Сын тирана (AU по "Возвращению с местью")

[Артанис]

Арунс тяжело вздохнул и потупил глаза, чувствуя  себя гораздо хуже, чем если бы казнь предстояла сразу.
- Мне нечего сказать жителям Рима: я перед ними страшно виноват и признаю это. Я не прошу прощения, потому что вы не простите, и будете правы. Предательство не искупить словами. Но я прошу тебя, царь, пощадить тех, кто был со мной. Они не так уж виноваты, это я втянул их, а остальное довершили щедрые обещания и жажда славы. Они больше не повторят своих ошибок. Прости их, царь!
Турн долго и пристально глядел на Арунса, будто изучая его.
- Я вижу, ты изменился: способен теперь заботиться не только о себе, но и о других. Это тебе зачтется, - заметил он, по-прежнему не объявляя никакого решения, ни об Арунсе, ни о других подсудимых,  которых пока не было здесь. - Это все? Больше тебе нечего сказать?
- Нечего... Впрочем, нет, царь! Если можешь, позволь мне проститься с царицей Эмилией. Вот у нее я действительно хотел бы просить прощения. Что с ней? Фламин Арпин сказал мне, что она тяжело больна...
Этого ему говорить не следовало! Гнев и раздражение Турна, и так с трудом сдерживаемые, теперь, наконец, нашли себе выход, а упоминание о болезни жены стало для него последней каплей. Турн стремительно бросился к Арунсу - даже воины и приближенные непроизвольно отшатнулись, увидев царя в тот момент.
- Ты спрашиваешь, что с ней, подлый выродок? Тебя вправду удивляет, до чего ее довело твое предательство? И ты еще хочешь увидеть ее, чтобы добить своими лживыми оправданиями, мерзкий паук? Почему ты раньше не подумал о той, что воспитала тебя как сына, раньше, чем продал нас этрускам? Скажи спасибо, что она просила пощадить тебя, предатель! - и с последним возгласом он с размаху ударил кулаком в лицо Арунсу. Тот покатился по полу, точно сломанная кукла.
Альбина страшно закричала, решив, что Арунс мертв. Она хотела уже броситься к нему, но мать удержала ее. Ей осталось лишь бессильно смотреть, как рабы подняли оглушенного и окровавленного Арунса, захлопотали, приводя его в чувство.
Царь безучастно смотрел на происходящее, не радуясь и не жалея, что ударил Арунса. Несмотря ни на что, он все же успокоился, что не убил бывшего воспитанника, хотя бы ради Эмилии. Он тяжело дышал, чувствуя, как саднят его раны под доспехами поверх повязок.
К царю, сильно хромая, приблизился Спурий, жестоко израненный в последней битве. Военачальника лихорадило от ран, но он отказался лечь в постель, не допуская, чтобы все самое важное прошло без него.
- Не раскаешься потом, если сейчас пощадишь его? - спросил он тихо.
- Нет, - Турн покачал головой. - Похоже, с ним и вправду что-то происходит, и казнить его сейчас будет ошибкой. Жизнь покажет. Дадим ему время, может быть, он чему-то научится. Это уже не тот Тарквиний.
- Ты царь, тебе решать, - ответил Спурий. - Но, что до меня, я все-таки и впредь был бы с ним осторожнее. Хорошо, что у меня только одна дочь и нет сыновей. Не хотел бы я теперь поменяться местами с Брутом, Виргинием и родителями прочих подлецов. Лучше уж быть куском сырого мяса, как сейчас, - он пошатнулся и упал бы, не поддержи его Турн.
Взглянув на Брута, сидевшего не поднимая глаз, за весь день не произнесшего ни слова, Турн вынужден был согласиться со своим полководцем: трудно найти что-то хуже, как быть отцом заговорщика. Хотя и наличие одних дочерей, если подумать, не гарантировало безопасности, примером тому служила царица Туллия, бывшая еще хуже супруга. Не все женщины похожи на храбрую, самоотверженную Ютурну, Лукрецию и других римлянок, исполненных гражданского и семейного долга. Но пример ужасной Туллии не вызвал ни в ком желания подражать ей, даже в последние смутные времена. А вот мужчины оказались слабее, и теперь Турн должен был обойтись с ними так, чтобы впредь римляне помнили полученный урок лучше.
Когда Арунс, наконец, пришел в себя, на него страшно было смотреть. Кулак Турна сломал ему нос, из которого теперь, не останавливаясь, бежала кровь. Вся правая сторона лица распухла, превратившись в сплошной кровоподтек. Он шатался, едва стоя на ногах.

