Московит - III

[Drago63]

В покоях наступила нехорошая, гнетущая тишина. Отец и сын хмуро, с жалостью и гневом смотрели друг на друга, и никто не решался первым заговорить.
-А про московского новика что скажешь? – наконец, вымолвил Богдан. – Что-то удалось узнать?
-Кое-что узнал. У него тоже мать умерла! – раздувая ноздри, с вызовом отозвался Тимош.
Гетман перевел дыхание, стараясь обуздать, загасить вспышку ярости. Больше всего хотелось ему в эту минуту ухватить первенца своего за грудки и сильно встряхнуть с криком: «В кого ты таким бессердечным уродился?!» Кулаки судорожно сжимались, прихлынувшая кровь молоточками стучала в висках.
-Ступай, - бессильно махнул рукой Богдан, придя в себя. – Вижу, сейчас толку от разговора не будет.
С болью смотрел вслед Тимошу, который поспешно направился к двери. Как хотелось воскликнуть: «Ты же моя плоть и кровь! Почему же не веришь мне? Елена - достойная жинка, она любит меня, любит всем сердцем!» Но промолчал…

------
Примерно в это же время дьяк Бескудников, разомлевший от роскошного ужина, хоть и постного, устроил допрос Степке Олсуфьеву.
-Так о чем ты с гетманенком говорил? Я видел, болтали вы изрядно… Ик! – фраза завершилась громкой икотой. Дьяк досадливо поморщился. Не стоило все же столько есть, ведь чревоугодие – смертный грех… А, ладно! Митрополит киевский благословил, стало быть, грех на нем. – Давай, выкладывай, да поточнее, слова не пропуская!
Ох, как же хотелось Степке отрезать, презрительно вскинув голову: «То не твоего ума дело, дьяче! Надо мной свое начальство есть, да куда повыше, чем ты!» Но пересилил себя, стал говорить, тщательно взвешивая каждое слово.
-В заложниках у басурман был? – переспрашивал дьяк. – Ну, это нам ведомо… Матери рано лишился? Вторую отцову жену не принял, не по душе пришлась? Ишь ты, молодой еще, а уж норов показывает, волчонок… Видать, мало пороли!
«Тебя – точно!» - сердито подумал новик, обидевшись за гетманенка.

[Drago63]

Я придирчиво оглядел готовое изделие. Потом взялся за отполированную рукоять рычага, потянул на себя. Выступ точно зашел за зуб шестерни, толкнул его, и горизонтальный круг, скрепленный железными полосами для пущей крепости и надежности, с легким сопротивлением повернулся на рассчитанный угол. Я еще несколько раз повторил процедуру, чтобы убедиться, что движение идет плавно, без «люфтов». Придраться было не к чему.
-Пусть пан первый советник не тревожится, все сделано точно по чертежам, из самых лучших материалов! – бодро отрапортовал Тадеуш. При подчиненных он всегда именовал меня полным титулом, хотя я много раз говорил, что в этом нет необходимости, можно обращаться просто: «Пан Анджей». Полковник упрямо мотал головой: «Не можно! Субординация!»
-Очень хорошо, – кивнул я. – Начинайте производство по данному образцу. А по документам, пусть эти изделия проходят, как… - Я напряг воображение, но оно, как назло, решило филонить. – Может, пан полковник предложит?..
Тадеуш наморщил лоб.
-Ну, разве что «карусель»!
-Почему именно карусель? – удивился я.
-Так ведь, проше пана, карусель тоже вращается, - развел руками молодой поляк.
-Хм! Ну, если так… Ладно, согласен!

[Drago63]

Глава 18.

