Сын тирана (AU по "Возвращению с местью")

[Эйлин]

Ютурна все такая же   смелая, энергичная и решительная. Да  еще  вокруг себя собрала таких же женщин, способных на поступок. А война, угроза близким, любимым способна сделать  смелой и  отчаянной самую домашнюю и  кроткую женщину. А Фульвия влюблена в Эмилия.  Но у того есть Арета. Нелегко девушке, но  она  понимают, что чувства надо прятать. Хоть и  вырвались они, когда любимому  угрожала  опасность.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Whisper]

Спасибо за продолжение.
Арунс всё ближе знакомится с суровой реальностью.
Борьба становится всё ожесточеннее. Римляне не сдаются и не бегут в страхе, не несут голову Турна на блюде. За оружие взялись даже женщины и дети. Этруски и не ждали, что встретят такое сопротивление.

  Тебе легко тогда будет явиться добрым царем, спасителем от голода.

?! А кто в их глазах всю эту кашу заварил? Арунс сейчас - "знамя" атакующих, а вовсе не добрый герой, явившийся с подачками их спасать.
Не думаю, что у нового царя будет здесь будущее - самоотверженные горожане не простят вторжение врага на родные улицы, пролитую кровь, голод. А смерть в результате диверсии или вечное затворничество среди стен и охраны в тридцать три кольца - не радужная перспектива...

[Артанис]

Эрэа Эйлин, эрэа Whisper, большое спасибо! Простите, что вчера не смогла ничего написать.

Глава XI. Арунс Тарквиний
Тот хмурый декабрьский день, приходившийся при несовершенстве римского календаря на время, когда полагалось быть февралю, был на редкость холодным и мрачным даже для этого времени. Казалось, что этруски принесли зиму с собой из своей более северной области, где порой шел самый настоящий снег. Здесь, правда, вместо снега шел нескончаемый дождь - мелкий и холодный, пронизывающий насквозь. И поэтому этруски в своем лагере чувствовали себя не слишком уверенно, а дома вокруг были сожжены, и им ничего не оставалось, как пытаться согреться в шатрах, потому что разбредаться по городу в поисках подходящего ночлега было смертельно опасно.
Арунс, как и многие другие, полночи дрожал от холода, несмотря на горящую в шатре жаровню с раскаленными углями, и слушал барабанящий по стенкам шатра дождь. Этот непрерывный звук навевал тоску и уныние, и без того не оставлявшие его в последнее время ни на минуту. Чтобы прогнать их, он в этот вечер снова напился вина, хоть и вспоминал, как и Турн, и Октавий учили его, что царь и полководец обязан сохранять трезвый рассудок. Забавно, хоть что-то было общим у настолько разных людей...
Кажется, он не единственный прибег к этой мере, желая согреться и вернуть себе надежду на лучшее. На площади послышалась чья-то отборная брань вперемешку с нестройным пением на латинском и этрусском языках. Арунс поморщился, но не захотел лично идти усмирять пьяных. Их можно было понять: для них эта война тоже оказалась совсем не такой, как они рассчитывали.
Когда все только начиналось, он верил в свое законное право быть царем в Риме, верил, убежденный картинами великолепного будущего, изображенными перед ним Октавием, что, стоит только войску этрусков явиться в Рим под предводительством законного наследника, чтобы римляне признали его своим царем. Чего не сделает память о его предках, в том поможет здравый смысл. По мнению Арунса, только безумец пойдет сражаться за того, у кого нет шансов победить. Большинство быстро признает другого правителя, надо только им объяснить, что лично у них никто не собирается отнимать дом, корову, рыболовные сети или кузницу, чем бы они ни зарабатывали деньги, - и люди успокоятся. А если им пообещать больше, чем имели, то сами на руках вознесут нового царя на трон. Никто не пойдет воевать, не надеясь ничего получить для себя лично. Так говорили Арунсу этрусские союзники, так он и верил сам.
Но ему не дали проверить, возможно ли стать царем почти мирно. В первую же ночь все пошло не так. Ютурна не пустила его в подземный ход - город пришлось захватывать силой - это оказалось гораздо сложнее, чем он ожидал, - жители стали сопротивляться, их уже невозможно стало убедить сложить оружие и признать Арунса царем. Молниеносного, почти бескровного переворота, о каком мечтал Арунс и его молодые друзья, не вышло. Римляне, которых он уже считал своими подданными, отшатнулись от него к Турну. Этруски вынуждены оказались действовать жестоко, чтобы подавить их сопротивление, а римляне охотились на них за засады, как на зверей в лесу. Вечра люди Октавия изловили четырех горожан, подстреливших из засады двух этрусков и одного римского перебежчика. Арунсу ничего не оставалось, кроме как приказать повесить их. Перед казнью один из обреченных плюнул ему в лицо. Тогда он проткнул дерзкого плебея мечом, по сути, оказав ему услугу. Тело убитого вместе с его еще живыми друзьями повесили у входа в лагерь. Они и сейчас, наверное, раскачивались на вбитых в землю столбах, жутко мотаясь под порывами северного ветра, промокшие от дождя... Об этом тоже было больно и трудно вспоминать, но и забыть не удавалось.
Разве такого он хотел? Это ли то царство, о котором мог он только мечтать? Убивать собственный народ и жить в продуваемом всеми ветрами шатре вместо дворца, в котором жили его деды и отец - законные цари? Да и никто из друзей, похоже, не радовался, оказавшись против своих.
Нет, это не его война. Не та, что возвеличит его в веках. Но обратной дороги у Арунса не было, осталось идти лишь по той, что он сам выбрал, согласившись возглавить восстание - хотя его главенство тоже было спорным вопросом. Уже не впервые юноша думал о том, что, даже удайся ему стать царем, без помощи этрусков нельзя будет обойтись и в дальнейшем, без них ему никогда не удержать власть. Теперь-то он с другими чувствами вспоминал, что говорили об его отце. Что же должен был совершить Тарквиний Суперб, чтобы в короткое время внушить неприязнь большинству римлян и остаться во дворце с одними наемниками? И теперь он идет по тому же пути...