[Эйлин]

Арунс  многое   понял и  все его  поведение ясно об этом  свидетельствует. Только остальным от этого не легче.  И Турну тоже  очень трудно и тяжко простить его. Думаю, что не только боль и  гнев и-за  Эмилии заставили  его  ударить воспитанника. Ему и  самому  тяжко от его  поступков, ведь и он   его воспитывал. Хотя, конечно, упустил, да и  остальные  отцы тоже за делами и заботами важными детишек где-то  проглядели. понятно, что в  семье  не без урода, но чтоб  их было столько? и чтоб они  таких бед натворили? Печально все это.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Артанис]

Эрэа Эйлин, благодарю Вас, что читаете!

понятно, что в  семье  не без урода, но чтоб  их было столько? и чтоб они  таких бед натворили? Печально все это.

А вы правда никогда не видели, чтобы целое поколение вырастало совершенно непохожим на своих отцов и дедов? Никогда и ни в какой стране?

Медленно повернувшись, стараясь сохранять равновесие, он взглянул в глаза Турну.
- Вот... Теперь ты подвел итоги, мой царь, - проговорил он с трудом, сглатывая текущую из разбитого носа кровь. - Прошу еще напоследок: оставь мне меч и позволь заколоться самому. Сбросите меня с Тарпеи уже потом.
Но Турн, уже успокоившийся, ответил во всеуслышание, когда в зале снова наступила тишина:
- Нет, Арунс Тарквиний! Я, как и все, видел твои преступления, но вижу теперь и твое раскаяние, сожаления о содеянном, чего не бывает у настоящих злодеев. Ты готов умереть сам, но просишь пощадить других, хоть те тоже виновны. Ты еще можешь искупить свои грехи, и казнить тебя сейчас будет несправедливо. Я изгоняю тебя из Рима сроком на пять лет, и, если ты вернешься до истечения этого времени, любой, кто встретит тебя, имеет право убить. Живи эти годы где хочешь, живи самостоятельно, как взрослый мужчина. Ты получишь в дорогу коня, оружие и золото, этого вполне достаточно, чтобы выжить. Если справишься - возвращайся, твоя вина будет снята, и Рим примет тебя. А сейчас уходи!
Среди присутствующих послышался не слишком громкий, но внятный ропот, однако никто не решился оспорить приказ царя. Все понимали, что изгнание представляет множество опасностей даже для человека, умеющего за себя постоять. Там, где заканчивалась власть римского царя, окрестные леса и горы скрывали волков и медведей, разбойников, находящихся вне закона и не останавливающихся перед очередным убийством, если есть возможность поживиться; ненадежные скалы и скрытые коварным туманом пропасти, бурные реки и частые грозы с ливнями, способные в несколько мгновений превратить только что казавшуюся надежной тропу в непроходимую топь или в обрыв, где сломает шею и конь, и всадник. Все эти опасности были теперь открыты для Арунса, и, даже если ему удастся избежать их и добраться до какого-то другого государства, там он тоже не будет принят как желанный гость. Изгнанника, способного предложить лишь свой меч и немного золота, могут взять в рабство или послать добывать себе пропитание самым тяжелым трудом, непривычным и унизительным для патриция. Ему предстояло выжить. На протяжении целых пяти лет...
Арунс вскинул голову, не столько в знак высокомерия, сколько пытаясь унять еще льющуюся из носа кровь. И проговорил с трудом, глядя в глаза вернувшемуся на свой трон Турну:
- Благодарю тебя за милосердие, великий царь! Я вернусь в Рим достойным его - или совсем не вернусь.
Он повернулся и направился прочь, не оглядываясь. Когда он проходил через зал, все расступались перед ним, стараясь не коснуться даже кончиком своего одеяния: изгнанник уже был нечист для них, не имел права касаться честных людей. Он слышал за спиной вздохи сожаления, но никто не проронил ни слова. И лишь уже у порога он услышал приглушенный женский стон:
- Арунс!
Он впервые обернулся и встретился взглядом с глазами Альбины, полными страдания, как у загнанной лани. Она пыталась подняться со скамьи и броситься к нему, но мать крепко держала ее за руки.
Арунс попытался улыбнуться ей, преодолевая боль, но это плохо получалось. Он поднял руку, помахав ей.
- Я вернусь, девочка, - пообещал он, сглатывая последние капли начавшей сворачиваться крови.

