Московит - III

[Drago63]

Convollar, 

-----
Чем ближе было к рубежу государства Московского, тем реже попадалось жилье. Мало кто рисковал тогда селиться между Большой и Белгородской засечными чертами. Люди, посланные туда по приказу государя, всеми правдами и неправдами старались осесть в городских посадах, под защитою стен и ратников. Сел было совсем мало, хоть земля здешняя, жирная и черная, родила щедро. Про такую землю говорят: воткни палку - телега вырастет! Но даже храбрый и сильный мужик призадумывался: много ли толку с богатого урожая, ежели басурмане накинут аркан на шею и в далекий Крым уволокут?!
Пусть и были возведены повсюду сторожевые крепости, и несли службу на рубежах дозоры, а известно ведь: береженого и Бог бережет. Слишком уж часто тревожили крымчаки стремительными беспощадными набегами, каким-то чудом просачиваясь в малейшую щель, безошибочно отыскивая слабо укрепленное место. Проснешься ночью от всполохов пожара, конского топота и гортанных, ликующих воплей: "Алла!", тогда поздно будет бежать и прятаться. И самого заарканят, и жену, и деток. Одна надежда, что перехватят хищников на обратной дороге, отобьют взятый полон. А ну как не перехватят, не отобьют? Тогда приведет горькая судьба на рынок в Кафу, где разлучат с родными и продадут поодиночке. Хорошо еще, если купят для работы в доме или в саду. Но так везет немногим... Куда вернее, что подпадешь на турецкую галеру, чтобы тяжеленным веслом ворочать с рассвета до заката, и подставлять голую спину под плеть. Или, упаси Боже, лишат мужского естества и в гарем к сластолюбивым басурманам, надзирать за ихними бабами, чтобы не баловали... Тьфу ты, сохрани и помилуй...
Бабы, в свою очередь, пуще смерти боялись попасть в те же самые гаремы, на поругание нехристям. Слухи о татарской неволе ходили страшные, а сколько в них было истины, и сколько вымысла, никто не знал. Неизвестность же всегда пугает больше всего.
Дьяк Бескудников тоже нервничал, опасаясь, что посольство может попасться крымчакам, которых именно в это время занесет нелегкая на приграничные земли. Правда, государевы посланцы ехали с сильной охраной, но кто их знает, этих псов гололобых, в каком количестве они нагрянут! Сам издергался, словно на иголках сидел, и бедного Степку вконец замучил. Новик с немалым трудом пересилил окаянное желание все-таки врезать дьяку пару раз.
"Спокойно, спокойно... - твердил сам себе. - Господь терпел, и нам велел!"

[Drago63]