Тоскливый, пронзительный вой раздался неподалеку, заставив уже почти уснувшую Елену вздрогнуть, сесть на толстой подстилке из лапника, застеленной попонами. Вместе со своей пани тотчас пробудилась и верная Дануська, испуганно охнув и закрестившись… Пение вожака стаи подхватил еще один волк, за ним – третий, четвертый. Заунывные, протяжные звуки разрывали ночную тишину, наводили гнетущую тоску, будто жалуясь на все обиды и несовершенства, творящиеся в этом грешном мире. Захрапели, задергались привязанные кони, мотая головами… Казаки, с трудом удержавшись от брани (рядом жинка гетмана, как-никак!) кинулись успокаивать их.
-Не тревожьтесь, пани, сюда не сунутся, - спокойно произнес Брюховецкий, подавляя зевок. – Волки, они умные. Понимают, что нас слишком много, и при оружии. Да еще костры горят, а огонь для дикого зверя – злейший враг.
-А если погаснут? – дрожа, спросила Елена.
-Не погаснут, до рассвета будем поддерживать! На то ночные дозорцы есть! – с чуть заметным раздражением пробасил Вовчур. Судя по выражению лица полковника, он искренне удивлялся, что приходится растолковывать элементарные вещи. – Пусть пани спит спокойно. Надо отдохнуть, и как следует, путь еще дальний.
Елена послушно забралась под медвежью шкуру, закрыла глаза. Проклятые волки, такой сон прервали, на самом интересном месте! Когда они с Богданом, обвенчавшись, вышли из церкви к ликующему народу. 
Повсюду – улыбающиеся, счастливые лица. Радостный гомон, смех… Люди, ликуя, приветствуют пана гетмана и пани гетманшу. Бьют пушки, звонят колокола.
И только один человек смотрит хмуро, исподлобья - Тимош. Точнее, пытается улыбаться, сделать вид, что тоже рад торжеству. Но глаза выдают с головой. В них – злость и ревность уже взрослого сына.
Ах, гадкий упрямец! Ведь точно так же глядел на нее в Суботове. Особенно после похорон Анны.
-Твоя мать, умирая, взяла с меня слово, что буду любить детей ее, как своих собственных, заботиться о них. Я поклялась! Пойми и поверь, дорогой, я всем сердцем люблю отца твоего. Он для меня – смысл жизни моей…
Говорила и понимала: слова ее пропадают впустую.
-Не верю! – зло отрезал тогда парубок. – Батько уже стар, а ты ему в дочки годишься. Не по любви ты к нему пришла, а по выгоде.
Хотелось вспылить, наговорить много сердитых и обидных слов. Но все-таки сдержалась. Может, потому, что в глубине души понимала: не так уж неправ Тимош.
------
«Господи, подскажи, вразуми: как убедить его? Какие слова найти? Ведь сын родной, продолжатель рода и дела моего! Добрый казак, ни храбростью, ни умом не обделен. Отчего же он не может родного отца понять?»
Богдан долго не мог заснуть, беспокойно ворочался. Уж, казалось, в таком святом месте, как Лавра, не может быть никаких тревог. Сами стены обители должны успокаивать, внушать одни лишь благочестивые мысли… Но перед глазами стояло упрямое и гневное лицо первенца, в ушах звучал его осуждающий голос. Не любит Тимош Елену, не доверяет ей, и хоть что делай! Или… Гетман содрогнулся, ужаленный страшной мыслью, никогда прежде не приходившей на ум. Или как раз любит, поэтому так и ведет себя?! Страшась и чувств своих, и отцовского гнева?
-О Боже, да что на ум-то приходит! – торопливо перекрестился Хмельницкий. – Не может того быть! Он же мал еще…
«Мал? – тотчас издевательски откликнулся внутренний голос. – Ты себя вспомни в его годы! Неужто к дивчинам да жинкам не тянуло? Кого обманываешь?»
Гетман схватился за голову.
-Господи, за что так караешь меня? – простонал он с мукой. – Будто мало забот да хлопот! Неужели еще придется с родным сыном враждовать?!
------ 
Глаза Тимоша сияли, голос дрожал:
-Люблю я тебя! Безумно! Сразу же полюбил, едва только увидел в Суботове. Словно обухом по голове… Все внутри перевернулось, свет Божий в глазах померк, одно только было ясно: ни на одну другую жинку даже не взгляну. Что же ты сделала со мной, ненаглядная, коханая… Проклинал тебя, пытался забыть, но лишь крепче прикипал!
Елена, с ужасом чувствуя, как предательски слабеют ноги, и разливается тепло по всему телу, пробовала вырваться, но с тем же успехом могла пытаться разомкнуть железный обруч.  Объятия гетманенка становились лишь крепче, его жаркое дыхание сводило с ума. Женщина ощущала, как бешено колотится сердце молодого казака, сгорающего от необузданной страсти, и как эта страсть передается ей.
-Я жена отца твоего… Опомнись! – взмолилась она со слезами. – Приди в себя! Не губи свою душу!
-И слышать ничего не хочу. Ты должна быть моей! Гетманская булава прельстила? Власть, почет, золото да наряды? Но ты же молодая, тебе еще мужская ласка нужна. А надолго ли батька хватит? Он же стар, скоро помрет… - лихорадочно шептал гетманенок.
-Постыдись, что говоришь! Пусти! Закричу…
-Хотела бы, давно бы закричала, - усмехнулся Тимош и жадно прильнул к ее губам…
Елена попыталась оттолкнуть его, затем покорно замерла, а через несколько мгновений ответила на поцелуй со всей страстью молодой пылкой женщины. Ее руки обвили шею гетманенка, притянули к себе.
«Что я делаю, о Езус? Что делаю-ю-ю…» - успела она еще подумать, а потом последние благоразумные мысли покинули голову. Она даже не думала сопротивляться, когда Тимош легко, словно маленькую девочку, поднял ее на руки и понес к ложу. Затем позволила раздеть себя, сама помогая расстегивать крючки и распускать шнуровки, сгорая от нетерпения.
А потом… Треск выломанной двери, бешеный рык Богдана, его безумные глаза…
Елена проснулась с диким криком, переполошившим весь лагерь. Даже волки, продолжавшие выводить свои пронзительные, тоскливые рулады, с испугу замолчали.

[Convollar]

Волков напугать - это надо уметь! Однако, сны какие сны сняться Елене! 

[Drago63]

Сны как сны (имхо) Нормальные. Женские... 
----- 

Дануська спросонок, не разобравшись, в чем дело, тоже подняла было крик: «Спасите!» Но быстро умолкла и кинулась успокаивать пани. Елену бил нервный озноб, стучали зубы, глаза вылезали из орбит. Женщина дрожала всем телом, всхлипывая и лихорадочно озираясь по сторонам.
Вовчур вскочил с лапника, схватился было за саблю, потом, узнав,  в чем причина переполоха, досадливо сплюнул и снова улегся, натянул сброшенный кожух, пробурчав несколько фраз, в которых самым мягким словом было: «бабье!» То же самое сделал Брюховецкий, правда, употребив слово «жинки».
-Пани, пани, все в порядке! Ничего страшного не случилось… - твердила Дануська, поглаживая руку Елены. – Хвала Езусу, все благополучно, нет никакой опасности.
-Простите, панове! – всхлипнула будущая гетманша. – Мне приснился кошмар. Матка Бозка, какой кошмар! – Ее голос задрожал и прервался.
-Бог простит, - с заметным недовольством отозвался Вовчур, зевая. – Со всяким могло случиться. А теперь пусть пани постарается заснуть и обойтись без кошмаров!
Елена чуть не разрыдалась в полный голос от такого безразличия к ее страданиям. Ах, какой грубиян! А глупая Дануська еще хвалила его: заботливый, мол, внимательный…
Снова послышался волчий вой. Негромкий, почти робкий. Даже с какими-то обиженными нотками. Будто зверь возмущался: мало того, что всякие двуногие притащились в его лес, так еще и орут, пугают, не дают спокойно повыть на Луну.