[Артанис]

И вышел прочь, оставив патрициев Рима в суровом молчании после развернувшейся драмы. Многие из них сейчас думали о своем. Состарившийся еще больше за последнее время Брут сидел, не поднимая глаз, сосредоточенно чертил круги своей тростью на каменном полу. Никто уже не помнил, когда последний раз слышал от него хоть слово, чуть ли не до начала войны, до того, как к мятежу присоединились его сыновья. И сейчас, услышав оправдательный приговор для Арунса, он на мгновение встрепенулся, но тут же снова печально поник, не смея ни о чем просить.
Зато Спурий, угадав состояние друга, смело обратился к царю, так как у него не было среди мятежников родни, в снисхождении к которой могли бы его обвинить.
- Если главный зачинщик мятежа отделался изгнанием, мне кажется, будет несправедливо казнить остальных виновных, ведь они все-таки следовали за ним.
- Ты прав, - кивнул Турн, сделав знак стражникам ввести бывших сообщников Арунса - бледных, оборванных юношей и своих недоброжелателей из числа знати, по разным причинам переметнувшихся на сторону врагов, как Вителий Фигул. Этих ввели отдельно от молодежи.
- Так как ваш глава, Арунс Тарквиний, отправлен в изгнание, я не могу назначить вам более сурового наказания, чем ему, обратился Турн к обоим группам в отдельности. Вы, - это касалось старших, - отправляетесь в пожизненную ссылку. Каждый из вас проживет остаток дней в своем поместье, под надежным присмотром. Ваше имущество и звание переходит к сыновьям. А вы, - он повернулся к юношам, - оправданы, в виду вашей молодости и глупости. Вы хотели подвигов и славы - теперь увидели сами, какой ценой они покупаются. Я вижу, что многие из вас ранены, иные пали в неправедном бою, все голодны и измучены страхом и усталостью. Вы пережили достаточно, чтобы больше никогда не вздумалось повторить то, что совершили.
Послышался чей-то радостный возглас, многие из помилованных упали на колени, гремя цепями. Турн властно вскинул ладонь, останавливая их.
- Не стоит благодарности! Вам оставлена жизнь не ради вас самих, но ради ваших отцов и матерей, да еще потому что не хочу истреблять лучшие семейства, разрушая Рим еще и собственноручно. Если когда-нибудь нам еще придется воевать, я жду, что вы обнажите мечи на правильной стороне. Я отдаю Вас на усмотрение старших в ваших семьях, пусть они казнят или помилуют вас, как им виднее. Сейчас идите все. Завтра мы начнем восстанавливать все, что было разрушено, вы тоже примете в этом участие.
Как только до всех присутствующих в зале людей дошел весь смысл царского приговора, напряженную тишину точно рукой сняло. Многие оживленно переговаривались - кто одобрял решение Турна, а кто осуждал про себя, вскоре должно было разлететься по всему Риму, но сейчас пока их мнения только рождались в виде невнятного шепота. Те, чьи родные участвовали в мятеже, приветствовали своих потерянных детей и прочую родню, причем не всегда радостными возгласами. Далеко не все среди суровых римлян готовы были принять провинившихся с распростертыми объятиями; возможно, они и не решились бы казнить уже оправданных царем людей, но наказать суровой родительской рукой вполне были способны, и сыновья подходили к ним с видом побитых щенков, ожидающих новой трепки. Так упали на колени двое юношей-близнецов перед стариком Брутом. Но Виргиний с Амальтеей обнимали своего первенца со слезами радости и печали одновременно, оплакивая двух его младших братьев, которые уже никогда не узнают, что и им могло быть позволено начать все сначала. И трудно сказать, чего в тот день было больше в каждом доме полуразрушенного, но все же выстоявшего Рима - радости или печали.