«Услужливый дурак опаснее врага!» - кратко, точно и образно написал как-то дедушка Крылов. Святая правда.
Нет, я ни в коем разе не считал Тадеуша дураком. Но как же был раздосадован! Как мне хотелось высказаться от души, чтобы у молодого полковника уши опухли!.. А, ладно, он же не со зла, хотел, как лучше. С другой стороны, тот самый Медведь, увековеченный великим баснописцем, тоже хотел, как лучше. Друг прилег отдохнуть, а тут проклятая муха все садится то на нос, то на лоб, то на щеки… Ее сгоняешь, а она снова! Вот мишенька со всей дурной медвежьей силушки и шарахнул по этой мухе. Здоровенной каменюкой. Когда она снова уселась спящему другу на лоб…
Я ограничился тем, что вложил в свой взгляд, устремленный на первого помощника, всю гамму чувств. Видимо, он получился красноречивым, поскольку Пшекшивильский-Подопригорский, слава Богу, наконец-то запнулся на полуслове, перестав восхвалять поэтический талант своего начальника.
-Ах, как пан первый советник снова приятно удивил меня! – тут же воскликнула Гризельда. – Пан не откажет прочесть эти вирши? Я просто жажду ими насладиться!
-Э-э-э… - Я мучительно размышлял, как бы избежать столь высокой чести. – Мне неловко…
-Скромность – прекрасное качество! – одобрительно кивнул князь, пребывавший после сытного ужина в самом благодушном настроении. – Особенно у такого храброго и умелого воина. Однако, не зря говорится, что все хорошо в меру. Присоединяюсь к просьбе моей крулевны! Пусть пан без всяких стесений прочитает свое творение.
-И я прошу о том же! – подхватил простодушный полковник. – Як бога кохам, такие строки можно слушать бесконечно!
Я мысленно простонал… И приступил к зачитыванию пушкинского шедевра. Всем своим видом демонстрируя, что «не хвастовства ради, а токмо волею» собравшейся за столом компании, во главе с сюзереном.
«Глаза бы мои не глядели!» - прокомментировал, не удержавшись, противный внутренний голос.
Глаза Гризельды увлажнились, коралловые губки слегка приоткрылись, на щеках заиграл румянец… Она уставилась на меня с восторженным благоговением, как верующий на чудотворную икону.
«Следи за лицом, дура! – возопил я, страстно мечтая, чтобы до нее дошел этот телепатический призыв. – Князь же сейчас обо всем догадается!» Продолжая твердить про голубые небеса, великолепные ковры, зеленеющую сквозь иней ель и прочие природные красоты.
-…и берег, милый для меня! – закончил я, наконец.
-Матка Бозка… - выдохнула княгиня. – Какой шедевр!
-Гениально! Поистине гениально! – подхватил Вишневецкий.
-Ах, если бы я был наделен одной лишь сотой долей такого таланта! – всплеснул руками Тадеуш.
«Стыд и срам! - сурово резюмировал внутренний голос. – Ладно, иду, иду… Меня уже нет!»
-Только по-настоящему влюбленный мужчина мог создать такие восхитительные строки! – голос Гризельды дрожал от волнения и восторга. – Поистине, счастлива та пани, для которой они предназначены! Пан первый советник написал их для своей супруги, полагаю?
-Нет, не для нее… - смущенно промямлил я. Прежде чем догадался, что надо было дать утвердительный ответ! А потом похолодел.
Во взгляде княгини, устремленном на меня, на какую-то долю секунды смешалось восторженное потрясение и необузданная страсть. Потом Гризельда – хвала Создателю! – взяла себя в руки. Наше счастье, что мой господин и повелитель в этот самый миг не смотрел на свою жену. Иначе даже самый тупой человек мог насторожиться. А уж князя Иеремию не посмел бы назвать тупицей и злейший враг.
«Чертовы бабы!» - мысленно простонал я. Решила, дурочка, что сии вирши посвящены ей! В результате любовного томления на расстоянии!
-Ах, молодость, молодость… - понимающе улыбнулся князь. – Что же, неведомая нам прелестница пробудила в пане замечательный талант!
-Замечательный, истинно замечательный, як бога кохам! – подхватил мой помощник, сияя.
Мне страстно захотелось взять со стола массивное серебряное блюдо и огреть его по голове. Вечер был безнадежно испорчен. Ни вкусные яства с восхитительными винами, ни похвалы князя уже не могли улучшить настроения.

[Convollar]

Вот к чему при водит воровство чужих шедевров!
Попал, как кур в ощип!

[Drago63]

Совершенно верно! 
Незачем посягать на чужую интеллектуальную собственность. 

[Drago63]