[Drago63]

Маршалок Адам Казановский вернулся домой после разговора с королем и канцлером уже в поздний час, чувствуя себя хуже некуда. Голова раскалывалась от боли, перед глазами словно мелькали мушки, в ушах нарастал звон. Из последних сил расстегнул застежку плаща, подбитого куньим мехом, сбросил на руки слуге, и тут же пошатнулся, лишь чудом удержавшись на ногах. В глазах потемнело.
Прислуга подхватила пана маршалка, не дав упасть, и подняла истошный крик. Эльжбета, торопливо выйдя из своих покоев и едва бросив взгляд на побагровевшее лицо мужа, приказала немедленно уложить его в постель и звать лекаря.
-Ох, Адам… - всхлипывала она, ломая руки. – Погубит тебя эта служба! Может, лучше уйти в отставку? Я не хочу становиться вдовой в двадцать восемь лет!
Казановский пытался ответить, но из-за лютой боли, ломившей в затылке и висках, только хрипел что-то невнятное. Полегчало ему лишь после того, как добрая порция темно-багровой крови стекла в таз. Пан маршалок даже попробовал улыбнуться, чтобы успокоить перепуганную жену.
-Все в порядке, дорогая… Мне уже гораздо лучше! И боль почти прошла, и говорить могу. Дай Езус здоровья пану лекарю!
-Желаю того же ясновельможному пану коронному маршалку, - отозвался медик, укоризненно качая головой. – И вновь со всей убедительностью прошу поберечь его здоровье, которое внушает мне серьезные опасения! Пану маршалку нельзя так нервничать и переутомляться. Дело лишь чудом не дошло до апоплексического удара. Если бы я хоть немного опоздал с кровопусканием…
-Храни нас Матка Бозка от такого великого несчастья! – воскликнула Эльжбета, осенив себя крестным знамением. – Адам, ты должен прислушаться к тому, что говорит пан, и хорошо отдохнуть. Неужели нельзя хоть на краткий срок покинуть Варшаву и пожить в любом нашем маетке? Там тихо и спокойно, тебя не будут нервировать государственные дела и бесконечные назойливые просители... Умоляю, сделай так!
Пан Адам с тяжелым вздохом медленно покачал головой. Не мог же он объяснить супруге, что именно сейчас, после принятого на совещании у короля плана действий, это исключено, абсолютно исключено!

[Drago63]

Глава 19.

Въезд русского посольства в Белую Церковь получился столь же торжественным, как и в Киеве (разумеется, с учетом разницы размеров и населения этих городов). Точно так же звенели колокола, гремели пушки, звучал радостный многоголосый гомон, а на площади перед главным собором выстроилась большая депутация из священнослужителей и мирян, громко восхваляющая московского государя. Дьяк Бескудников давно смирился с судьбою, решив валить в случае чего всю вину на самозваного гетмана: тот, мол, все устроил, не предупредив, а возражать было поздно.
Вволю насладившись проявлениями людского восторга, Хмельницкий велел ехать в замок.
-Там, дьяче, устроим тебя, как самого пышного гостя! А когда хорошенько отдохнешь с дороги, о делах потолкуем, - сказал он, подпустив в голос должное количество почтительности.
Степка и гетманенок старались не глядеть друг на друга. По дороге из Киева они опять поссорились. На сей раз, серьезно.
Новик мысленно клял себя последними словами. Дернул же черт полезть с сочувствием, видя, как расстроен Тимош! Хотел как лучше, а получилось... Известно же: не стоит лезь в чужую душу без спроса. Но жалко стало гетманенка, да еще это поручение государево: «Стать другом!» А разве друг смолчит при виде горя? Потому и начал выпытывать у Тимоша: что стряслось, по какой причине хмурый вид…
А тот вспылил: не твое дело, не лезь, куда не просят! После чего разозлился и новик, причем нешуточно. Слыханное ли дело: на посланца самодержавного царя и великого князя Всея Руси какой-то сопливый щенок смеет голос повышать! И пошло-поехало… Даже кучер не вытерпел и одернул: не дай Боже, ясновельможный гетман с дьяком московским услышат их свару, что тогда будет?!
------

-Тадик, я тебя не узнаю! Неужели это так трудно? Ты не хочешь сделать приятное жене, которая носит твое дитя? – голос Агнешки дрожал от искренней обиды.
Полковник Пшекшивильский-Подопригорский был близок к тому, чтобы высказать горячие сочувствия тестю, столько лет прожившему с матерью любимой женушки. А заодно выразить опасения, не станет ли Агнешка с годами похожей характером на свою родительницу. Но удержал усилием воли слова, уже висевшие на языке.
-Милая, ну к чему снова заводить разговор об этом? Ты же знаешь, я и так на многое смотрю сквозь пальцы. Но, согласись, всему есть предел! - молодой поляк развел руками. – Понимаю, что тебе скучно, и пани Анне тоже. Однако чтобы почтенные замужние женщины играли в карты…
-И что же тут плохого? – уперла в округлившиеся бока руки брюнетка. В ее голосе отчетливо прорезались нотки матери, урожденной Занусской, когда та была не в духе.
-Такое занятие не для благородных женщин! – нахмурился Тадеуш. – Кажется, я в прошлый раз объяснил это предельно ясно. В конце концов, ты моя жена и обязана слушаться.
-Мужской шовинизм, как есть! – вспыхнула Агнешка.
-Прости, не понял? – насторожился полковник.
-Я сама, честно говоря, не вполне понимаю, что это значит. Но так иной раз говорит пани Анна, когда за что- то злится на мужа… Ну, Тади-и-ик! – умоляюще заныла Агнешка, с чисто женским искусством сменив тон и выбрав самую эффективную тактику. – Неужели ты не знаешь, что женщин в тягости нельзя волновать и расстраивать?! Ты хочешь, чтобы я обиделась, плакала, и ребеночку стало плохо?!
Тадеуш растерянно оглянулся по сторонам, будто прося совета или поддержки, хотя в комнате больше никого не было.
-Ну… Если ты дашь слово, что никто не узнает о том, что вы с пани Анной играете в карты…
-Никто! Маткой Бозкой клянусь, никто! – восторженно взвизгнула брюнетка и расцеловала мужа. – Мы умеем хранить тайны.
-А служанка? Ты же сама говорила, что в этот… как его…
-Преферанс!
-Да, преферанс… Что в него играют втроем или даже вчетвером!
-Она тем более не проболтается. Женщина степенная, умная. Ой, Тадик, спасибо тебе! Ты такой хороший! – Агнешка даже захлопала в ладоши от восторга. - Теперь я, наконец, научусь, как надо цеплять паровоз на мизере.
Полковник выпучил глаза.
-Э-э-э… Как понять твою фразу? Я таких чудных слов сроду не слыхивал!
-«Мизер» - это когда ты обязуешься не взять ни одной взятки, - охотно пояснила Агнешка.
-Так игроки в преферанс еще и берут взятки?! – ахнул Пшекшивильский-Подопригорский, схватившись за сердце. – Упаси Езус от такого срама! Позор на всю Речь Посполитую!
-Да нет же! Ты неправильно понял… Я тебе потом как-нибудь подробно объясню, – рассмеялась жена. – Уверяю, никакого позора в том нет. А что такое «паровоз» и куда его цепляют, сама до сих пор не знаю. Пани Анна говорила, но я не запомнила… Но, наверное, это что-то очень интересное!