[Whisper]

Спасибо за продолжение.

Мне кажется, Турну было непросто принять столь "гуманное" решение. Ни в коем разе не представляю его тираном-кровопийцей, но человеку, привыкшему отвечать за свои слова и действия по всей строгости существующих порядков и законов, свойственно и от других требовать того же.

- Я сделаю с ним то, чего заслуживает предатель, кем бы он ни был, будь то даже мой родной сын. Разве ты не сделал бы того же, если бы твои сыновья предали Рим?

- как сказал он в беседе с Брутом.

Мальчишки уже получили суровый урок (хочется верить, что они его и усвоили), и их казнь стала бы скорее наказанием родителей, и так постаревших раньше времени.

[Эйлин]

 Что ж,  хорошо, что Турн оказался милосерден! Хорошо, что  родителям не придется  переживать казнь своих сыновей.
Арунсу еще  много  всего предстоит. Но он же далеко не тот избалованный   мальчишка, который ценил прежде  всего свои  желания. Полагаю, он вернётся к    Альбине
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис!

[Артанис]

Эрэа Whisper, спасибо, что продолжаете читать!

Мне кажется, Турну было непросто принять столь "гуманное" решение. Ни в коем разе не представляю его тираном-кровопийцей, но человеку, привыкшему отвечать за свои слова и действия по всей строгости существующих порядков и законов, свойственно и от других требовать того же.

Турн все-таки убедился, что Арунс не совсем безнадежен. В первую очередь он в этой ситуации старался быть справедливым. Просьба Эмилии уже на втором месте, будь Арунс закоренелым преступником, он бы его не пощадил. Но, конечно, у него сложные чувства были в тот момент, и сознание собственной вины, как заметила эрэа Эйлин. Вот все это и заставило его ударить Арунса.