[Артанис]

Наконец, вино и усталость сделали свое дело, и Арунс смог заснуть. С самого начала войны он спал плохо, от силы по два-три часа подряд, а то и вовсе обходился без сна. Теперь ему, наконец, удалось ненадолго расслабиться, но тут же послышались вопли, лязг мечей, боевые кличи этрусков и римлян. Кто-то громко колотил в медный щит, поднимая на ноги спящих.
За время, хоть и недолгое, что шла война, Арунс научился молниеносно реагировать на любые внезапные события. Теперь-то он мог вполне оценить, почему Турн говорил, что воин, не бывавший в настоящем сражении, как бы хорошо не выучился владеть оружием - всего лишь играет в войну, не представляя себе настоящей опасности. Теперь-то Арунс понимал, что это значит. И он принялся стремительно облачаться в доспехи. Двое часовых, охранявший царский шатер, бросились ему помогать. В свете вспыхнувших от резкого движения углей в жаровне, Арунс увидел яростный блеск золота и все краски радуги на павлиньих перьях. Какую-то удачу они принесут ему сегодня?
Вокруг уже слышался топот множества поднятых среди ночи людей; кто-то толкнул царский шатер с такой силой, что одна из опор не выдержала и покачнулась.
- Римляне! На нас напали! Скорее в бой! - повсюду раздавались крики.
Арунс, не теряя времени, схватил меч и щит и выбежал прочь, по пути задев горящую жаровню. Та тут же перевернулась, раскаленные угли раскатились по шатру, воспламеняя все, что могло гореть. Но Арунс выбежал прочь, не оглядываясь назад и не жалея ничего по-настоящему. Его ждал бой, а о том, что будет после, он не знал и знать не хотел. Разучился строить планы на будущее с тех пор, как война пошла совсем не так, как он думал.
Напавшие римляне освещали себе дорогу факелами, так что битва на городской площади велась не в полной темноте, порой у противников даже бывала возможность разглядеть друг друга в лицо. Но лишь немногие пытались разглядывать друг друга - те, кто искал в бою своего врага или, напротив, родственника, оказавшегося по другую сторону баррикад, но все же не позабытого, не безразличного для тех, кого предал.
Искать в бою Арунса Тарквиния римлянам не приходилось: его и в темноте выдавали драгоценные, покрытые золотом доспехи, пышный плюмаж из павлиньих перьев. Правда, его этруски охраняли особенно тщательно, дорожа жизнью своего ставленника чуть ли не больше, чем собственным главнокомандующим, потому что без Арунса у них не было шансов победить Рим. И все-таки начинающий узурпатор сражался сам, не обращая внимания на следующих по пятам этрусков и своих друзей, как будто их не было, не полагаясь ни на кого.
Римляне же нападали всерьез, решив, как видно, покончить с нашествием раз и навсегда или, по крайней мере, сильно потрепать ряды этрусков. Они сами навязали противнику время и место боя, выбрав широкую площадь. Тут не место для засад и выстрелов из-за угла, тут врагам полагалось сойтись лицом к лицу, как всегда предпочитал Турн Гердоний. На этой площади могла развернуться не только римская армия, но и ряд боевых колесниц, до сих пор бывших неприменимыми в городе, на узких улицах. Здесь им места хватало.
И одна из колесниц, запряженная тройкой коней, развернулась прямо навстречу Арунсу, прокладывая себе путь напрямую через ряды этрусков - возвышавшийся на колеснице высокий воин безошибочно разил копьем каждого, кто еще не был смят копытами белых коней, различимых даже в темноте.
- Арунс Тарквиний! Я должен кое-что сказать тебе! - раздался над полем боя голос мчащегося на колеснице великана.
- Арпин! - сразу узнав царского зятя, узурпатор поневоле попятился назад. Но он не мог отступить - слишком много людей сейчас видели его, ни римляне, ни перебежчики, ни этруски не простили бы ему трусости. Правда, вряд ли кто из них выдержал бы даже один удар от Арпина, но это нисколько не помешает им смеяться, если он, Арунс Тарквиний, называющий себя царем, сейчас отступит... И он остался, занеся копье для удара.

[Whisper]

Простите, что вчера не смогла ничего написать. Плач

Каждый имеет право на отдых.

Спасибо за продолжение.
Дело, похоже, движется к развязке. Несмотря на старания этрусков, их "воз и ныне там", а римляне не спешат падать духом и сами наносят удары. Последний ли этот бой? И что же Арпин хочет сказать Арунсу?

Разве такого он хотел? Это ли то царство, о котором мог он только мечтать? Убивать собственный народ и жить в продуваемом всеми ветрами шатре вместо дворца, в котором жили его деды и отец - законные цари? Да и никто из друзей, похоже, не радовался, оказавшись против своих.

Верно-верно, Арунс. Чужие кости - плохой фундамент для "царства мечты".