Глава 10.
Государь Всея Руси с умилением и страхом (как часто бывает, особенно поначалу) входил в роль отца. А также законного супруга, на коего вдруг повеяло холодом. Тем самым, который особенно болезнен и раздражителен для любого мужчины, даже увенчанного шапкою Мономаха.
Первенец его, нареченный Дмитрием, рос хилым, болезненным, почти не ел и постоянно плакал, хотя был окружен лучшей заботой, какую только можно было устроить в целом государстве. Царица-мать, и без того долго оправлявшаяся после родов, от этого нервничала, сходила с ума от беспокойства, часами молилась до исступления, плохо спала, что на пользу ее внешности и характеру отнюдь не пошло. Царь, мучительно разрываясь между обуявшими его чувствами – отцовской тревогой, жалостью к жене и плотским вожделением к ней же, сам стал нервным и придирчивым. В том числе и потому, что оное вожделение пока пропадало втуне. Мария Ильинична теперь жила одними лишь мыслями о сыночке, махнув рукой на христианские обязанности законной жены.  А для успокоения совести, отговаривалась тем, что, мол, «не окрепла еще». И по-прежнему советовала мужу смирять искус постом да молитвенными бдениями.
Она не решалась признаться, что ее терзает страшное сомнение: не являются ли вечные хвори младенца Дмитрия высшей карой за подлый поступок боярина Морозова. Ведь если бы он не подкупил девку, что готовила Евфимию Всеволожскую к венцу, не выйти бы ей, Милославской, за государя! Мария Ильинична гнала эти мысли, убеждала себя, что Морозов-то и должен отвечать за свой грех, а она в чем виновата? Но все было напрасно.
Царь, в свою очередь, нередко задумывался: может, болезни сына – Божье наказание за то, что худо управляет государством? И до бунта в собственной столице дело довел, пусть даже главная вина лежит на Морозове. И никак не может решиться, брать ли под свою высокую руку братьев православных, что в Речи Посполитой против магнатов-беззаконников и утеснителей святой веры поднялись… Неужто Создатель прогневался, что царь русский до сих пор не поддержал Хмельницкого?! Но ведь поддержишь - война! А враг силен и упорен… А в казне – дыра на дыре… А южные рубежи под постоянной угрозой крымчаков…
«Подожду, с чем вернутся посланцы от самозваного гетмана, а там видно будет! – убеждал себя Алексей Михайлович. И снова, в который уже раз, вздыхал: - Ох, как тяжко бремя царское!»
Для успокоения совести, а также, чтобы хоть немного выплеснуть обуявшую его злость, велел написать Яну-Казимиру, недавно избранному королем Речи Посполитой. В послании почти дословно перечислил (беря за образец письма Хмельницкого) все обиды, наносимые магнатами вере православной, а также указал на непростительное поведение князя Иеремии Вишневецкого, который, по достоверным сведениям, «пригрел при своем дворе двух беглых из государства Московского людишек, полу мужеского и женского, кои предерзостно осмелились…»
Далее шли перечисления прегрешений «подлеца Андрюшки Русакова» и сообщницы его, «бабы-самозванки». Самое невинное из которых тянуло на вечную каторгу. После битья кнутом и клеймения, разумеется…
Текст был составлен в достаточно вежливых выражениях: как-никак, королю письмо предназначено, хоть и выборному, и ограниченному в правах (смех один,  а не король, прости, Господи). Но лязг металла в нем слышался отчетливо.
-Посмотрим, что ответят! – недобро усмехнулся царь.

----------
Посланцы государевы, о коих он соизволил вспомнить, тем временем уже были на полпути от Курска к Белгороду. И чем меньше было расстояние до рубежа, тем больше беспокоился дьяк. Да к тому же его переполняла злость на курского воеводу, отнесшегося к московскому визитеру без всякой робости и угодничества. Тот или впрямь не знал за собой никаких грехов, или не счел нужным искупать их подобострастием. А уж более чем прозрачный намек дьяка насчет предоставления девки для постельных утех разозлил его нешуточно.
-Негоже государеву посланцу о таком молвить и даже думать! – сурово отрезал, сдвинув кудлатые брови. Казалось, даже пышная борода встопорщилась от негодования. – Стыд и срам! Может, в Москве это обычное дело, а здесь мы благочестие блюдем и порядки у нас строгие.
Степка с трудом удержался от злорадной ухмылки, видя, как обескураженно вытягивается физиономия Бескудникова.
«Что, съел?» - так и подмывало сказать.
Дьяк, обманувшийся в ожиданиях, снова сорвал злость на новике. Олсуфьев только стискивал зубы, страстно желая, чтобы Бескудников чем-то сильно провинился, впал в немилость к государю и был с позором изгнан со службы. А еще лучше – угодил бы на дыбу. Это для начала… А уж потом!!!
С немалым трудом прогнал заманчивые мысли. Надо терпеть. Дело государево – прежде всего. И так повезло несказанно, из множества худородных новиков его выбрали!