Эпилог
Спустя пять лет в Рим въезжал всадник на вороном коне, легконогом и поджаром, с узкой злой мордой. Всадник был ему под стать: воин в полном вооружении, в видавших виды доспехах, носивших следы ударов мечей, как и щит, прикрывающий сейчас спину всаднику. Было похоже, что он привык больше заботиться о практическом удобстве своего имущества, чем о внешней красоте. Из-под открытого шлема смотрели пристальные, цепкие глаза воина, привыкшего к вечной настороженности. Смуглое обветренное лицо пересекали несколько мелких шрамов, нос когда-то был сломан и криво сросся. Он выглядел суровым и опасным - истинным порождением той беспощадной жизни, какую вынужден был вести последние годы.
Воин задержал коня перед подъемом на Палатин, первый из семи холмов Рима, в то время еще не входивший в городскую стену, рядом с гротом знаменитого лешего, Сильвана-Инвы. Не потому что его утомил трудный подъем; нет, сердце этого закаленного в боях воина бешено забилось совсем по другой причине. Он не мог поверить, что снова видит эти места после долгих лет разлуки. Пять лет... пять долгих лет прошло! Он покинул Рим не знающим жизни мальчишкой, но юношеской глупости и самоуверенности причинившим много бед, и ему едва хватило ума признать свою вину. А возвращался теперь мужчиной, пережившим не меньше, чем самые опытные воины в Риме. Но тем труднее было теперь поверить, что римляне примут и простят его, как обещал царь. Все эти годы он жил лишь надеждой на возвращение и гнал от себя мысли о том, что Рим потерян для него навсегда. А сейчас страх быть отвергнутым терзал его с такой силой, что становилось трудно дышать.
И тут он увидел женщину на колеснице - она правила сама, с немалым искусством направляя пару коней вниз по склону, огибая празднично одетых людей, поодиночке и целыми семьями направляющихся к храму Юпитера Капитолийского.
Воин узнал женщину задолго до того, как она приблизилась - зрение у него было острое, а она мало изменилась за это время, разве что стала немного полнее, лишь настолько, чтобы выглядеть более женственной в свои зрелые годы.
- Я так и думал, что встречу тебя первой, - усмехнулся воин. - Даже удивился бы, не встретив тебя здесь, царевна Ютурна.
- На сей раз я пришла проводить тебя, а не отвратить от неверного пути, царевич Арунс, - проговорила Ютурна нараспев, тем голосом, что в детстве, когда она принималась "играть в сивиллу", смущал и даже пугал маленького Арунса. - Глядите все: вернулся будущий царь Римский, пройдя сквозь огонь и пепел, сквозь войну и бушующее море! Заново родившись в муках, он вернулся к своему народу! Примите его, граждане Рима!
Сильный, звонкий голос пророчицы был слышен далеко, и идущие мимо горожане останавливались, сперва удивленно, а затем уже с интересом внимая ее вдохновенной речи. Римляне и вообще были суеверны, и мало кто из них решался оспаривать заверения многочисленных колдунов и сивилл, а Ютурна, к тому же, пользовалась у них непререкаемым авторитетом, сочетая неоднократно проявлявшийся дар с положением царской дочери и супруги верховного жреца. Она во всех отношениях стояла выше обычных сивилл, сделавших предсказания своим ремеслом, и римляне не смели сомневаться в ее словах. Если она, остановив на улице подозрительного вида воина, говорит, что он станет будущим царем Рима, значит, так и будет, кому знать, как не ей! К тому же, некоторые успели расслышать имя Арунса Тарквиния, и это наводило людей на определенные мысли. К тем, кто остановился сразу, призванный Ютурной, присоединялись другие, из уст в уста уже передавались обрывки предсказания, и вот Арунс с Ютурна приблизились к храму Юпитера Капитолийского, чей праздник был в этот день, в сопровождении большой толпы, в которую вливались все новые люди, как ручейки в большую реку.
Возле храма, в котором сегодня совершал торжественное жертвоприношение фламин Арпин со своими подчиненными, уже ждал начала празднества царь со своей семьей и его приближенные: советники, полководцы, жрецы других богов.
Спустившись с коня, Арунс медленно приблизился к тем, кто ждал его, чувствуя, как позорно дрожат его ноги, будто у последнего труса. Поглощенный своей тревогой, он не обратил внимания на предсказание Ютурны, переходя от отчаяния к надежде и вновь теряя веру в возможность прощения. Он шел навстречу Турну, такому же высокому и мощному, как прежде, но, подойдя ближе, понял, что царь все-таки постарел. А царица Эмилия рядом с ним стала совсем маленькой и хрупкой, как ребенок, и такой седой и бледной, что казалась выцветшей, даже ее ясные голубые глаза теперь потускнели. Царица... Мать, о встрече с которой больше всего мечтал ее преступный сын, и сильнее всего боялся, что уже не увидит ее живой! Арунс пошатнулся и, как подрубленный, упал на колени перед царицей, никого не стыдясь.
- Матушка, прости меня, если можешь... - проговорил он, задыхаясь, целуя руки старой царицы.
- Арунс, сынок! Я давно простила тебя, и не было дня, когда я не молилась, чтобы ты вернулся живым и здоровым. Сегодня боги ответили на мои молитвы! - воскликнула Эмилия.
Арунс, обнимая ноги приемной матери, и не помышлял ни о чем другом в эту минуту. Однако Турн взял его за плечи и заставил подняться, пристально оглядев молодого воина.