[Артанис]

Эрэа Whisper, большое спасибо Вам, что продолжаете читать!

Дождавшись, пока колесница приблизится, Арунс метнул копье. Оно пролетело над головой возницы, но не задело Арпина, уклонившегося с легкостью, казавшейся невозможной для такого высокого и массивного человека. Выпрямившись, Арпин занес для броска памятное Арунсу утяжеленное копье, но не спешил метать его, и проговорил с горечью и презрением:
- Скажи спасибо царице Эмилии, что она просила нас пощадить тебя, предатель! Ты едва не убил ее, а она все равно считает тебя сыном...
Арунс вздрогнул, не веря своим ушам. Что могло случиться с Эмилией, единственной из царской семьи, к кому он был привязан? Ее он в благодарность за свое детство собирался пощадить в любом случае, ей не могло ничего угрожать!
- Когда я уходил, царица была здорова! - неизвестно зачем проговорил он.
- Сейчас она больна, с того мгновения, как узнала о твоем предательстве! - прорычал Арпин, собрав все самообладание, чтобы удержать копье - оно, казалось, ожило в его руке, само рвалось в бой, точно змея.
А Арунс, казалось, забыл про него, отвернулся, пытаясь осознать то, что услышал. Царица Эмилия тяжело больна, и виноват в этом он? Как же так? Он же не желал ей зла, он был уверен, что она ни в коем случае не пострадает! Она всегда была доброй, заботилась о них с Аретой наравне со своими детьми, сама, не полагаясь на рабынь, ухаживала за ними, когда они болели, радовалась их первым успехам в учебе, сама воспитывала Арету как подобало знатной римлянке, ей же подросший Арунс наравне с Эмилием рассказывал о своих первых достижениях в военной подготовке, и она гордилась равно своим сыном и приемным. А теперь она лежит больная... Но откуда же ему было знать, что римская царица примет настолько  близко к сердцу его выбор?..
Смятение Арунса внезапно кто-то грубо прервал, толкнув его в плечо и захохотав, хотя вокруг происходило мало смешного. Перед ним стоял этруск Цизенна, как всегда пользуясь случаем посмеяться над каждым подходящим и неподходящим случаем.
- Что же так огорчило благородную царицу? - с грубым хохотом проговорил Цизенна. - Может, она спросонья наконец-то разглядела своего супруга? Ну тогда неудивительно: любая жаба выглядит краше его! Странно, что у нее раньше не случился сердечный приступ...
- Цизенна, замолчи! - грозно крикнул Арунс, удивляясь самому себе, как мог прежде иметь дело с этим человеком, считать его если не другом, то хорошим приятелем, как мог веселиться вместе с этим этруском, в одночасье ставшим для него отвратительнее самой грязной свиньи...
Но этруск, тоже изрядно выпивший перед тем, не мог остановиться вовремя, не понял предупреждения Арунса. Он продолжал тем же легкомысленным тоном:
- Или, может, она застала его в постели с родной дочкой?..
- Замолчи! - прокричал Арунс, выхватив меч. Все немедленно обернулись к нему, но он этого уже не замечал, видя перед собой все еще разинутый смеющийся рот Цизенны, с его яркими пухлыми губами. И, чтобы прекратить этот омерзительный смех, терзающий ему уши и сердце, Арунс вонзил меч прямо между блестящих в полутьме двух рядов зубов... Смех прекратился в предсмертный хрип, из горла этруска вместо новых оскорблений хлынула кровь...
В первое мгновение Арунс еще не понял, что этим ударом отрезал себе путь назад. Да и этруски не сразу догадались, что происходит. Но затем очнулись. Погибший приходился родственником их командующего и других влиятельных вельмож Этрурии, за его смерть следовало отомстить, не откладывая. И вот, мечи тех самых воинов, что только что охраняли его, взвились над головой Арунса.
Но Арпин, со своей колесницы внимательно наблюдавший за происходящим, понял, что пришло время вмешаться. Он схватил Арунса за талию, как перышко, выхватил его из наседающей толпы, и втащил в колесницу. Арунс, слегка придавленный медвежьим захватом его рук, не успел оказать ни малейшего сопротивления. А вслед за тем колесница стремительно развернулась, рассеивая врагов по сторонам, и помчалась в сторону города.

[Артанис]

