что твой генсек в параличе.

        VIII

        На склоне лет, в стране за океаном
        (открытой, как я думаю, при Вас),
        деля помятый свой иконостас
        меж печкой и продавленным диваном,
        я думаю, сведи удача нас,
        понадобились вряд ли бы слова нам:
        ты просто бы звала меня Иваном,
        и я бы отвечал тебе "Аlаs".
        Шотландия нам стлала бы матрас.
        Я б гордым показал тебя славянам.
        В порт Глазго, караван за караваном,
        пошли бы лапти, пряники, атлас.
        Мы встретилиси бы вместе смертный час.
        Топор бы оказался деревянным.

        IХ

        Равнина. Трубы. Входят двое. Лязг
        сражения."Ты кто такой?" - "А сам ты?"
        "Я кто такой?" - "Да, ты." - "Мы протестанты."
        "А мы - католики." - "Ах, вот как!" Хряск!
        Потом везде валяются останки.
        Шум нескончаемых вороньих дрязг.
        Потом - зима, узорчатые санки,
        примерка шали: "Где это - Дамаск?"
        "Там, где самец-павлин прекрасней самки."
        "Но даже там он не проходит в дамки"
        (за шашками - передохнув от ласк).
        Ночь в небольшом по-голливудски замке.

        Опять равнина. Полночь. Входят двое.
        И все сливается в их волчьем вое.

        Х

        Осенний вечер. Якобы с Каменой.
        Увы, не поднимающей чела.
        Не в первый раз. В такие вечера
        все в радость, даже хор краснознаменный.
        Сегодня, превращаясь во вчера,
        себя не утруждает переменой
        пера, бумаги, жижицы пельменной,
        изделия хромого бочара
        из Гамбурга. К подержанным вещам,
        имеющим царапины и пятна,
        у времени чуть больше, вероятно,
        доверия, чем к свежим овощам.
        Смерть, скрипнув дверью, станет на паркете
        в посадском, молью траченом жакете.

        ХI

        Лязг ножниц, ощущение озноба.
        Рок, жадный до каракуля с овцы,
        что брачные, что царские венцы
        снимает с нас. И головы особо.
        Прощай, юнцы, их гордые отцы,
        разводы, клятвы верности до гроба.
        Мозг чувствует, как башня небоскреба,
        в которой не общаются жильцы.
        Так пьянствуют в Сиаме близнецы,
        где пьет один, забуревают - оба.
        Никто не прокричал тебе "Атас!"
        И ты не знала "я одна, а вас...",
        Глуша латынью потолок и бога,
        увы, Мари, как выговорить "много".

     

[Whitehound]

остальное:

  ХII

        что делает историю? - Тела.
        Искусство? - Обезглавленное тело.
        Взять Шиллера: Истории влетело
        от Шиллера. Мари, ты не ждала,
        что немец, закусивши удила,
        поднимет старое, по сути, дело:
        ему-то вообще какое дело,
        кому дала ты или не дала?

        Но, может, как любая немчура,
        наш Фридрих сам страшился топора.
        А во-вторых, скажу тебе, на свете
        ничем (вообрази это), опричь
        Искусства, твои стати не постичь.
        Историю отдай Елизавете.

        ХIII

        Баран трясет кудряшками (они же
        - руно), вдыхая запахи травы.
        Вокруг Гленкорны, Дугласы и иже.
        В тот день их речи были таковы:
        "Ей отрубили голову. Увы."
        "Представьте, как рассердятся в Париже."
        "Французы? Из-за чьей-то головы?
        Вот если бы ей тяпнули пониже..."
        "Так не мужик ведь. Вышла в неглиже."
        "Ну, это, как хотите, не основа..."
        "Бесстыдство! Как просвечивала жэ!"
        "Что ж, платья, может, не было иного."
        "Да, русским лучше; взять хоть Иванова:
        звучит как баба в каждом падеже."

        ХIV

        Любовь сильней разлуки, но разлука
        длинней любви. Чем статнее гранит,
        тем явственней отсутствие ланит
        и прочего. Плюс запаха и звука.
        Пусть ног тебе не вскидывать в зенит:
        на то и камень (это ли не мука?)
        Но то, что страсть, как Шива шестирука,
        бессильна - юбку он не извинит.

        Не от того, что столько утекло
        воды и крови (если б голубая!),
        Но от тоски расстегиваться врозь
        воздвиг бы я не камень, но стекло,
        Мари, как воплощение гудбая
        и взгляда, проникающего сквозь.

        ХV

        Не то тебя, скажу тебе, сгубило,
        Мари, что женихи твои в бою
        поднять не звали плотников стропила;
        не "ты" и "вы", смешавшиеся в "ю";
        не чьи-то симпатичные чернила;
        не то, что - за печатями семью -
        Елизавета Англию любила
        сильней, чем ты Шотландию свою
        (замечу в скобках, так оно и было);
        не песня та, что пела соловью
        испанскому ты в камере уныло.
        Они тебе заделали свинью
        за то, чему не видели конца
        в те времена: за красоту лица.