[Drago63]

Данило Чаплинский, все еще прикованный к постели и беспомощный, как младенец, пришел в себя, вспомнил, что случилось, после чего попытался заговорить. Как божилась потом покоивка, сидевшая у изголовья, первыми словами, сорвавшимися с губ пана, было имя супруги его, в сочетании с такой руганью, какую и от пьяных хлопов-то нечасто услышишь. Бурный порыв страстей утомил раненого, и он снова впал в забытье, бессильно закрыв глаза. И пробудился как раз в тот момент, когда лекарь, за которым срочно послали, показался на пороге опочивальни.
-Где она?! – прохрипел подстароста чиригинский, невероятным усилием оторвав голову от подушки. – Где эта…
Снова раздались слова, в приличном обществе недопустимые. Лекарь поморщился, захлопотал, укладывая Чаплинского обратно и требуя, чтобы тот оставался неподвижным. С такой раной на голове, и пытаться встать! Да еще гневаться! Сейчас снова может открыться кровотечение! О чем только пан думает, точнее, чем?! Он желает угробить себя, чтобы пани стала вдовою?
Такой аргумент подействовал. Видимо, до затуманенного рассудка дошло, что проклятая «дьяволица» в этом случае не только избежит заслуженной кары, но и станет полновластной хозяйкой маетка! Пан Данило кое-как успокоился. После чего, с трудом ворочая языком (вспышка гнева не прошла бесследно), приказал покоивке немедленно привести сюда эту… Судя по его лицу, ему очень хотелось добавить пару слов покрепче, но то ли смутился присутствия лекаря, то ли по какой другой причине, но все-таки воздержался от ругани. И с омерзением прошипел:
-Пани!
Покоивка растерянно охнула, прижала ладони к щекам, будто инстинктивно защищаясь от оплеухи. Хотя пан сейчас был настолько слаб, что и руку поднять бы смог лишь с огромным трудом.
-Пшепрашем пана… Так ее же нет! Уехала!
-К-куда?! – хриплым клокочущим голосом произнес Чаплинский, глаза которого тотчас свирепо вспыхнули.
-Один Езус ведает, куда! – всхлипнула перепуганная баба. – Поехала к пану лекарю, чтобы о чем-то спросить, и пропала! На другой вечер, как пана ранили! И до сих пор – ни слуху, ни духу… Мы уже всю округу обшарили, всех спрашивали, кого могли – как в воду канула!
-А-а-а!!! – зарычал шляхтич, стиснув кулаки.
-Требую, чтобы пан успокоился! Иначе я снимаю с себя всякую ответственность! – нахмурился медик. – Пан сейчас не в том состоянии, чтобы…
-К-кучера сюда! Живо, пся крев! Запорю всех насмерть! – перебив его, прохрипел пан Данило. Казалось, клокочущая ярость придала ему сил.
После допроса кучера, трясущегося, как осиновый лист, кое-что прояснилось. Да и лекарь, видимо, решивший, что уговаривать упрямца – и себе, и ему дороже, подтвердил, что кучер являлся в его дом и спрашивал, примет ли он в столь поздний час пани, обеспокоенную состоянием раненого мужа. А после согласия вдруг прибежал снова и заявил, что возок вместе с пани исчез! Уехала, не дождавшись ответа.
-Дьяволица… - простонал шляхтич. У него было лицо, как у безумца. – Исчадие преисподней! Искать! Найти и вернуть! Силой, если упрется! Иначе, клянусь ранами Езуса, всех на пали посажу! В погоню, живо! Я вас, сукиных…
Голос прервался. С хриплым, протяжным стоном Чаплинский запрокинул голову и лишился чувств. Повязка быстро набухала кровью.
Лекарь ахнул, вполголоса помянув упрямого осла и матушку пациента.