Сражение продолжалось и после похищения Арунса; Октавий Мамилий даже не сразу узнал, что лишился претендента на римский трон. Но упрямый лукумон счел, что все равно для него поздно признавать себя побежденным; другой враг мог бы сдаться, подписать мирный договор и получить свободу за выкуп, но он причинил Риму слишком много зла, его Турн, конечно, казнит, как и его воинов - римский народ потребует расправы над пленными. У него не было выхода, кроме как продолжать начатое дело до конца. Пусть никто не вернется домой, но зато и некому будет судить побежденного лукумона! И Октавий сражался с мужеством человека, которому нечего терять.
Тем временем брошенный Арунсом шатер загорелся от рассыпавшихся углей и вспыхнул огромным костром, которого не мог потушить холодный зимний дождь. На этот пожар глядели римские перебежчики,растерявшиеся и не знающие, что им делать после исчезновения Арунса, которого уже не надеялись увидеть живым, не надеялись и на пощаду от обманутых ими сограждан, как и от недавних союзников-этрусков. Наконец, Марк Виргиний сорвал с головы и отшвырнул прочь этрусский шлем, подхватил пылающий факел.
- Пусть горит все! - крикнул он, указывая на этрусский лагерь, в котором осталось совсем мало стражи, и те в основном пытались потушить уже горящий шатер..
- Пусть горит все! - подхватили увлекающиеся сыновья Брута. И другие перебежчики, чувствуя в душе дерзкое удальство, какое охватывает порой обреченных людей, которым уже нет смысла дорожить жизнью, подхватили этот клич: "Пусть горит!"
Расправившись с немногочисленной стражей, они поджигали шатры и повозки с припасами, уничтожая все имущество этрусков вместе со своим. Отсыревшие ткань и дерево плохо загорались, но вот, наконец, пламя высушило их и с треском взметнулось вверх. Ржали лошади и ревели быки, освободившиеся от привязи и бегущие прочь от поля боя и горящего лагеря. Со стороны сражавшихся донеслись крики отчаяния, но двойные предатели, слушая их, только злорадно усмехались.
Убедившись, что в этрусском лагере все разрушено и не подлежит восстановлению, они, не обмениваясь более между собой ни словом, направились прочь и скрылись  закоулках ночного Рима - недавние юноши, своими руками исковеркавшие свою судьбу.
А Арунс, увозимый стремительной колесницей, размышлял над тем, что только что узнал от Арпина. Мог ли он думать, что царица Эмилия примет так близко к сердцу его отступничество? Нет, он не думал тогда по-настоящему ни о ней, ни о ком, кроме себя. Всю жизнь принимал ее заботу как нечто само собой разумеющееся, не желая задумываться, что значила для него Эмилия. Прежде, видимо, мешало видеть в ней мать то, что она была женой Турна, которого Арунс не мог, не хотел даже в мыслях признавать отцом. А теперь... Теперь слишком поздно было сожалеть о том, как могло бы быть. Все, о чем оставалось думать Арунсу - это как принять смерть достойно.
- Куда ты везешь меня? - спросил он у Арпина, хотя и так догадывался: раз уж царский зять и верховный жрец не убил его сразу...
Арпин окинул его глубоким пронизывающим взглядом, одним из тех, что дали основания говорить, будто он может читать чужие мысли, взглянув человеку в глаза.
Во всяком случае, сейчас он угадал мысли Арунса в точности.
- В Туллианум. Там ты дождешься самого страшного суда от царя, которого ты предал, - сурово объявил он.
Этого следовало ожидать. Арунс не сомневался, что Турн прикажет казнить его. Оставалось надеяться, что все закончится быстро - Турн строго соблюдал законы, и даже самая лютая жажда мести вряд ли заставит его нарушить обычаи, предписывающие казнить преступника благородного происхождения путем отрубания головы или сталкивания с Тарпейской скалы - способны, не несущие дополнительного унижения казнимого.
- Придется тебе подождать, пока царь покончит с твоими друзьями и найдет время для тебя, - заметил Арпин. - Надеюсь, что ты не сбежишь и не покончишь с собой до тех пор? Будь мужчиной хотя бы в этом.
Нет, Арунс о такой возможности даже не помышлял. Ужасные картины войны, на которые он успел насмотреться, сильно изменили его душу, а известие о тяжелой болезни приемной матери довершило переворот. И он взглянул на Арпина снизу вверх с укоризной, ощущая свое право говорить так:
- Не беспокойся, я не попытаюсь избежать наказания, обещаю. Кем бы вы не считали меня теперь, я все же римлянин.
И Арпин, казалось, понял его справедливое негодование: опустил голову и проговорил с оттенком смущения:
- Прости меня. Я надеюсь, что ты сумеешь ответить за все, что совершил, сын Тарквиния.
Уже начало светать, когда он доставил Арунса в тюрьму, где тот должен был ждать своего приговора.

[Эйлин]

Нашелся все же  человек, судьба  которого не была  безразлична  Арунсу. Слова Арпина и хамство Цизенны вывели его из себя и  заставили  решиться на действия. Эмилию Арунс все же любил и   почитал, но  только ни думать, ни  видеть не  умел и не хотел.  Ему даже  в голову не  приходило, что его действия   доставят  такую боль приемной  матери, а ведь Эмилия и  стала для него матерью. Удивительное   создание Арунс в  своем эгоизме!  Задумываться начал, но слишком   поздно. Сколько   боли, горя и крови он  принес  Риму и еще  римлянином  себя называет. Мда.
Спасибо за  продолжение, эреа Артанис!

[Артанис]

Эрэа Эйлин, большое спасибо!
Справедливости ради, Арунс все-таки способен держать ответ за то, что натворил, как подобает римлянину - тут он имеет право себя им считать. Хоть и понимает, что за все, что натворил, ответить придется, и строго.