[Drago63]

К удивлению и радости новика, первым на примирение пошел Тимош. Постучав в дверь комнаты, которую отвели для Степки, он переступил порог с виновато-упрямым видом. И глядя в сторону, произнес – с натугой, будто каждое слово из него клещами выдирали:
-Ты уж не серчай, ладно? Сам понимаю, что виноват. Хочешь – обругай, только зла не держи. А то на душе так погано…
-Не держу! – великодушно махнул рукой новик. – Ты тоже не серчай, что без спросу в душу полез. Просто увидел, что ты чем-то обижен, вот и захотелось помочь.
-Эх… - тяжело вздохнул гетманенок. – Тут не обида, а скорее, горе. И никто не поможет. Коль уж так вышло, что у батька пелена на глазах.
Степка, хоть и с опаской (а ну, как снова поругаются?), все же решился спросить:
-Ты с отцом поссорился? Из-за той бабы?
-Из-за нее, проклятой! – сверкнул глазами Тимош. – Господи, зачем она только явилась к нам на хутор, попалась батьку на глаза! Из-за нее все беды и случились… - Гетманенок мотнул стриженой по-казацки головой, будто пытался отогнать подступающую ярость. В следующую секунду спохватился, не наговорил ли лишнего: - Только ты никому не сказывай! Батько узнает, пуще прежнего на меня осерчает.
-Не скажу! Вот крест святой! - пообещал Степка и в самом деле, перекрестился. – Да ты садись, чего стоишь в дверях-то… Как говорится, в ногах правды нет.
Гетманенок поначалу отнекивался (мол, заглянул ненадолго), затем все же присел на лавку. Было видно, что он сильно переживает и хочет выговориться.
-Я ничего выпытывать не стану, - на всякий случай, поспешил заверить новик. – Хочешь – расскажи, что тревожит, а не хочешь – твоя воля.
Тимош тяжело вздохнул.
-Не верит мне батько, - дрожащим от горечи голосом произнес он. – Думает, я ее не люблю из вредности или от обиды за покойную мать. Так нет же, истинный Христос, нет! Просто я вижу: скверная она, хитрая. Из тех, что мягко стелет, да жестко спать. А батько ослеплен, чуть ли не святой ее считает!
-Может, все же ошибаешься? – осторожно предположил Степка. – Не зря говорят: «чужая душа – потемки». А ну, как она на самом деле добрая и хорошая? Ведь не просто же так твой отец ее полюбил!
-Так молодая, красивая, как же не влюбиться в нее! Да еще при хворой жинке… Мать-то в последние годы и не вставала почти. Ты сам подумай – воскликнул вдруг Тимош, сверкнув глазами, - будь она хорошей, люби батька по-настоящему, разве бы я молвил хоть слово поперек? Да ни за что! Понимаю, что мать-то уже не вернешь, а батько – не святой… Он мне так и сказал вчера: иной муж, наверное, до конца жизни хранил бы верность покойнице, а я не из железа сделан и не монах. Я же все понимаю, не хлопчик глупый. Потому и молчал в Суботове, даже когда мать еще… - Тимош вдруг умолк на полуслове, неумело сделав вид, будто поперхнулся.
«Стало быть, твой отец взял ее в полюбовницы еще при живой жене, - сделал вывод Степка. – Грех, конечно, но это не моего ума дело».

[Drago63]

-Ну, что тут сказать… - пожал он плечами. – Отец родной, не чужой человек. А Господь заповедал, чтобы дети отцов слушались да почитали. Может, он и впрямь ошибается, но ежели ты будешь против, только хуже сделаешь! И себе, и ему.
-Понимаю, - кивнул Тимош. – Все понимаю! И жалко батька, и такая злость порой берет! Ведь храбр, умен, прозорлив, многие тысячи за ним готовы идти куда угодно, хоть на лютую погибель. А эта змея будто околдовала его, разума да зрения лишила.... Как бы отвадить от нее, ума не приложу… – гетманенок вдруг умолк на полуслове, а в его глазах загорелся какой-то чудный, нехороший огонь. Он испытующе поглядел на Степку. – Слушай, ты бы хотел, чтобы мы сдружились?
Новик чуть не подскочил, словно уколотый шилом пониже спины. Но все же взял себя в руки.
-Хотел бы, конечно! – произнес, стараясь не показать восторга.
«Слава Богу! Похоже, поручение государево удастся выполнить. Да еще так быстро и легко! Ай да Степка Олсуфьев, ай да щучий сын!»
-Тогда, как друга прошу: следи за нею в оба! Как приедет сюда, глаз не спускай! Меня-то она опасается, знает, что разгадал ее натуру, а ты – человек новый, тебя бояться не станет. Опять же, из чужих краев. Жинки – они же любопытные, им всюду нос сунуть нужно, все разузнать. Вот и говори с ней, про город свой стольный рассказывай, про тамошние порядки… А сам прислушивайся, запоминай, что скажет, да как бы между делом, невзначай, выпытывай: по доброй ли воле она с нашего хутора сбежала, или ее и вправду силой увезли, любит ли батька по-настоящему, иль только притворство… Сможешь? – гетманенок с надеждой уставился на Степку.
-Я вообще-то с бабами дела особо не имел… - промямлил растерявшийся Степка. – Но раз тебе нужно, постараюсь!
«В конце концов, мне велели искать подходы к людям, близким к самозваному гетману… А полюбовница – уж куда ближе!»
-Спасибо тебе! Не забуду! – расплылся в доброй улыбке Тимош. – Так мы друзья отныне?
-Друзья! – охотно отозвался новик.
«Батько будет доволен. Задружились с лазутчиком московским! А заодно и мое дело сделаем…» - подумал гетманенок.
------