[Convollar]

Голос прервался. С хриплым, протяжным стоном Чаплинский запрокинул голову и лишился чувств. Повязка быстро набухала кровью.

Так и помереть недолго!

[Drago63]

Голос прервался. С хриплым, протяжным стоном Чаплинский запрокинул голову и лишился чувств. Повязка быстро набухала кровью.

Так и помереть недолго!

Для него это было бы лучшим исходом.

[NNNika]

Большое спасибо за продолжение.
Шокировало поведение Андрея. Ведет себя не как зрелый мужчина, а как прыщавый пятиклассник. Что казалось бы проще, чем сказать: "Извини, о пушках задумался, твой вопрос не расслышал. " И все нет проблемы. А теперь уж все сложнее стало. Противнее всего, что он не свою дурость винит, а на Тадеуша злится, как будто тот обязан был заподозрить в любимом начальнике жалкое брехло. И княгиню дурой считает, а сам даже не пытается подумать, как с наименьшим ущербом выпутаться. Переутомился что-ли?

[Drago63]

Большое спасибо за продолжение.
Шокировало поведение Андрея. Ведет себя не как зрелый мужчина, а как прыщавый пятиклассник. Что казалось бы проще, чем сказать: "Извини, о пушках задумался, твой вопрос не расслышал. " И все нет проблемы. А теперь уж все сложнее стало. Противнее всего, что он не свою дурость винит, а на Тадеуша злится, как будто тот обязан был заподозрить в любимом начальнике жалкое брехло. И княгиню дурой считает, а сам даже не пытается подумать, как с наименьшим ущербом выпутаться. Переутомился что-ли?

Спасибо за внимание! Рад, что нравится.
"1. Командир всегда прав.
2. Если командир не прав, см. п.1."   
Старая армейская мудрость.

[Drago63]

-Пан Анджей сердится на меня? – смущенно спросил Тадеуш. – Езус свидетель, никакой лести и в мыслях не было! Только восхищение, искреннее восхищение!
-Нет, не сержусь.
Боюсь, голос прозвучал не очень-то искренне… На самом деле, сердился. Не столько на моего помощника, сколько на себя самого.
Было чертовское искушение во всем признаться. Мол, так и так, задумался утром о своем и плохо расслышал вопрос, касающийся авторства «виршей», поэтому и ответил машинально, не думая. А потом отступать было уже поздно: побоялся попасть в неловкое положение и уронить свой авторитет... Но переборол его. Ибо, как гласит старый армейский анекдот, согласно пункту первому, командир всегда прав, а согласно пункту второму, если он неправ, то следует еще раз прочитать пункт первый.
Полковник вздохнул. Наступила неловкая тишина, прерываемая лишь топотом множества копыт и скрипом полозьев.
Несмотря на настойчивые уговоры князя, мы не остались ночевать в его поместье и сразу после ужина отправились домой. Отговорившись тем, что хоть жены и знают, где мы находимся, а все же лишний раз волновать их в таком деликатном положении не стоит. Вишневецкий нехотя согласился, только дал дополнительную охрану.
-Вы мне слишком дороги! А время позднее… Как говорится, береженого и Бог бережет.
Стоял бодрящий морозец. Прямо перед нами ярко горел Сириус, справа от которого разместилась исполинская фигура Ориона. Я машинально вгляделся в линию из трех едва заметных звезд, обозначавших меч, стараясь увидеть крохотное сероватое пятнышко вокруг средней из них – знаменитую Большую Туманность.
-Все-таки пан рассержен, - с грустью резюмировал Пшекшивильский-Подопригорский. – Прошу прощения, я не хотел!
-Бросьте, пане! – поморщился я. – Не за что извиняться. Честное слово, дело не в этом!
-А в чем же тогда?
-Э-э-э… Ну, вот сам не могу объяснить! Почему-то стало тяжело на душе, а по какой причине – одному Богу известно.
-Это плохой знак, - очень серьезно сказал молодой полковник. – Видимо, пану грозят нешуточные неприятности! Надо быть предельно осторожным.
«Спасибо, утешил!» - вздохнул я про себя.