Глава XII. В тюрьме
Арунса привезли в тюрьму, называемую Туллианум - основное ее здание было когда-то предназначено для сбора дождевой воды, для чего в крыше было оставлено отверстие. Такую цистерну построили на случай осады Рима врагами, чтобы город не испытывал недостатка в питьевой воде. Но соседи уже много лет не решались угрожать крепнувшему Риму, цистерна стояла бесполезной, и вот царь Сервий Тулли, дед Арунса по матери, приказал содержать там преступников, ожидающих казни или же отбывающих временное наказание. В честь него тюрьма и получила свое именование.
А теперь последний уцелевший внук Сервия, брошенный в одну из камер, усмехался про себя над такой иронией судьбы. Эту тюрьму создал его дед, ею активно пользовались его родители, а для него она окажется последним пристанищем! Несмотря на все печальные обстоятельства, ему было смешно от этой мысли, и в полумраке своей камеры он беззвучно дрожал не только от холода, но и от сдерживаемого смеха.
Вообще-то, для Арунса отвели одну из лучших камер, достаточно сухую и теплую, хотя каменные стены и пол, естественно, сильно остывали за ночь. Тюремщики, не получая насчет него никаких распоряжений, не знали, что царь решит делать с заключенным, казнит его или помилует, а потому заботились, чтобы он дожил до суда здоровым и невредимым. Солома на полу была свежей, а шерстяное одеяло - вполне целым, так что при желании можно было бы выспаться, хотя бы напоследок. Но Арунс не спал. Он думал.
Как же он был глуп и легкомыслен - мальчишка, возомнивший, что годится быть царем! Как мало знал о войне, он, которого с детства обучали величайшие воины Рима! Без поддержки народа, на одних лишь чужеземных копьях, пытаться стать царем... Его отца римский народ поначалу любил, поддержал его и помог свергнуть Сервия, разочаровался уже после, а он... Как он собирался править, захватив власть? Кого приблизил бы, став царем - своих друзей, таких же неопытных, как он сам? За последнее время Арунс много размышлял над тем, что творилось, и мог теперь признаться самому себе в своих грехах. Прежде он совершенно не думал о том, какие трудности могут его ждать в будущем! Ему казалось, стоит только стать царем, как все пойдет само собой. Иначе, по его мнению, и быть не могло. И он заразил своей самоуверенностью других юношей из лучших семей Рима, виновных только в том, что были молоды, самонадеянны, мечтали о подвигах и славе. Теперь и они изменники. Неужели их родители отрекутся от них и позволят казнить? Ведь они - родители, и, должно быть, любят своих сыновей, какими бы те ни были. Как и царица Эмилия любит его самого, как родного сына...
Снова вспомнив рассказанное ему Арпином, Арунс глухо застонал, на мгновение испытав сильнейшее желание расколоть голову о стену. Разом избавить от мучений себя и других... Только данное фламину обещание удержало его в последний момент. Откуда Арпин мог знать, что так будет?! Данное обещание делало Арунса еще большим пленником, лишая даже права распоряжаться своей жизнью. Оставалось лишь взглянуть в глаза царю, которого предал. И умереть.
Может быть, Турн позволит ему перед казнью проститься с Эмилией? Ни о чем другом Арунс не мог теперь мечтать, кроме как упасть к ногам приемной матери, умоляя ее о прощении, чтобы хоть она одна не проклинала его после казни. Сказать ей, что он любил ее, несмотря ни на что, как сын любит свою мать, хоть и слишком поздно понял это. Удастся ли? Или Турн решит, что и последнее прощение матери - незаслуженная милость для него?
"Как же я виноват перед ними! Если бы меня каким-то чудом пощадили, мне все равно не хватило бы жизни искупить свою вину... Если бы хоть один человек в Риме не проклинал меня, это было бы больше, чем я заслужил..."
Теперь Арунс мог другими глазами взглянуть и на Альбину, на ее "предательство". Узнав, что это из-за нее не удалось открыть подземный ход, он было возненавидел девушку. Попадись она ему в первые дни, он, пожалуй, убил бы ее, помешавшую ему стать царем. Но с тех пор произошло столько событий, что его негодование перегорело и осыпалось пеплом, как и все прежние мечты, надежды, честолюбивые замыслы юного Арунса. Юного? Ему казалось, что он прожил долгую жизнь, превратившись едва ли не в старика. Все воспоминания прошлого теперь были столь же далеки от него нынешнего, как и память о детстве. Проклинать Альбину за предательство было столь же бессмысленно, как и пытаться взрослому влезть в одежду ребенка. Да и в чем виновата Альбина? Она, как умела, пыталась не позволить ему самому стать предателем, пусть по-своему, по-женски, готова была смириться с тем, что он останется на всю жизнь не царем Рима, а простым, хоть и знатным, гражданином. Не ее вина, что у него тогда уже не было пути назад, да и обещания Октавия Мамилия еще казались заманчивыми. "Прощай, Альбина. Найди себе хорошего мужа, который не попрекнет тебя мной. В крайнем случае, придумай себе погибшего героя, не успевшего назвать тебя женой, не пачкай свое имя связью с казненным преступником. Желаю счастья!"

[Артанис]