Много испытаний вынес за свою не такую уж и долгую жизнь полковник Лысенко. И рубился с врагами столько раз, что можно сбиться со счета, и ранен был неоднократно, и богатую добычу брал, и даже стоял связанным перед катом с секирою, ожидая неминуемой смерти. Но никогда еще не было ему так тяжело! Втайне проклинал он и злую судьбу, что вздумала столь жестоко над ним посмеяться, и гетмана, который не нашел другого человека для деликатного поручения, и бисову жинку эту, которая, как назло, оказалась ангельски красивой, встревожив его загрубелую душу и ожесточившееся сердце, и себя самого. Матерый казак, ужас для врагов, а раскис, словно глупый мальчишка! Жинка покоя лишила! Тьфу, позорище-то какое…
Странное дело: Дануська, хоть тоже красива была, молода, и женской статью удалась отменно, не пробудила в нем за долгую дорогу никакого желания. Вовчур и сам не позволил себе ни малейших вольностей, и казакам строго-настрого запретил, под страхом суровой кары. Конечно, те все же украдкой скользили по Дануське похотливыми глазами, будто раздевая и лапая, но полковник понимал: вот с этим бороться бессмысленно, ведь из плоти и крови сделаны, не железные. Смотреть – черт с ними, пусть смотрят, даже грешат мысленно. Но только когда жинка одетая! Застав одного казака за подглядыванием, Вовчур от всей щедрой полковничьей души вытянул его канчуком поперек спины, посулив в следующий раз выпороть так, что три дня ни лечь, ни сесть не сможет.
-Она вместе с нами приказ пана гетмана исполняет! Значит, относись к ней, как к сестре. Ясно?
Когда судьбе было угодно устроить их встречу на глухой лесной дороге, когда Дануська пронзительно закричала: «Пани Елена!», полковник испытал лишь безмерное удивление, быстро сменившееся радостью, что гетманскую просьбу удалось выполнить, да еще столь легко. Присматриваться к жинке поначалу было недосуг: люди, напавшие на нее, в первые мгновения не разобрались, что казаков гораздо больше, попытались дать отпор, и пришлось вразумить их саблями. А он сам сошелся в поединке со странным человеком в шляхетской одеже, вроде бы защищавшим гетманскую полюбовницу! Хорошо, что лишнего греха на душу не взял, удалось оглушить.
А потом… Посмотрел на лицо жинки, лежавшей на снегу в беспамятстве, возле которой металась и причитала Дануся, и словно теплая волна прошла по сердцу, смывая корку, наросшую за долгие годы. Боже, какая красавица! Ах, ясновельможный гетмане, ну и любимец фортуны! Что на поле боя, что на перине мягкой… А уж когда пани Елена, очнувшись, улыбнулась ему, полковник со страхом почуял, как начало гореть от смущения лицо. Потому и настоял на немедленном возвращении, даже без мести гетманскому обидчику, собачьему сыну Чаплинскому. Как-нибудь после, от кары не уйдет.

[Drago63]

Обратный путь выдался сущей мукой. Вовчур старался как можно реже смотреть на красавицу, лишившую его покоя, а на привалах и ночлегах устраиваться подальше от нее. Без устали повторял себе: «Это – жинка батька Хмеля, вождя и благодетеля нашего!» Но все было тщетно. Ангельское овальное личико с пронзительными темно-серыми глазами неотступно стояло перед его мысленным взором, пробуждая желания, от которых скрипел зубами храбрый полковник и сжимал кулаки. А уж во сне… Что только ни делала с ним окаянная жинка! Рассказать кому – не поверят… Да и мыслимо ли рассказывать о таком? Даже попу на исповеди не посмеешь признаться, язык от стыда отсохнет!
Помрачнел Вовчур. И без того лицо его было суровым, будто из камня вытесанным, а теперь и вовсе могло в страх вогнать. Казаки, чуя, что полковник не в духе, старались вести себя тихо и не лезть на глаза. Один лишь Брюховецкий не обращал на это никакого внимания. Потому, что сам был одержим точно такими же заботами. И все тот же грешный сон, приснившийся ему в придорожной корчме, упорно повторялся каждую ночь. А главное, сводила с ума не менее грешная мысль: может, нужно было махнуть рукой на приличия, галантность, и даже на чувство благодарности к Хмельницкому, и воспользоваться любезным приглашением пани, разделив с нею постель, когда они останавливались на ночлег в маетках да корчмах? Прилег бы на самый краешек, подальше от искусительницы… а там уж наверняка случилось бы то, что завещано самой природой. Или сразу, или немного погодя, но случилось бы! Она же сама этого хотела, в том нет сомнений. Может, не надо идти наперекор зову сердца и плоти? Ах, эти бисовы правила хорошего тона, чтоб им… Хмельницкий все равно ничего бы не узнал!

Глава 20.