[Артанис]

- Вижу, немало повидал, - мгновенно оценил он и внешний облик, и подготовку того, кто покинул Рим зеленым юнцом, едва заглянувшим в глаза смерти. Теперь каждый опытный воин с первого взгляда мог увидеть в Арунсе равного себе.
Тот невозмутимо пожал плечами.
- Воевал. Приходилось служить разным царям, бывал в плену и выбирался оттуда. Потом скопил небольшое состояние, тогда оставил службу и путешествовал: в Грецию к Дельфийскому оракулу, потом в Карфаген, в Египет и дальше с торговым караваном в Дальнюю Африку. Вот это оттуда, - Арунс достал из-за пазухи кожаный кошель и извлек из него пригоршню великолепных черных алмазов, будто горсть речной гальки. Эти камни ценятся дороже золота. Я отдаю их в храмы богов в благодарность за прощение. Потому что не было дня, когда я не молил их, чтобы они позволили мне вернуться домой! - так говорил Арунс во всеуслышание.
При этом он оглядывался по сторонам, с волнением узнавая старых знакомых, которых не видел так давно. Кое о чем он успел расспросить Ютурну по дороге в город, но все равно удивлялся произошедшим переменам. Как будто он не видел их не пять лет, а целую жизнь...
Вот Эмилий, повзрослевший и возмужавший, вместе с красавицей Аретой, приветствующей брата улыбкой. Он уже знал, что она, всего полгода назад родив мужу третью дочь, осталась навсегда бесплодной; и все-таки они любили друг друга не меньше, чем прежде. А вот и дети Ютурны и Арпина рядом с матерью: два крепких мальчика, впрочем, старший выглядел почти уже юношей, необыкновенно развитым для своих лет. А сама Ютурна держала на руках четырехлетнюю девочку, кудрявую, с длинными пепельными волосами и огромными темными глазами, и та весело смеялась, махая незнакомцу ладошкой. Маленькая Эмилия, любимица всей семьи, родившаяся на другой год после войны с этрусками...
А вот и старик Брут со своими сыновьями... Боги, что это, неужели, и его легкомысленные приятели все-таки обзавелись женами и семьями?.. Арунс не сразу подумал, что и другие люди могли за эти пять лет измениться не меньше, чем он, хоть и не покидали Рим. Сообразил он это лишь спустя несколько мгновений, с новым волнением узнавая и других своих прежних приятелей, превратившихся за эти годы в зрелых, еще молодых мужчин. Многие из них были теперь женаты - а их жен Арунс, если узнавал, помнил еще совсем девочками. Вот и Фульвия, совсем недавно ставшая, наконец, женой давно преданно любившего его Валерия. Все ее сверстницы теперь превратились во взрослых женщин. Все, кроме... Да, но где же она? Арунс не решился спросить Ютурну о ее судьбе, и теперь напрасно высматривал ее среди собравшихся.
- Альбина, где же ты? - прошептал он одними губами.
- Арунс, где ты? - будто эхо, раздался крик, задыхающийся от стремительного бега, но все-таки полный восторга. - Ты вернулся, ты все-таки вернулся! Я знала, что так будет, я ждала тебя! Прости, что я опоздала встретить тебя...
И Альбина, пробежав через всю площадь почти так же быстро, как некогда в ночь бежала по городу, торопясь предупредить Ютурну о заговоре, бросилась в объятия Арунсу. Почти прежняя, юная, легкая, она, казалось, и не заметила прошедших лет, хоть и была теперь уже не прежним полуребенком, а вполне взрослой двадцатилетней женщиной.
- Значит, ты ждала меня? - еще не решаясь поверить, проговорил Арунс.
- Да, да! Я просила царя не выдавать меня замуж, призналась, что буду ждать тебя, вот и ждала, как твоя невеста. Может, ты не захочешь? - Альбина вдруг насторожилась, видимо, раньше, ее даже не волновала такая возможность. - Арунс, скажи... Может, мне уйти?
Она, в волнении от встречи с вновь обретенным возлюбленным, казалось, забыла, что они не наедине и даже не в кругу семьи, а на площади, полной народа, и что ее признания слышит не кто-нибудь, а сам царь вместе со всей семьей. Но и Арунс, еще не в силах поверить, что, наконец, видит их всех, в то мгновение не мог думать о приличиях.
- Альбина... Ну что ты, девочка, куда же ты теперь уйдешь от меня, глупышка? Я же о тебе столько лет вспоминал... - проговорил он, обнимая девушку.
И, когда открылись двери храма Юпитера, и они подошли вместе с царской семьей во главе процессии к самому алтарю, туда, где почти не изменившийся за пять лет Арпин в торжественном жреческом облачении сжег мясо и жир жертвенного быка, посылая благодарность верховному богу за нынешнее благосостояние Рима, весь народ запел благодарственный гимн. Тогда Арунс, не отпускающий влажной от радости руки Альбины, вполне поверил, что вернулся домой.