Но, едва он успел мысленно попрощаться с девушкой, как в двери повернулся ключ, и к нему в камеру вошла сама Альбина. Сердце Арунса пропустило удар. Он узнал ее раньше, чем она откинула капюшон широкого плаща, полностью скрывающего ее лицо и фигуру.
Снова донеслось тяжелое бряцание огромной связки ключей, и грубый голос тюремщика проворчал:
- Не заставляй меня долго ждать, благородная девица! Так и быть, пущу тебя к дружку, но ненадолго, иначе всем троим не сносить головы. Да потише там!
- Не беспокойся, добрый человек, никто не узнает, что ты помог нам! - прозвенел тонкий голосок Альбины. Как это было похоже на нее - даже грубияна-тюремщика, существо немногим выше раба, именовать "добрым человеком"!
Когда в двери снова повернулся ключ, запирая их наедине, девушка бросилась к лежащему на соломенной подстилке Арунсу. Он не поднялся ей навстречу, надеясь, что, если он станет держаться с Альбиной холодно, ей будет легче проститься с ним навсегда.
- Арунс! - позвала она громким шепотом, склоняясь к его убогой постели. - Арунс, если можешь, прости меня! Я не хотела, чтобы тебя арестовали, я просила пощадить тебя...
Он нехотя поднял голову и сел, взглянув на девушку. Она показалась ему еще тоньше и бледнее, как после болезни. Видно было, что она тоже многое пережила за последнее время. Но Арунс не знал, что сказать ей, ему вообще стало трудно подбирать слова.
- Зачем ты пришла, Альбина? - поинтересовался он с наигранным удивлением. - Какое тебе дело до преступника, которого скоро казнят?
- Не говори так, Арунс! - умоляюще прошептала она. - Я знаю, это из-за меня ты здесь, но я же и хочу спасти тебя! - она сбросила свой длинный черный плащ с капюшоном, в котором едва не путалась.
- Надень этот плащ и уйди вместо меня, а я останусь здесь. Меня вряд ли казнят, когда увидят, а ты поскорей уезжай из Рима!
- Вот как! Ты хочешь, чтобы я спасся любой ценой, а сама останешься вместо меня? - усмехнулся Арунс. - Даже если тебя простят за мой побег, весь Рим заклеймит тебя "волчицей", ты будешь отверженной для всех. Семья не простит тебе позора вашего рода...
- Семья? - грустно переспросила девушка. - Мой отец сам опозорил наш род, пусть скажет спасибо, если избежит казни. Не ему наказывать меня. А дурную славу от людей приму как-нибудь, это все-таки не смерть, что грозит тебе.
Но Арунс медленно покачал головой, хоть и нельзя не признать, что искушение мелькнуло перед его мысленным взором. Но он взял себя в руки, отгоняя даже мысль о возможном будущем, хотя жизнь еще никогда не казалась юноше настолько милой и желанной, как сейчас.
- Нет, Альбина! Я отказываюсь бежать. Что бы я ни натворил, но я римлянин. Я останусь здесь и приму кару - заслуженную кару. Иди, Альбина. Только сейчас я начал тебя понимать по-настоящему, но слишком поздно. Постарайся меня забыть или вспоминай как бесчестного предателя, если тебе так будет легче. Прощай!
- Арунс! - девушка схватила его за руки холодными ладонями, потом уткнулась в его сложенные руки лицом, и он почувствовал слезы, катившиеся по ее щекам. - Арунс, я все равно ни за кого другого замуж не выйду! Я буду молить царя пощадить тебя. Не может же он казнить своего воспитанника, почти сына...
- А вот этого не смей! - воскликнул Арунс, стремительно вскочив, так что Альбина отшатнулась, будто он ее ударил. - Он не может? Он казнил бы и своего сына, если бы тот изменил Риму! Не надо. Даже если бы он пощадил меня ради твоих слез, это будет не жизнь. Я стал бы твоим рабом, даже называясь мужем. Уходи, пока тебя не увидели здесь.

[Артанис]

Большое спасибо всем, кто не читал!

Девушка печально склонила голову, сознавая справедливость его слов. Но вопреки всему, она не могла так просто смириться с гибелью своего возлюбленного, не попытавшись спасти его, вырвать из рук смерти, даже вопреки его желанию. И она решила снова попробовать уговорить его.
- Все-таки я еще раз предложу тебе жизнь, Арунс, подумай! Надень этот плащ и уходи, там темно, и никто не разглядит тебя, а к утру ты выберешься из Рима.
- Ты говоришь, там темно? Значит, я провел здесь целый день? - удивленно спросил Арунс, не отвечая на ее предложение.
- Да, уже настала следующая ночь после того, как тебя привезли сюда, - подтвердила Альбина, видя, что все попытки убедить его будут бесполезны. - Там все еще идет бой, поэтому царю пока не до тебя. Он не забыл о тебе и не заставляет нарочно томиться ожиданием.
- Я знаю, - тихо произнес Арунс.
Прежде он не усомнился бы, что Турн именно нарочно держит его здесь, добиваясь, чтобы он еще до казни лишился мужества в этой проклятой тюрьме, где, если прислушаться, доносились голоса узников из других камер и из мрачных подземелий. Вот и сейчас, когда Арунс с Альбиной ненадолго замолчали, откуда-то снизу, будто уже из бездн ужасного царства Аида-Плутона, послышались приглушенные крики. Кто-то ругался, просил света, проклинал богов, но вряд ли кто мог услышать этого несчастного; видимо, он находился далеко. Да, в таком жутком соседстве недолго и сойти с ума!
Но теперь Арунс оказался способен понять, что Турн не нарочно забыл его здесь. Сам побыв царем, хоть несколько дней и без настоящего царства, он теперь понимал, что царь не имеет права покинуть битву, чтобы наказать уже обезвреженного врага. Сперва этруски, а потом уже он. И, вспомнив об отборных этрусских войсках с отличной выучкой и вооружением, он подумал: трудно, должно быть, армии Турна, наполовину состоящей из впервые взявшихся за оружие горожан, будет справиться с ними. Немудрено, что битва затянулась. И, когда царь вернется, его гнев справедливо обрушится на голову виновного.
- Альбина, тебе пора идти, - напомнил ей Арунс. - Не оплакивай меня, я этого не заслуживаю. Будь счастлива, если сможешь. Спасибо, что пришла проститься со мной. Мне легче будет умирать, зная, что не все ненавидят меня.
- Как я могу ненавидеть тебя, Арунс? - воскликнула девушка. - Хоть и недолго, но я любила тебя, мечтала прожить всю жизнь с тобой; как же я могу отвернуться от тебя, стоит случиться несчастью?
Арунс долго вглядывался в лицо и фигуру девушки, как будто хотел узнать ее заново и унести ее образ с собой в царство мертвых, о котором в те времена ходили различные легенды, порой противоречащие друг другу, в частности и о том, сохраняют ли память души умерших, могут ли узнать друг друга после смерти.
- Как плохо я знал тебя, Альбина! - глухо проговорил юноша. - Как жаль... Если бы можно было все вернуть назад!
- Позволь мне поцеловать тебя на прощание... - дрожащим голосом проговорила Альбина, решившись, наконец, проститься.
Арунс подставил ей губы, спокойно ощутив прикосновение пересохших губ девушки, как будто коснулся свитка пергамента. Он даже удивился про себя собственному хладнокровию. Наверное, он уже ощущал себя скорее мертвым, чем живым, а мертвец не может радоваться поцелую девушки.
- Теперь иди, - произнес он, отвернувшись к стене и не глядя вслед Альбине. Ее почти невесомые шаги давно стихли, и вновь закрылась за спиной узника тяжелая бронзовая дверь, а он все лежал и размышлял.