«Карусель» привела Вишневецкого в восторг. Князь сиял и не жалел похвальных слов:
-Матка Бозка, и снова – как просто, но эффективно! Это же будет лавина огня, настоящая лавина! Пусть оружие малой мощи, но на близком расстоянии, да в таком количестве… Я очень доволен.
«Ну, попроси хоть что-нибудь! – снова влез внутренний голос. – Ты же сам знаешь, милость начальства – штука переменчивая… А звание и поместья в любом случае останутся. Или не хочешь сыну титул передать?!»
Естественно, ему пришлось тут же снова отправиться по давно проторенному маршруту. Во-первых, не люблю, когда мне указывают. Во-вторых, еще неизвестно, сын ли родится. Приборов для УЗИ в той эпохе не было, так что пола будущего ребенка мы с Анжелой не знали. С тем же успехом, на свет может появиться девочка. В-третьих, я все-таки очень опасаюсь, все ли пройдет благополучно, так что лучше мне про ребенка вообще не напоминать. В-четвертых… Ну, не привык я выпрашивать у начальства награды, не привык, и все тут!
-А как пан думает назвать сию новинку? – с интересом спросил Вишневецкий.
-Пулемет! – машинально ляпнул я, все еще поглощенный мыслями о будущем прибавлении семейства. – Потом, конечно, спохватился, но было уже поздно. Как с теми «гениальными виршами».
-Пулемет? – задумчиво повторил князь, «переваривая» незнакомое слово. – Гм! В самом деле, ведь пули буквально летят градом, словно их кто-то мечет… Очень хорошее сравнение! Пусть так и будет. Пан полковник согласен? – он повернулся к Тадеушу.
-Э-э-э-… Мой помощник не сразу ответил, потом почему-то вздрогнул и смущенно закашлялся. – Проше ясновельножного, задумался… Мне внезапно пришла в голову одна мысль, касающаяся гимна нашей конной артиллерии. Там как раз хорошо подойдет это слово!
-У талантливого начальника и подчиненные такие же! – одобрительно кивнул Иеремия, пребывавший после успешной демонстрации нового типа оружия в самом добром расположении духа. – А что за мысль, если не секрет?
Тадеуш неуверенно перевел взгляд на меня:
-Пусть пан Анджей не сердится… Конечно же, я не дерзаю вставать на один уровень с ним, да это и невозможно! Просто мне показалось, что в нашем гимне очень хорошо прозвучит новый куплет. Осенило внезапно, будто молния в голове сверкнула!
-Какой куплет? – насторожился я.
-И с налета, с поворота,
По толпе врагов густой
Метко бьет из пулемета
Пулеметчик молодой! – продекламировал Тадеуш своим сильным, звучным тенором.
-Отменно! – восхитился Иеремия! – Просто отменно!
Я судорожно сглотнул воздух. Хорошо, конечно, что хоть не «по цепи»…
«Плагиаторы хреновы!» - возопил возмущенный голос издалека.

[Drago63]

-Как хотел бы я, чтобы случилось чудо, и великий государь Московский своими глазами мог узреть, сколь любит и почитает его наш православный народ! – воскликнул Хмельницкий. – Но увы, одному лишь Создателю подвластны чудеса. Поэтому рассчитываю на тебя, дьяче! Уж не сочти за труд и сам расскажи в Москве, как все видел. Я, конечно, государю о том отпишу, но ведь одно дело, когда посторонний человек пишет, и совсем другое – когда посол рассказывает… - гетман чуть заметно усмехнулся, лукавые искорки загорелись в глазах. – Ведь правда же?
-Правда, истинная правда! – с трудом одолевая дремоту, кивнул дьяк, разморенный после обильного ужина.
К столу были поданы не только постные блюда, но и скоромные. На возражения Бескудникова, Хмельницкий заверил, что-де сам митрополит киевский дал ему благословение, указав, что гости, прибывшие издалека, приравнены к странникам, а странники могут нарушать пост, не совершая тем греха. В Лавре, в священном месте, было неловко воспользоваться этим разрешением, но здесь-то не храм Божий, а мирское жилище! Дьяк, всегда любивший обильно и сытно покушать, внял этим доводам, решив: «Если что – грех не на мне, а на митрополите!» И отдал обильную дань яствам. Гетман и приглашенные к обеду особы - генеральный писарь Иван Выговский, полковники Кондрат Бурляй и Силуян Мужиловский – тоже вкусили от многих блюд, и немало. А где ж эти видано, чтобы под добрую трапезу, да не выпить! Особенно, если произносятся тосты за здравие великого государя русского, и семейства его, и сына – наследника престола… Тут уклоняться – себе дороже, даже если знаешь, что трезвая голова нужна!
Словом, когда из трапезной перешли в иные покои, дабы вести разговор, ноги у дьяка предательски заплетались, а стены перед глазами так и норовили куда-то сдвинуться. Натолкнувшись на косяк в просторном дверном проеме, Бескудников запоздало спохватился: «Пить надо было меньше!» Но что толку сожалеть о сделанном?
-Не раз посылал я в Москву письма, прося великого государя принять войско Запорожское и народ наш под его высокую руку, - продолжал Богдан. – Безмерно счастлив был и горд, когда царь русский удостоил меня милостивым ответом, похвалив и меня, и моих людей за усердие в защите святой веры нашей и за храбрость в борьбе с ее притеснителями. Письмо то храню как святыню, благоговейно устами к нему прикасаясь, будто к иконе! – (Выговский лишь чудом удержался от ехидной усмешки, вспомнив, как раздраженно отреагировал гетман на эту похвалу царскую). – Теперь же, к великой радости нашей, государь оказал нам еще большую честь, прислав посла своего! Говори же, дьяче, мы внимаем с надеждой и нетерпением! Что велел передать нам царь русский? Соизволит ли он, милостивец наш и благодетель, откликнуться на просьбу и взять нас под высокую руку свою?
Наступила тишина. Дьяк, в голове которого шумел хмельной ветер, отчаянно постарался сосредоточиться.
-Государь приказал передать, что отнесся к просьбе вашей со всем вниманием и видит все великие выгоды, кои могут проистекать из оного события. Защита веры православной – святое дело, богоугодное, и в том он готов оказать любую помощь, какая только будет возможна. И точно так же решила вся Боярская Дума.
-Слава царю русскому! – воскликнул Хмельницкий. И остальные дружно подхватили: «Слава!» Бескудников с трудом удержался от страдальческой гримасы: так заболела голова от шума. Поднял руку, показывая, что еще не закончил.
-Однако же помочь вам напрямую – значит, неминуемо пойти на войну с Речью Посполитой. И вот тут уже в Боярской Думе единогласия нет.