[Drago63]

Глава 11.
В маетке Чаплинского все слуги носились, как растревоженные муравьи. Крутой нрав пана был хорошо известен, и испытать на себе его злобу никому не хотелось. Правда, перед тем, как выполнить его приказ и помчаться в погоню за беглянкой, следовало решить: куда именно?
После долгих расспросов, криков и ругани управителю, возглавившему «следствие», удалось выяснить, что пани сразу же после первого визита лекаря отчего-то велела проследить за тем самым шляхтичем, который едва не отправил на тот свет ее супруга. Это уже была какая-никакая ниточка. Тут же нашелся и слуга, выполнявший приказ пани. Он рассказал, в какой корчме остановился Брюховецкий, покинув маеток после поединка.
-Наверняка с этим шляхтичем бежала! – не удержавшись, выпалила старшая покоивка, которая терпеть не могла Елену.
Поначалу управитель отмахнулся от слов «глупой бабы», но слуги, подававшие на стол в тот день, когда случилась ссора между Чаплинским и Брюховецким, в один голос заявили, что пани вела себя очень подозрительно. Словно подзуживала гостя, чтобы не случилось примирения, к которому толкало прочее «пышное панство».
-От такой всего можно ждать! – поддержала их старшая кухарка. – Она же верную камеристку свою по щекам отхлестала и вышвырнула за ворота! Как собаку какую-то, прости, Матка Бозка… Как вспомню Дануськины слезы, да ее слова: «Не поминайте лихом, помолитесь за меня», сердце кровью обливается от жалости! – Она даже всхлипнула, будто не шипела в свое время за спиной Дануськи: «Белоручка, панская прихлебательница!» - Точно, к шляхтичу тому побежала, с ним и уехала, бесстыжая!
-Ты язык-то придержи, пока его тебе не укоротили! – нахмурился управитель. Но решил на всякий случай съездить  в ту самую корчму и потолковать с хозяином.
Корчмарь поначалу упирался: мол, шляхтич тут точно ночевал, но следующим утром, едва рассвело, уехал, даже без завтрака, так спешил куда-то… А никакой пани не было, упаси Матка Бозка! Управитель, придя в отчаяние из-за того, что ниточка может порваться без всякой пользы, повысил голос, грозя корчмарю суровыми карами за сокрытие правды. Мол, речь идет о попытке мужеубийства, и всякий, кто помогает злодейке избежать заслуженного наказания, становится соучастником ее преступления. При виде испуга, мелькнувшего в глазах хозяина корчмы, возликовал: похоже, на правильном пути!
-Признавайся, пока не поздно! Она ведь была тут, верно? Была?! Не скрывай, не то большую беду на себя накличешь! Хорошо еще, если только тюрьмой отделаешься, а могут и повесить.
-Б-была… - кое-как промямлил корчмарь. – Велела никому не говорить…
-Ну-ка, выкладывай все, до донышка! – решительно потребовал управитель.
Через несколько минут у него была вся необходимая информация. Да, пани явилась в корчму, глубокой ночью, без сопровождающих и даже без прислуги. Ужасно неприличный поступок! До чего докатилась Речь Посполитая… Мало того, потребовала провести ее в комнату, где спал посторонний пан!!! Клялась, что дело срочное, что речь идет о человеческой жизни, даже целый злотый дала, чтобы корчмарь не препятствовал. Вместе с тем паном и уехала, причем так спешно, будто за ними кто-то хотел гнаться.
-Куда они уехали? В какую сторону?! – рявкнул управитель.
-А вон в ту! – и испуганный корчмарь указал на юг.