Я закончила! Благодарю всех, кто это читал, прошу всех высказать свое мнение!

[Эйлин]

"Все хорошо, что хорошо кончается". Арунс вернулся и его ждали. Встреча с  приемной  матерью  необычайно трогательна. А  предсказание Ютурны  удивительно, учитывая прошлые деяния  Арунса, но видно  то "в высшем  решено совете".
Но и Арунс  теперь  совсем иной, скитания изменили его или это все   в нем где-то было, только  крепко спало,  укатанное  в    мечтания о лучшей доле,  страдания от придуманных обид  и    желания получить  власть, которую он бы  никогда не смог   удержать.   Горести и  вина, видимо, заставили очнуться.
И такому  Арунса   нужны  не власть, а   прощение и уважение  близких. Но  его  простили - это явно видно.  Альбина дождалась, а  иначе и быть  не могло. Она  очень цельная, чистая и  мудрая, любящая.
Спасибо за историю, эреа Артанис!

[Whisper]

Изгнание явно пошло Арунсу на пользу. Он повзрослел, возмужал, отбросил в сторону юношеские мечты о несбыточном. Впрочем, если учитывать "пророчество" Ютурны, - быть может, и не таком несбыточном. Ведь всему своё время.
Приобретённый в странствиях опыт, полученные знания, сохранённые чувства и привязанности помогли вернуться в Рим достойному человеку. Думаю, теперь он готов послужить городу подобающим образом, без неприятных сюрпризов.

Спасибо за труд.

[Convollar]

Как мне кажется, история Арунса интересна ещё и тем, что она не очень типична. Скорее можно было ожидать не осмысления содеянного, но попытки всё-таки пробиться к трону. Но тем и хорош финал этой истории, что изгнание действительно пошло Арунсу на пользу. Если сравнить "милого юношу" из первых глав и вернувшегося в Рим воина, может показаться, что это два разных человека. Впрочем, людям, к счастью, свойственно переосмысливать свои поступки и не просто взрослеть, но и меняться. В целом, вся история показалась мне даже более интересной, чем "Возвращение с местью", наверно, именно потому, что главный герой здесь именно меняется со временем. Спасибо, эрэа Артанис!

[Артанис]

Эрэа Эйлин, эрэа Whisper, эрэа Convollar и все остальные, кто читал, огромное спасибо вам, что были со мной и с этой историей до конца!
Отвечу сразу всем!
Мне теперь очень жаль, что приходится расставаться с этим произведением и его героями, с которыми успела сродниться - но, кажется, из этого канона уже ничего нельзя выжать.
История Арунса Тарквиния мне интересна именно как процесс становления личности. Я стремилась показать, как из эгоистичного, самонадеянного юноши вырастает, благодаря тяжелым испытаниям, мужчина, сумевший многое осознать и искупить свою вину. В общем-то, это сюжет не новый, а вот браться за него, безусловно, следует авторам, разбирающимся в людях куда лучше меня. Не скажу, насколько возможным у меня получилось развитие характера Арунса, и как это выглядит со стороны.
А будущее вступление на царский трон теперь выглядит не таким уж невероятным. Пророчествам Ютурны римляне верят, да и у Арунса будет еще достаточно времени заверить их, что он не только изменился, но и стал достойным избрания. Турн ведь еще не завтра собирается умирать, наверное, а к этому времени лучшего преемника для него будет не найти. Почему бы и нет?
Еще раз благодарю вас за все!