[Drago63]

Да и государь в сомнениях… Враг-то силен! А еще с юга постоянные угрозы. Многие бояре так государю и говорят: гетман войска Запорожского, мол, просится под твою царскую руку, а сам пребывает в союзе с нечестивыми басурманами, от коих столько зла перенесло государство наше! Погоди, погоди… - замахал руками Бескудников, видя, что Хмельницкий вскинулся, готовый возразить. – Государю ведомо, что ты не по доброй воле так поступаешь, а только по необходимости. Однако же, сей союз иным боярам не нравится... Ик! – речь дьяка прервала икота.
-Истинную правду сказал ты, лишь по необходимости суровой! – горячо воскликнул Хмельницкий, воспользовавшись наступившей паузой. – Иначе разве пошел бы я на союз с гололобыми нехристями?! Надо было тыл свой обезопасить да лишние сабли добыть.
Бескудников, вновь запоздало попеняв себе за чревоугодие, кое-как пересилил икоту.
-Потому государь наш пребывает в нелегких раздумьях. Он хоть и самодержец, и помазанник Божий, а к боярам прислушиваться должен. Опять же, уж не взыщи за правду, как бы ни хотел он прошение твое удовлетворить, а по всему выходит, что и ты, гетман, и все войско твое – мятежники, бунтари. Веру святую нашу кто притесняет? Магнаты! А ты против кого поднялся? Не только против сих нечестивцев, но и против всего государства!
-Так ведь магнаты в Речи Посполитой – и есть государство! Коль всю власть себе забрали! – вскричал Богдан. Полковники дружно поддержали. Промолчал только Выговский.
-То и государю, и многим боярам ведомо, - кивнул Бескудников. – Но есть и те, которые шумят: «как это так, из-за бунтарей рисковать!» И их тоже понять можно… Вот посуди: если бы на Руси вспыхнул бунт против самого царя, а иной король из зарубежья поддержал этих воров, до чего дело бы дошло? До войны! – дьяк со вздохом пожал плечами. – А ежели каким-то чудом сохранился бы мир, то как к этому королю относиться? Ясное дело, как к врагу.
Выдержав паузу, дьяк продолжил, понизив голос, словно опасался лишних ушей:
-Потому, гетман, помощь тебе будет оказываться, но пока что негласная. Пороху, свинца и прочего боевого запаса проси, сколько хочешь. Слава Богу, в том недостатка у государя нет. Нужны будут пушки – и те пришлем. Хлеб для людей твоих? Или овес для лошадей? Только сообщи, сколько потребно – дадим! Ежели кто из детей дворянских пожелает тебе помочь в святом деле, постоять за веру православную, мешать в том не будем. Государь распорядится, чтобы их через рубеж пускали свободно. И не токмо их, боевых холопей - тоже. А вот чтобы помогать открыто, рискуя ввязаться в войну – нужна серьезная причина. Очень серьезная. Чтобы крикунам в Думе рты заткнуть… Понимаешь?

[Drago63]

-Понимаю, дьяче! Великое спасибо государю. А что до серьезной причины, так вот же она: злоумышление князя Вишневецкого против царя, против всей державы вашей! – торопливо воскликнул гетман. – Кстати, выполняя волю государя, готов отправить в Москву ляха, о коем он спрашивал. Как в обратный путь собираться станешь, и его с собой возьми.
-Ляха? – наморщил лоб Бескудников, стараясь вспомнить фамилию. Винные пары громко шумели в голове, мешая сосредоточиться. – Как его, дай Бог памяти…
-Беджиховский! – подсказал гетман. – Тот самый, что о гнусных замыслах князя Яремы поведал. Я приказал проверить, правду ли он говорил, или брехал с испугу. Лазутчиков подсылали, к самому логову Яреминову. Действительно, есть при его дворе московит, сделанный первым советником, с бабой-самозванкой. И бережет их князь пуще глаза, даже специальную крепость для них выстроил, вроде узилища… Это ли не причина, дьяче? – настойчиво повторил Хмельницкий. – Один из магнатов решил новое Смутное время на Руси устроить!
-Так-то оно так… - пожал плечами Бескудников. – А все же недостаточно! Король-то всегда сможет отпереться: знать ничего не знаю, своеволие князя, а я к тому непричастен. Вот если бы, к примеру, было прямое оскорбление священной особы государя нашего, да не со стороны одного лишь Вишневецкого, или Потоцкого, иль другого магната, а вся Речь Посполитая оказалась бы замаранной… Тогда – другое дело!
-А ежели мы добудем доказательства такого оскорбления? Решится государь открыто помогать нам? – не отступал Хмельницкий.
Дьяк многозначительно улыбнулся.
-Полагаю, вот тогда решился бы. И все бояре в Думе согласятся, поскольку оскорбление помазанника Божьего прощать нельзя. Бесчестие для всей державы!
-Спасибо за ответ, дьяче, - гетман склонил голову, пряча торжествующую усмешку.