[Артанис]

Несмотря ни на что, встреча с Альбиной помогла Арунсу разобраться в себе, и он был теперь благодарен ей. Не весь Рим будет проклинать его, есть, по меньшей мере, один человек, что будет о нем сожалеть, кроме царицы Эмилии, чье сердце он разбил - но царица не осмелится оплакивать его открыто, не пойдет против воли своего грозного супруга. Кроме того, именно Альбина невольно устроила ему последнее испытание, предлагая спасение, и он нашел в себе силы отказаться. Теперь Арунс знал, что сумеет умереть как подобает римлянину, и ждал царского суда со спокойной душой, насколько это было возможно в его обстоятельствах.
Но ему пришлось провести в тюрьме еще весь следующий день и прошедшую за ним ночь, когда он, наконец-то, смог уснуть, и встретил утро, которое считал последним в жизни, отдохнувшим и посвежевшим.
Прежде обратить на Арунса внимание Турн не мог, если бы и хотел, потому что битва с этрусками действительно выдалась долгой и ожесточенной, и нелегко было сломить их сопротивление. Это уже перестало походить на обычную войну, в которой есть хоть какие-то правила, и которая может быть прекращена, когда одной из сторон удастся добиться преимущества. Но последняя битва за Рим, на площади, с тех пор получившей название Кровавой, скорее уж напоминала охоту за раненым, загнанным зверем, только этруски были гораздо опаснее самого свирепого животного. После сожжения лагеря и всех припасов им было не уйти из Рима к себе на север, они это понимали и защищались отчаянно. Много римских воинов пало в той битве, сам Турн и его приближенные остались живы лишь благодаря боевому опыту и выучке, но ранены были почти всех.
Турн, Спурий, Брут, вернувшийся в битву Арпин, Виргиний, и новые, выдвинувшиеся за последние годы вожди снова и снова вели свои редеющие отряды в атаку, а с тыла на этрусков нападали обозленные горожане, часто бывшие более жестокими, чем регулярная армия - у них и счет к врагу был больше. Самого Октавия Мамилия, тяжело раненого, толпа горожан утащила в переулок, где никто не мог помешать, и забила его камнями, не снимая драгоценных доспехов и шлема. Турн не порицал своих подданных за столь жестокую месть, он признал, что они были вправе. Вероломно напавшие без объявления войны нарушители мирного договора не заслуживали милосердия. Месть, хотя бы и самая жестокая, тогда всеми признавалась как естественный закон жизни. Жестокие времена создавали жестокие сердца.
Лишь на следующий день после окончания битвы, когда все немного пришли в себя, отдохнули и перевязали раны, Турн, созвав во дворец не только своих приближенных, но и почти весь Сенат и всю патрицианскую часть Рима, кто был жив и мог двигаться, велел привести Арунса Тарквиния, главного виновника постигшего Рим бедствия.

[Whisper]

Спасибо за продолжение.

Чтобы пересмотреть свои ценности, по-другому взглянуть на окружающих людей, перестать заботиться и тревожиться лишь о себе, Арунсу пришлось перевернуть вверх дном не только свою жизнь, но и жизнь целого города-царства. Большая цена за понимание истины.
Только вот... не поздно ли? Вину раскаянием не загладить. Что ждёт изменника - казнь или изгнание?
Или Турн как-нибудь "приспособит" воспитанника для исправления наделанных тем ошибок?
Жду продолжения.

СПОЙЛЕРЫ

Октавию и прочим "гостям города" - поделом. Пример другим агрессивным соседям, чтоб не лезли со своим самоваром дома сидели. 

[Эйлин]

 Наконец-то глаза Арунса  раскрылись окончательно. Только уж больно дорогую цену заплатили другие за его прозрение! И что с ним теперь будет?  Альбина - очень хорошая девушка, наконец-то  Арунс и это понял. Она  во многом и  мудрее, и  чище, и порядочнее своего возлюбленного. Не повезло ей с любовью, только   любовь ведь не   выбирают. Она  сама приходит.
Спасибо за продолжение, эреа Артанис!

[Артанис]

Эрэа Whisper, эрэа Эйлин, благодарю, что продолжаете читать!

Чтобы пересмотреть свои ценности, по-другому взглянуть на окружающих людей, перестать заботиться и тревожиться лишь о себе, Арунсу пришлось перевернуть вверх дном не только свою жизнь, но и жизнь целого города-царства. Большая цена за понимание истины.
Только вот... не поздно ли? Вину раскаянием не загладить. Что ждёт изменника - казнь или изгнание?