        ХVI

        Тьма скрадывает, сказано, углы.
        Квадрат, возможно, делается шаром,
        и, на ночь глядя залитым пожаром,
        багровый лес незримому курлы
        беззвучно внемлет порами коры;
        лай сеттера, встревоженного шалым
        сухим листом, возносится к Стожарам,
        смотрящим на озимые бугры.

        Немногое, чем блазнилась слеза,
        сумело уцелеть от перехода
        в сень перегноя. Вечному перу
        из всех вещей, бросавшихся в глаза,
        осталось следовать за временами года,
        петь на голос "Унылую пору".

        ХVII

        То, что исторгло изумленный крик
        из аглицкого рта, что к мату
        склоняет падкий на помаду
        мой собственный, что отвернуть на миг
        Филиппа от портрета лик
        заставило и снарядить Армаду,
        то было - - - не могу тираду
        закончить - - - в общем, твой парик,
        упавший с головы упавшей
        (дурная бесконечность), он,
        твой суть единственный поклон,
        пускай не вызвал рукопашной
        меж зрителей, но был таков,
        что поднял на ноги врагов.

        ХVIII

        Для рта, проговорившего "прощай"
        тебе, а не кому-нибудь, не все ли
        одно, какое хлебово без соли
        разжевывать впоследствии. Ты, чай,
        привычная не к доремифасоли.
        А, если что не так - не осерчай:
        язык, что крыса, копошиться в соре,
        выискивает что-то невзначай.

        Прости меня, прелестный истукан.
        Да, у разлуки все-таки не дура
        губа (хоть часто кажется - дыра):
        меж нами - вечность, также - океан.
        Причем, буквально. Русская цензура.
        Могли бы обойтись без топора.

        ХIХ

        Мари, теперь в шотландии есть шерсть
        (все выглядит, как новое, из чистки).
        Жизнь бег свой останавливает в шесть,
        на солнечном не сказываясь диске.
        В озерах - и по-прежнему им несть
        числа - явились монстры (василиски).
        И скоро будет собственная нефть,
        шотландская, в бутылках из-под виски.
        Шотландия, как видишь, обошлась.
        И Англия, мне думается, тоже.
        И ты в саду французском непохожа
        на ту, с ума сводившую вчерась.
        И дамы есть, чтоб предпочесть тебе их,
        но непохожие на вас обеих.

        ХХ

        Пером простым, неправда, что мятежным
        я пел про встречу в некоем саду
        с той, кто меня в сорок восьмом году
        с экрана обучала чувствам нежным.
        Предоставляю вашему суду:
        a) был ли он учеником прилежным,
        b) новую для русского среду,
        c) слабость к окончаниям падежным.

        В Непале есть столица Катманду.

        Случайное, являясь неизбежным,
        приносит пользу всякому труду.

        Ведя ту жизнь, которую веду,
        я благодарен бывшим белоснежным
        листам бумаги, свернутым в дуду.

[Ralenna]

В тинейджерском возрасте совершенно не переваривала поэзию Олега Ладыженского. Выросла, послушала ее в песенном варианте и поняла, что была не права...

БАЛЛАДА ПРИЗРАКОВ

                      Я -- призрак забытого замка.
                      Хранитель закрытого зала.
            На мраморе плит, испещренном запекшейся кровью,
                      Храню я остатки былого,
                      Останки былого.

                      Когда-то я пел в этом замке.
                      И зал в изумлении замер.
            А там, у парадных ковровых -- проклятых! -- покоев
                      Стояла хозяйка,
                      Стояло в глазах беспокойство.

                      Я -- призрак забытого замка.
                      Но память мне не отказала.
            И дрожь Ваших губ, и дрожание шелка на пяльцах
                      Врезались звенящей струною
                      В подушечки пальцев.

                      Вы помните, леди, хоть что-то?
                      Задернута жизнь, словно штора.
            Я адом отвергнут, мне райские кущи не светят,
                      Я -- призрак, я -- тень,
                      Наважденье,
                      За все я в ответе.

                      В прошедшем не призраку рыться.
                      Ваш муж -- да, конечно, он рыцарь.
            Разрублены свечи, на плитах вино ли, роса ли...
                      Над телом барона
                      Убийцу казнили вассалы.

                      Теперь с Вашим мужем мы -- ровня.
                      Встречаясь под этою кровлей,
            Былые враги, мы немало друг другу сказали,
                      Но Вас, моя леди,
                      Давно уже нет в этом зале.