[Drago63]

-Послы от государя русского к твоей гетманской милости едут! – доложил Выговский. – Вот, только что грамоту доставили. Скоро будут на землях твоих.
Хмельницкий нетерпеливо выхватил протянутый лист, вчитался, стараясь унять заколотившееся учащенно сердце.
-Дождались, наконец-то! Хотя… - брови гетмана недовольно насупились. – Дьяк Бескудников во главе. Не боярин даже – простой дьяк! Да, невысоко ценит меня государь всея Руси.
На лицо Богдана наползла тень. Он покачал головой, словно отгоняя дурные мысли.
-Не бери близко к сердцу, пресветлый гетмане! – заторопился генеральный писарь. – Ты же сам говорил, что у царя Алексея руки связаны вечным миром с Варшавой. Поэтому если и станет нам помогать, то втайне и помалу, лишь для вида… - Выговский вкрадчиво понизил голос. – Пусть твоя гетманская милость вспомнит мои слова, сказанные под Львовом! Раз из Москвы помощи нет, надо выторговать выгодные условия у Сейма. Сейчас у нас на руках все козыри, можно давить и требовать…
-Я помню твой совет, Иване. И храню в памяти, - кивнул Хмельницкий. – Ежели другого пути не будет, так и поступлю. Но сперва, все-таки поговорю с дьяком и с другими посланцами. Узнаю, с чем их государь московский прислал. Может, невеликий чин – лишь для того, чтобы не злить короля и Сейм раньше времени. Дай-то Бог!
Гетман перекрестился. Генеральный писарь торопливо последовал его примеру.
-А что с этим советником и с его спутницей-самозванкой, которых пригрел Ярема? Хоть что-то новое удалось узнать? – спросил Богдан.
Выговский сокрушенно развел руками:
-Несколько раз отправлял я лазутчиков, выбирая самых лучших! Чтобы и умелыми были, и осторожными, и разумными… Ни с чем вернулись, уж не прогневайся, пане гетмане! Достоверно известно лишь, что Яремин советник засел в крепости, наспех сооруженной, в самом сердце волынских владений князя. И баба его там же. Попасть в крепость – нечего и пытаться, стража бдит днем и ночью. Пускают лишь тех, кого знают в лицо, или посланцев князя с его грамотами. Каждую подводу, каждый воз осматривают со всем тщанием, нигде не спрячешься.
Хмельницкий недовольно хмыкнул:
-Так что же, советник этот так и сидит в крепости бирюком, даже носа наружу не высовывает?
-Если и выезжает, то лишь с сильной охраной. И с нею же возвращается. Приказ самого Яремы!
-Да, хорошо бережет его князь… Видать, он для него и вправду очень важен! Ну, а люди этого самого советника? Неужто по шинкам не ходят?
-В том-то и дело, что нет! Шинкари сами диву даются… Все, что нужно, туда привозят, а выхода нет никому.
-Однако! – гетман удивленно покачал головой. – Да что же там творится, в крепости этой окаянной?! Может, нечистой силой пахнет? Тьфу! Сохрани и помилуй… Ну, а что хоть в округе об этом слышно? Неужели поселяне языки не чешут? В тех же шинках…
-Еще как чешут, милостивый гетмане! – вздохнул Выговский. – Хоть и с опаской, страшась Яреминого гнева. Болтают разные вещи, вплоть до таких, что впору креститься и шептать: «Чур меня!» Наши люди все слышали. Да много ли толку от этих сплетен… Болтают, к примеру, что из-за ограды часто доносился гром, будто пушки палили. Ну что за нелепица! С какой стати внутри крепости из пушек бить? Или того пуще: будто бы этот советник приказал готовить для Яремы великое множество лошадей, и кормить их под пушечный грохот. Ну не глупость ли?!
-Погоди, погоди… - насторожился Хмельницкий. – А вот об этом надо поразмыслить!

[NNNika]

Большое спасибо за продолжение.
Неужели Хмельницкий догадается о тачанках?

[Drago63]

 
Хмельницкий, конечно, был умным, хитрым и проницательным человеком (иначе в такой обстановке, напоминавшей смесь серпентария и психлечебницы, в какой ему пришлось жить и действовать, он просто бы не выжил). Но заходила ли его проницательность так далеко?  Узнаем по ходу сюжета...