Большая! Тут уж и не скажешь, применима ли поговорка "лучше поздно, чем никогда". Не судьба была вправить ему мозги более мирным путем.  А что Турн решит с ним делать, узнаем в следующей главе. Вот, собственно...

Глава XIII. Суд
Когда Арунса, закованного в цепи, привели во дворец, тронный зал был уже полон народа; все, даже раненые, хотели непременно присутствовать на суде, и те, кому не хватило места в зале, заглядывали сквозь открытые двери, стремясь узнать, что же царь сделает с преступниками, навлекшими нашествие этрусков, и прежде всего с Арунсом Тарквинием, сыном знаменитого тирана.
Собрав всю свою волю, Арунс поднял голову и взглянул в глаза сидевшему на троне Турна. Тот все еще не спешил после боя облачиться в обычную одежду, оставался в своих доспехах, лишь приведя их в порядок. Только шлема на нем не было, и все видели его изуродованное лицо, плотно стиснутые челюсти, выдававшие непреклонную решимость. Царь еще видел перед собой пламя пожара, слышал предсмертные стоны и вопли гибнущих людей, лязг мечей и свист стрел; он еще переживал кровавую драму войны - самой страшной из всех, что он видел за свою долгую жизнь, потому что в этот раз война пришла в сам Рим. Турн еще не утолил свой гнев, разбив этрусков. Кроме того, он был ранен в грудь и в шею, раны были достаточно глубоки и, даже промытые и перевязанные, причиняли ему боль, что вряд ли могло сейчас его смягчить.
Но, взглянув на Арунса, царь сделал знак страже освободить его.
- Он не раб и не пленник, чтобы стоять связанным перед равными себе. Обвиняемый знатного рода должен выслушать свой приговор свободным.
Арунс почувствовал удивительную легкость, когда цепи с грохотом упали к его ногам, и расправил затекшие плечи. Но на душе при этом легче не становилось. Он поискал взглядом царицу Эмилию, но ее не было - ни рядом с мужем, ни среди собравшихся, хотя там присутствовало немало женщин. Оглядев зал, Арунс увидел Альбину - она вместе со своей матерью сидела, застыв, точно мраморная статуя; обе они заранее надели траур, не сомневаясь в исходе, когда меч правосудия упадет и на их семью. Потом он увидел Амальтею, супругу Виргиния Руфа, именно на нее почему-то обратил внимание, думая о приемной матери. До сих пор остававшаяся пышной красавицей, несмотря на трудную молодость и множество детей, она теперь в одночасье постарела, осунулась и, не стыдясь никого, плакала, закрыв лицо руками - урожденной гречанке трудно было даже в миг своего величайшего горя соблюдать суровые римские обычаи. Впрочем, никто не решился осудить ее - все знали, что двое ее сыновей погибли, сражаясь за этрусков, а самый старший сын ждет казни вслед за Арунсом. Виргиний обнимал жену дрожащими руками, страдая не только из-за страшной судьбы сыновей. но и потому что его Амальтее, которую он после двадцати лет супружества продолжал любить как в первый день, тоже приходится пережить это. А ведь они так мечтали прожить остаток дней в мире и благополучии, наслаждаясь по-прежнему кажущимся им невероятным подарком судьбы счастьем, похожим на прекрасный сон. Вот и довелось от него очнуться...
- Арунс Тарквиний, обвиняемый в государственной измене, ты признаешь свою вину? - грозно вопросил Турн, поднявшись с трона; не мог он сегодня оставаться бесстрастным судьей.
Все присутствующие в буквальном смысле навострили уши, ожидая, что ответит подсудимый.
- Да, - тихо, но четким голосом произнес Арунс. - Признаю.
- Правда ли, что ты заключил договор с этрусками, обещавшими тебе помочь захватить Рим? Действительно ли ты собирался открыть им подземный ход, чтобы они застали нам врасплох спящими? Сражался ли ты сам, вместе с ними убивая своих сограждан? - допрашивал Турн со все сильнее разгорающимся гневом, хоть и без того, конечно, знал ответы.
- Да, - отвечал Арунс на все вопросы тем же тоном.
- Какой же кары ты считаешь себя достойным? - прорычал Турн.
Бывший воспитанник впервые поглядел в изуродованное лицо царя без привычных с детства ужаса и отвращения, хоть теперь-то, по крайней мере, для ужаса у него было вполне достаточно оснований. Но, видимо, ощущение скорой и неизбежной казни вытравило в нем все чувства, включая и страх; на самом деле, какой смысл бояться того, что в любом случае вот-вот случится, и нет надежды на спасение?
- Любой, какую ты выберешь для меня, царь, - произнес он устало.
Турн взглянул на обвиняемого с удивлением; видимо, он не ждал такого ответа. Ему тоже вспоминался сегодня другой суд, случившийся много лет назад. Он старался быть справедливым, ни в чем не уподобляться давно поверженному врагу, который все-таки смог из могилы нанести ему ответный удар. Стискивая зубы от ярости, он вспоминал обещание, которое дал Эмилии. Она умрет, если он нарушит его. Но неужели мальчишка все-таки осознал что-то, хоть и поздно? Или лжет, надеясь выкрутиться? Арпин говорил, что нет...
- Ты хочешь что-то сказать напоследок? - резким тоном спросил он у Арунса, однако пока что не объявляя никакого приговора.