                      Мы -- двое мужчин Вашей жизни.
                      Мы были, а Вы еще живы.
            Мы только пред Вами когда-то склоняли колени,
                      И в ночь нашей встречи
                      Вас мучит бессонница, леди!

                      Вокруг Вашей смятой постели
                      Поют и сражаются тени,
            И струны звенят, и доспехи звенят под мечами...
                      Пусть Бог Вас простит,
                      Наша леди,
                      А мы Вас прощаем.

БАЛЛАДА НОЧНОГО ВСАДНИКА

                 Изгибом клинка полыхая в ночи,
                 Затравленный месяц кричит.
                 Во тьме -- ни звезды, и в домах -- ни свечи,
                 И в скважины вбиты ключи.
                 В домах -- ни свечи, и в душе -- ни луча,
                 И сердце забыло науку прощать,
                 И врезана в руку ножом палача
                 Браслетов последних печать.

                 Забывшие меру добра или зла,
                 Мы больше не пишем баллад.
                 Покрыла и души, и мозг, и тела
                 Костров отгоревших зола.
                 В золе -- ни угля, и в душе -- ни луча,
                 И сердце забыло науку прощать,
                 И совесть шипит на углях, как моча,
                 Струясь между крыльев плаща.

                 Подставить скулу под удар сапогом,
                 Прощать закадычных врагов.
                 Смиренье, как море, в нем нет берегов --
                 Мы вышли на берег другой.
                 В душе -- темнота, и в конце -- темнота,
                 И больше не надо прощать ни черта,
                 И истина эта мудра и проста,
                 Как вспышка ножа у хребта.

ЗА КУЛИСАМИ

От пьесы огрызочка куцего
Достаточно нам для печали,
Когда убивают Меркуцио --
То все еще только в начале.

Неведомы замыслы гения,
Ни взгляды, ни мысли, ни вкус его --
Как долго еще до трагедии,
Когда убивают Меркуцио.

Нам много на головы свалится,
Уйдем с потрясенными лицами...
А первая смерть забывается
И тихо стоит за кулисами.

У черного входа на улице
Судачат о жизни и бабах
Убитый Тибальдом Меркуцио
С убитым Ромео Тибальдом.

РОМАНС

                      Я Вам не снился никогда.

                      Зачем же лгать? Увы, я это знаю.
                      И с пониманием внимаю
                      Решенью Вашего суда.
                      О чувство ложного стыда! --
                      Тебя я начал ненавидеть,
                      Когда, боясь меня обидеть,
                      Вы вместо <<нет>> шептали <<да>>.

                      Я Вам не снился никогда.

                      Любовь? Я поднялся над нею.
                      Я стал любви и Вас сильнее,
                      Но в этом и моя беда.
                      Рождая пламя изо льда,
                      Я жег опоры сей юдоли,
                      Вы были для меня звездою --
                      Гори, сияй, моя звезда!

                      Проходят дни, пройдут года,
                      Я, может быть, Вас вспомню снова,
                      Но пусть звучит последним словом:
                      <<Я Вам не снился никогда!>>
x x x

                   Разбиты стекла в нашем витраже
                   И не помогут жалобные речи.
                   Пора учиться тверже быть и резче,
                   Пора учиться говорить:
                   -- До встречи!
                   И знать, что мы не встретимся уже.

[otchelnik]

                    Кыта ( афористическое стихотворение)  Джами.
                                 
                                  1
Ты дружбы не води с людьми глупей тебя,
Достойнейшим всегда внимай, благоговея.
И сам не докучай тем, кто мудрей тебя :
И мудрый хочет быть с тем, кто его мудрее.
                                    2
Мне жалок этот мир! Здесь все к добыче льнет..
Никто задаром и рукой не шевельнет.
Но покажи кусок, и вмиг издалека
К нему протянется дрожащая рука,
За ней- еще одна, вот их сомкнулся круг…
И очутился ты в объятьях жадных рук!
                                   3
Некто задал вопрос : «Можно ль видеть Творца?»
Я ответил : «Начала в нем и конца…
Для одних Он- вселенная в вечном движеньи,
Для других- жалкий образ чужого лица»
                     4
Люди разным пророкам молитвы творят.
Люди зло совершают и благо творят.
Все деяния их так похожи на хворост
Для костра, на котором они же сгорят
                               5
Жадность губит людей и пороки плодит,
Всяк богатство умножить свое  норовит,
Забывая , что в жизни он просто песчинка :
Смерть подует, и прахом он будет покрыт.
                        6
Мир нравственных слепцов безмерно жуток ;
Так и не приняв жизни волшебство,
Они спешат набить желудок
И молят свет во здравие его.
                        7
Эй, ходжа  благочинный! Прими мой совет :
Прежде чем свою проповедь хочешь начать,
Убедись, будут слушать тебя или нет :
Если нет, так не  лучше ль тебе промолчать?