[Drago63]

-Кроме того, - продолжал Бескудников – есть бояре, кои не уверены, хватит ли у тебя сил противостоять коронному войску. Хотя про твои победы под Желтыми Водами и Корсунем всем ведомо, и про славное дело под Пилявцами – тоже, а пребывают в сомнениях! Мол, силы больно уж неравные. Потому сам государь повелел мне: полки твои осмотреть и убедиться, что они в должном виде, что в оружии и конях недостатка нет. Конечно, если на то будет твое согласие! – поспешно добавил дьяк, видя, как недовольно нахмурились полковники и генеральный писарь. – Можешь и отказать, то твое право, но тогда государю будет труднее переубедить упрямцев.
-Ни о каком отказе и речь быть не может! – тотчас заявил Хмельницкий, выразительно взглянув на сподвижников своих. – Желание государя русского для нас священно. Я распоряжусь, чтобы в Белой Церкви был устроен большой смотр. А захочешь – и в Киеве! На сей раз туда не с малыми силами явимся, все войско приведу. Представляешь, какое благолепие будет?
Дьяк Бескудников, живо представив свою персону в центре этой «благолепной» картины и последующую реакцию Речи Посполитой, замотал головой:
-Нет, нет, довольно и Белой Церкви! Не хочу ехать в Киев!
-Как скажешь, дьяче, - кивнул гетман. – А покуда полки будут собираться, отдыхай с дальней дороги и чувствуй себя, как дома. Все дни будут пышные пиры! Как обещал: попотчую такими блюдами, что и в самой Москве не сыскать.
-Так пост же… - для порядку попробовал заупрямиться Бескудников.
-А у нас позволение светлейшего митрополита, запамятовал, дьяче? – лукаво усмехнулся Богдан. – Нам этот грех отпущен заранее! Однако, я вижу, устал ты, в сон клонит. Покоями доволен, удобны ли?
-Вельми доволен, - отчаянно борясь с зевотой, отозвался утомленный дьяк. – Покои отменные, за что тебя благодарю от сердца... И впрямь, глаза слипаются, уж не взыщи. Ох, слаб человек плотью, слаб и грешен…
-Так не буду утомлять тебя. Ступай почивать, с Богом. А о делах в иные дни потолкуем… Времени у нас достаточно. Гей! – Хмельницкий хлопнул в ладони. Торопливо вбежали джуры. – Возьмите пана посла под руки, да с великим бережением отведите в покои его!
Когда Бескудников покинул трапезную, гетман начал отдавать распоряжения:
-Панове полковники! Велю вам проследить, чтобы на смотру ваши полки были в лучшем виде! Одежа да обувь  – опрятная, оружие – исправное, сбруя - новая! Кони чтоб вычищенными были, гривы да хвосты – расчесанными! За то лично отвечаете. Нам надо, чтобы царский посол увидел силу нашу! Не оборванцев каких, не разбойников, а грозных воинов. Иване, - повернулся Хмельницкий к генеральному писарю – такой же приказ перешлешь командирам всех иных полков. И вот еще: искать неустанно любые книги, грамоты, письма, где бранят особу государя русского. Во всех замках, маетках, архивах… где только можно! О том, Иване, тоже полковникам отпиши, да предупреди, чтобы языки не распускали.
«И Верещаке тоже надо сие поручить, - подумал Богдан. – Пусть поищет в Варшаве и в иных городах».

[Drago63]

Впрочем, можно выложить еще немного... 
------------- 

Глава 21.
Дни тянутся невыносимо медленно, а скука одолевает, только когда нечего делать. Если человек по-настоящему занят, у него нет ни времени, ни сил, ни желания скучать, задумываться о бесполезности своего существования или несовершенстве мира сего.
Поэтому мы с Тадеушем чувствовали одну только здоровую усталость и мечтали лишь о том, чтобы хорошо выспаться и отдохнуть. В отличие от наших благоверных. Анжела и Агнешка уже не просто скучали – готовы были лезть на стенку от тоски. Может, и полезли бы, если бы не мешали уже весьма заметные «животики»… Мира и спокойствия в семействах это, как легко можно понять, не добавляло.
«Развлечений им нужно! Хоть каких-нибудь!» - думал я, все-таки испытывая чувство вины перед женой и ее подругой. Поэтому уговорил Тадеуша выучить правила игры в преферанс и тоже принимать участие в карточных «греховных забавах». Без всякой служанки, раз уж можно играть вчетвером. Мой помощник поначалу отнекивался: «Срам на всю Речь Посполитую!», потом кое-как дал себя убедить. Окончательно сломил его сопротивление довод:
-Мне, первому советнику князя, не зазорно, а пану полковнику, значит, зазорно! Из этого я должен сделать вывод, что пан Тадеуш ставит себя выше меня?
Поляк яростно замотал головой, словно отгонял беса-искусителя:
-Упаси Матка Бозка, ни в коем разе! Даже в мыслях не имел!
Вот так и начались наши «преферансные посиделки». К моему (и не только моему) удивлению и удовольствию, Тадеуш быстро вошел во вкус. Поначалу, конечно, делал огрехи, на которые реагировал с истинно польской горячностью: «Ах, тысяча дьяблов! Опять ошибся с раскладом!» Но вскоре стал играть на вполне приличном уровне.
Однако, одних карт все-таки мало…
-Может, вам калейдоскопы привезти? – спросил я однажды, когда Агнешка стала жаловаться, что и вышивка, и даже чтение осточертели им с пани Анной (прости, Езус!) – Хоть развлечетесь.
-Привези! – загорелась Анжела.
-О чем речь, проше пана Анджея? – удивилась Агнешка.
И тут я чуть не огрел себя по лбу. Болван! Первые-то калейдоскопы появились лишь в начале 19-го века!
-Э-э-э-… Речь идет о весьма занимательной вещице, которая пользуется большим успехом у высших сословий в Москве! Пусть пани представит небольшую трубочку, куда смотрят одним глазом… - я кое-как растолковал принцип действия «занимательной вещицы».
После чего пришлось поклясться всеми святыми, что это чудесное изделие будет в скором времени изготовлено.  Агнешка так загорелась, что ни в какую не желала ждать, пока его доставят из далекой Москвы!
-Умоляю пана Анджея… Мне не терпится увидеть это чудо! Ах, поскорее бы!
-И для княгинюшки изготовь подарочный экземпляр, не забудь! – с медовой ядовитостью уточнила любимая блондинка.
Я мысленно застонал… Совет хороший, спору нет, но снова придется лезть на пресветлые Гризельдины очи.